Я от страха схватила, что под руку попалось, в ведьму кинула – оказался то отрез кружев франгалианских, белых, как кипень. Накрыли кружева старуху, ну чисто невеста. Злодейка на руки свои морщинистые под кружевами посмотрела и давай хохотать – а я, пока отвлеклась ведьма, поводья дергаю. Но не идут лошадки, будто каменные стоят.
Ведьма смеялась-смеялась, да вдруг как захрипит! Руки с пальцами крючковатыми вперед вытянула, зашипела что-то: потекла от батюшки к ней удача золотой пыльцой. Но не успела старуха ее поймать – рухнула, в корчах забилась да и померла там же. Пересмеялась.
Тут же лошадки заржали жалобно и в сторону от бабки пошли, еле их я вытянула, чтобы на тракт вернулись. Там же, на дороге, обложили охранники ведьму хворостом и сожгли, а пепел собрали и в реку выбросили – чтобы и духу проклятого на этой земле больше не было!
Вернулись мы домой. Только батюшка все спит и спит, и просыпаться не собирается.
Достала я тогда из сундука с подарками Кащеевыми блюдце с золотой каемочкой, яблоко в саду поспелее сорвала, о сарафан его вытерла и покатила ладонью по блюду, приговаривая:
– Покажи, блюдце, сестрицу мою, Аленушку! Покажи, блюдце, Аленушку!
Катала так, катала, пока не заклубился на дне блюдца туман и не показалась в нем Алена. Тут я ей все и рассказала, и ее с Кащеем на помощь призвала. Оставили они детишек с мамками-няньками, и мигом к нам перенеслись.
Долго смотрел Кащей отца, заклинанья над ним тайные шептал, руками водил. Ночь бился, а к утру вздохнул и головой покачал.
– Я, – говорит, – вижу, что проклятье на нем черное, сонное, путами по рукам-ногам связало, проснуться не дает. Да не снять мне его, ведьма своей смертью его закрепила, вечным сделало. Пока не иссохнет Яков Силыч и не умрет, не спадет проклятье.
Мы с Аленой уж и плакать устали – сидим, обнимаемся, с горя с утра вареников с вишней налепили, так под слезы почти все вареники уже съели.
– Неужели сделать ничего нельзя? – спрашиваю я, носом хлюпая. – Столько чародеев в трех мирах, и никто помочь не сможет?
Задумался Кащей, начал шагать туда-сюда, да вдруг в змея огромного превратился, по кругу пополз. Я от страха на лавку забралась, а Алена смеется, за руку меня вниз тянет.
– Думать ему так сподручнее, – объяснила, – я и не пугаюсь уже, привыкла.
Я посмотрела-посмотрела.
– Понятно, – говорю, – что сподручнее, у него в таком виде башка в пять раз человеческой больше. Это ж в пять раз больше мыслей умных помещается!
Пока Кащей змеиной головой думал, мы еще вареников налепили, с творогом, да так увлеклись, что и напевать стали. Сварили, на стол поставили, посуду пошли мыть. Хорошая работа завсегда горе прогоняет, легче делает.
– Надумал я, – вдруг раздался голос Кащея. Он обратно оборотился и уже вареник в рот засунул, жмурясь от удовольствия. И отвлекся, конечно, чтобы сестру похвалить. – С трех миров у меня в царском тереме повара, а лучше жены никто не готовит!
– Муж мой, видать, из полоза в соловушку перекинулся, – фыркнула Алена, – как поет!
Но видела я, что приятно ей, да и кому не приятно бы было?
– А что надумал-то, Кащей Чудинович? – поторопила я.
– Есть чародей один, – сказал он хмуро, – на острове большом Гран-Притании. Нраву тяжелого, кровной волшбой занимается, в любого зверя может оборачиваться, все растения по именам знает и волшебные зелья варит.
Я как про землю гранпританскую услышала, и про нрав поганый, поинтересовалась с предчувствием нехорошим:
– Не Мерлином ли его зовут, Кащей Чудинович?
– Мерлином, – удивился царь подземный. – Ты откуда про него знаешь, Марья?
Вздохнула я, и все им рассказала – и про сватовство, и про то, как обидел он меня.
– Он это, он, – подтвердил Кащей, – глаз зеленый у него от деда, волшебника, а черный – от девы озерной. Им он проклятия видеть может. Слыхал я, что удалось сварить ему зелье чудесное, семь капель которого любое проклятье снимает. Десять лет он над ним бился, еще когда мы с ним в одном юниверситетусе волшбу изучали у чародея Ибн Хоттаба.
– Так, может, отдаст тебе по старой дружбе? – обрадовалась Алена. – Или хотя бы продаст?
Кащей головой покачал.
– Говорю же, характер препоганый, да и в ссоре мы с юниверситетских пор. Дружили мы крепко, но и соперничали, спорили по мелочи всякой. А потом разошлись пути наши. Чванлив уж больно оказался, а уж гордыни-то до небес.
– Кого-то я узнаю, – прошептала Алена смешливо, а когда муж взглянул на нее, рот зажала. – Ой, молчу, молчу! А что ж вы не поделили-то?
Царь подземный взгляд отвел и бурчит:
– А тебе того, любимая жена моя, знать не надобно.
– Бабу какую-то! – догадалась Алена. – Ах вы ж… И что? Его выбрала?
– Да какое-там, – хохотнул царь, – к Тритону женой ушла.
– Утопла, что ли? – шепотом уточнила я.
– Жива, – отмахнулся Кащей. – На острове Атлантида живет, жемчуга носит, детей Тритону рожает. Он тоже разнообразие любит, не только мавок да русалок морских привечает.
– Это кто тут еще разнообразие любит? – сурово поднялась с лавки Алена.
– Я, но только в яствах, которыми ты меня угощаешь, – обнял ее Кащей, и я чуть не прослезилась. – Так что не отдаст добром мне зелье Мерлин, и в замок свой не пустит. Поссорились мы, по молодости и горячности слов друг другу злых наговорили, а потом отец мой и брат старший в битве с великанами погибли, вот и пришлось мне из юниверситетуса уходить, корону примерять. Так и не помирились. Разве что, – задумался Кащей, – послать бояр и волшебников моих к нему с подарками и вестью, что долг я хочу вернуть? Есть в сокровищнице моей яйцо жар-птицы, найти его труднее, чем туман сетью поймать. Не устоит он, согласится!
Зачаровал Кащей батюшку так, чтобы семь седьмиц ему как одна ночь пролетела, без еды, питья и нужд прочих. А пройдет семь седьмиц – и умрет он, если проклятие не снимем.
Позвали меня родные к себе – негоже мол, Марья, тебе одной оставаться, а с батюшкой под чарами не случится ничего.
– Не одна я, – говорю, – челядь батюшкина есть, и за ними пригляд нужен, да и дружина верная тут сидит, охраняет. Не случится со мной ничего, не волнуйся, Кащей Чудинович. Ты иди, иди, не тревожься за меня, поскорее посольство отправляй, чтобы проклятье снять.
Ушли они с Аленой в царство подземное, к деткам да делам царским своим. Алена на прощание меня обняла, батюшку поцеловала. Я плачу, а ему хоть бы что – лежит, сопит во сне и даже всхрапывает, как богатырский конь. Хоть кому-то сейчас хорошо и спокойно.
Глава 3
Неделю я проходила в тоске глухой и слезах. Все делаю как раньше: по воду хожу, лошадям корма даю, обед варю, ковры тку, вышиваю, а на душе с каждым днем все тяжелее. Соседи мимо ходят, шепчутся, что кончилась удача-то Якова Силыча. И хоть батюшку в селе уважали, но все больше стали дом наш обходить, а меня на улице встретят – так на другую сторону переходят. А вдруг заразно это, проклятье, вдруг и они удачу потеряют?
Одна радость – как разошлась весть, что батюшка под проклятье ведьмино попал, и женихи попропадали. Раньше-то один через ворота заглядывает, другой стучит, третий воды испить попросит, а теперь тишь да благодать.
Через семь дней снова явились в терем наш Кащей с Аленой. Кащей злой, громы и молнии мечет, а Алена его успокаивающе по плечу гладит.
– Отказался он бояр моих и волшебников на земли свои пускать, – наконец, проговорил Кащей. – Те только к его замку направились, как срослись перед ними деревья, сучьями переплелись, и ворон громадный навстречу вылетел. «Никогда!» трижды прокаркал и обратно улетел. Говорю же, поганый у Мерлина нрав, и слуги поганые. Уж и птицей к нему долететь пытались – а напали вороны, отогнали, и лесным зверем добраться – нечисть лесная чуть не разорвала, и через зерцало волшебное дозваться, так зеркало то кукиш показало и трещинами пошло.
– Злопамятный он, видно, сильно, – вздохнула я тяжело, шутки свои вспоминая.
– Я оскорбление проглотил, вторично послал бояр моих с посольством и дарами, так он бояр хоть в замок и пустил, но в лягушек превратил и обратно мне в сундуке хрустальном, водой заполненном, прислал. Еле я их расколдовал.
– Так что же нам делать, как батюшку выручать? – всхлипнула Алена. – Может, мне с посольством съездить? Не злодей же он жене мужней, матери двоих детей, «никогда» кричать и в лягуху обращать!
– Не пущу я тебя, – отказался Кащей зло, – не по рангу моей жене, царице подземной, на поклон к колдунишкам мелким ходить!
Алена рот открыла, на лицо непреклонное мужа посмотрела и закрыла со вздохом.
– Я просить пойду, – сказала я глухо, – по глупости моей ведьма батюшку околдовала, мне его и выручать. Попрошусь в услужение к колдуну, за зелье, сколько запросит, отработаю. Только надо мне, Кащей Чудинович, внешность поменять. А то узнает и точно на порог не пустит: обиделся он сильно на шутки мои при сватовстве. А если будет лицо другое, так, может, удастся зелье у него выпросить.
– Да что ты, Марьюшка, – ахнула Алена, – куда ты одна пойдешь?
– Опасно в лесах тех, – Кащей на меня так оценивающе поглядел, – зверей вокруг его замка много диких, охраняет границы нечисть всякая, а в лесу дремучем год блуждать можно и к людям не выйти. Хитростью к нему проникать придется.
– Я, может, и не хитра сильно, – твержу упрямо, – но в лесу мы с Аленой сызмальства бродим. Не может быть, чтобы и там ни тропиночки, ни таеночки к его замку не было. От зверей на дереве спрячусь, а нечисть угощеньем задобрить можно, а то и на помощь призвать.
Говорю, а у самой поджилки трясутся: куда ты пойдешь, Марья, да ты на дерево-то забраться не успеешь, волка увидишь и сомлеешь от страха!
Алена посмотрела на меня, видит, что бесполезно отговаривать, и только головой покачала.
– Страшно мне отпускать тебя, Марья, но, видно, делать нечего. Даст Бог, так получится у тебя то, что у волшебников и бояр не вышло.
Кащей гребень мой деревянный взял, что-то над ним пошептал и мне протянул.
– На, – говорит, – воткни в волосы, да смотри, не вынимай. Поменяет облик он тебе так, что никто узнать не сможет.
Я гребень над косой воткнула, к зеркалу подбежала – смотрит на меня из зеркала девка белобрысая с носом-картошкой и губами как вареники, сама тощая, глаза серые, брови-ресницы белые. Точно никто не узнает!
– Вот тебе еще подарок, – Кащей мне фигурку коня деревянную на бечевке протянул. – Надень на шею оберег этот. Им ты коня подземного из конюшен моих царских вызвать сможешь. Сейчас донесет тебя конь-огонь до границ леса Мерлина. До замка не сможет – вороны колдуна его мигом приметят и днем, и ночью. Живет у границы леса ведьма одна, нашим Ягам родственница. Скажешь, что я тебя надоумил, не обидит она тебя. А если службу сослужишь ей, глядишь, и поможет на земли колдуна проникнуть. Не любит она Мерлина больше, чем гостей незваных, говорит, глумлив сильно. А если встанет тебе нужда домой вернуться, трижды вокруг себя обернись и трижды ногой топни. И скажи «Стань передо мной, как лист перед травой». Конь перед тобой и появится.
Собрала я котомку, как в лес обычно мы с Аленой собирали: хлеб-соль, кремень и огниво, леденцов на палочках, лент да бус ярких – нечисть задабривать. Рубаху сменную взяла – путь-то длинный, – нож острый на пояс повесила.
Алену обняла, батюшку поцеловала, Кащею спасибо сказала. Повернулась трижды вокруг себя, ногой топнула, как Кащей велел, слова заветные сказала, и появился передо мной конь-огонь. Я со страху глаза зажмурила, на него вскочила – а конь как прыгнет в воздух! И понес меня над полями, над лесами, вслед за солнышком.
Я поначалу-то боялась, а затем любопытство пересилило, и вниз смотреть стала.
И вижу – остров большой за морем, а на одном краю того острова лес дремучий растет. Лежат среди леса луга, озеро большое блестит, и на берегу его стоит замок высокий белый, стеной огражденный, с высоты совсем маленьким кажется, с ладонь мою.
Опустил меня конь-огонь далеко от замка в лесу дремучем, у избушки малой. Избушка та ровно как у наших бабок-ежек на лапах посреди поляны стоит. Только лапы не куриные, а гусячьи, с перепонками. И у избушки, смотрю, гуси-лебеди пасутся, в пруду плещутся, гогочут, и их тут видимо-невидимо.
Сошла с коня, он снова деревянным оберегом стал, и я его на шею себе повесила. Пошла к избушке – гуси мне дорогу заступают, шипят, щипаются, да я привычная – сорвала прут длинный и разогнала их. Вокруг избушки частокол стоит, а на частоколе черепа сушатся, человеческие и звериные, а у избушки ступы вверх донышками расположились – разные, а красивые какие! Одна красная лаковая, ровно как сапоги у батюшки праздничные, другая – в узорах восточных, хитрых, третья кружевом обшита.
– Повернись, – кричу, – избушка, ко мне передом, к лесу задом!
Повернулась избушка со скрипом, оханьем и кряканьем. Поднялась я по крыльцу ветхому, в дверь постучалась, в окна грязные заглянула:
– Эй, хозяйка, есть дома?
Вздрогнула: на подоконник изнутри котяра большой вспрыгнул, да как замяукает истошно!
Я еще покричала, покричала. Дверь толкнула – и открылась она. А там! В паутине все, ветки какие-то под потолком висят, нетопыри да бабочки мохнатые потолок и стены облепили. На столе в горшках то ли тесто, то ли похлебка булькает, по запаху так забродила уж давно. Печь сажей покрыта, и нет хозяйки!
– И неудивительно, – под нос себе бурчу, – я бы тоже в грязи такой жить не стала. Ну что, – у кота спрашиваю, – когда хозяйка-то твоя прибудет?
А кот только шипит и лапой с когтями меня поймать норовит.
Походила я туда-сюда у дома, побродила, от гусей отбиваясь. Как, думаю, ведьму умилостивить, чтобы помочь мне согласилась?
Еще раз на грязные окна избушки посмотрела и обрадовалась:
– Так я ей порядок наведу, ужин приготовлю, печь истоплю, вот она меня и наградит!
Набрала я в лохань из колодца воды, в сундуке каких-то лоскутов цветных нашла, и давай там все вымывать! Нетопырей прогнала, бабочек выпустила, паутину собрала и с пауками во двор вынесла. Окна отдраила, из горшков все повыбрасывала и новое тесто поставила из муки, в ларе найденной. Печь растопила, полы помыла. Десять раз с ведром туда-сюда к колодцу бегала, и каждый раз гуси противные меня за ноги-руки щипали, синяки ставили.
Уж я их уговаривала!
– Для хозяйки вашей стараюсь, – говорю, – смотрите, как чисто стало!
А гуси еще пуще щиплются! Особенно два злющих попалось, до крови меня защипали. Так я от одного отмахнулась полным ведром, по башке попала, он бряк – и помер. А остальные от меня с гоготом прочь бросились.
Постояла я с гусем убиенным в руке, повздыхала… но не пропадать же добру? Ощипала его, обсмолила, приправами какими-то найденными в шкатулках обсыпала и в печь запекаться к хлебу поставила.
Ночь уже наступила, зажгла я свечи, в сундуке найденные. Странные, черные, со знаками непонятными, ну так кто тех бабок-ежек знает? Я тружусь, а кот все под ноги мне бросается и мяукает истошно.
Закончила я дела наконец, стол накрыла, сижу, хозяйку жду. А хлеб и гусь так пахнут вкусно! Я слюну глотала-глотала, да не выдержала, ножку жирную гусячью оторвала и крылышко, да кусочек хлеба отрезала. Ах, хорош хлеб оказался, да и гусь мягкий, будто халвой да пряниками всю жизнь питался! И приправы вкусные!
– Вот дура-де-е-евка! – вдруг слышу, говорит кто-то. Оборачиваюсь, а то кот! – Вот Яга приле-е-етит, не сносить тебе головы!
Я от страха как завизжу! Кот уши лапами зажал, глаза зажмурил.
– Что орешь, блаженная, – шипит, – как банши, будто понимаешь, что я говорю?
Я только вспомнить попыталась, не было ли среди приправ, которыми я гуся обсыпала, мухоморов толченых, как затряслась избушка, затанцевала. Загудело в небесах, засвистело. Гляжу в окошко вымытое – а на поляну, месяцем ярким освещенную, ступа приземляется золотая, словно карета царская. Вышла из нее баба моложавая, красивая, в платье, в котором и царевне надеть не стыдно будет. Лицо молодое у ведьмы, брови черные, а волосы седые в прическу искусную подняты.
– Так-так, – говорит Яга громко, – чую, человеческим духом пахнет. Гости, видно, у меня.
И в окно, из которого я выглядывала, как зыркнет! А глаза ее зеленым как полыхнут, и у меня по спине словно льдом посыпало.
– Незваные, – добавила хозяйка грозно.
Коленки у меня затряслись, и я нырк за печку! Там тепло, тесно, мыши шебуршатся весело. И кот тут как тут, сверху прыгнул.
– Найде-е-т, – мяучит, – тебя, дура-де-еевка, куда залезла? Уж я мяукал тебе, мяукал…
– Ты бы лучше мышей ловил, чем меня учил, – огрызнулась я и дальше за печку протиснулась. А сама голову повернула и на дверь смотрю, подглядываю. Ничему-то меня жизнь не учит!
