– А у самого в отряде маэв. – Рух кивнул на сидящего в стороне от остальных бойцов нечеловека. – Он или она?
Маэвы, а по-людски мавки, самое крупное нечеловеческое племя в новгородских лесах. Высокие, неимоверно худые, с зеленовато-коричневой кожей, маслянистыми, похожими на корни волосами цвета подсохшего мха и узкими лицами, словно грубо вытесанными топором из соснового пня, с резко очерченными скулами и подбородком, носом, похожим на клюв, и желтыми, кошачьими глазищами. И еще один приметный штришок – кожа на спинах мавок прозрачная, на студень похожая, через тот студень все внутренности и кости видать. Женщины и мужчины маэвов внешне почти неотличимы, пока не снимешь одежд. Тогда все признаки живородящих и млекопитающих оказывались налицо. Век маэва недолог, ребенок, едва выпав из мамкиной норки, почти сразу поднимался на ножки, к году развитием был с пятилетнего человека, к пятнадцати достигал зрелости, а к тридцати встречал глубокую старость. Настоящие дети леса, они не строили городов, не имели искусств и ремесел, жили племенами и верили в странных и страшных богов.
– Это Ситул, – пояснил сотник. – Третий год с нами, хороший парень. Изгнан своими и к смерти приговорен. За какие грехи – не говорит, а никто и не спрашивал. Мы как раз ехали, глядим, на поляне человек к дереву привязан, а рядом нора муравьев-живорезов. Тварюшки ему уже ноги обгрызли до самых костей, а он ни звука, стоит, смотрит на нас. Пригляделись – маэв. Нехристи, хер ли с них взять? Ни своих, ни чужих не жалеют. Мурашей огнем отогнали, сняли его. Ничего, выжил, мясо обратно наросло, так к нам и пристал. В лесах местных ориентируется, как я под юбкой у любимой жены, след лучше любой собаки берет.
Рух задумчиво посмотрел на маэва. Нелюдь сидел, похожий на деревянную статую, красивый необычной, дикой и уродливой красотой, сложив тоненькие руки на острых коленях и устремив ничего не выражающий взгляд на расстилающийся под горой океан зеленых вершин. Отпрыск древнего народа, волею судьбы вынужденный служить извечному, заклятому врагу. Среди маэвов не было единства, их миром правила кровная месть, они постоянно грызлись между собой, целыми родами поступая на службу к людям. Хитрый, жестокий и гордый народ. Народ без прошлого и без будущего.
– Ты ему доверяешь? – спросил Бучила.
– Я видел, как он убивает своих. – Захар отпил вина. – Видел, как выполняет приказы. Видел, как сражается рядом со мной. Однажды он спас мне жизнь. Нет, я не доверяю ему.
– Понимаю, – кивнул Рух. От маэвов можно ожидать всего чего угодно. Маэвы славились непредсказуемостью, никогда не ясно, что взбредет им в башку. – Думаешь, нелюди разорили Торошинку?
– Не знаю, – отозвался Захар. – Но непременно выясню. И ты со мною пойдешь.
– Я-то с хера? – удивился Рух.
– Нужен мне дока во всяких говенных делах. – Захар улыбнулся, и лучше бы он этого не делал. – Власть новгородская разрешает мне любого на службу брать и пользовать в свое удовольствие, хоть свинопаса грязного, хоть Заступу, хоть дворянина со всеми потрохами. Вот тебе, значит, и не свезло.
– Сука ты, сотник, – вздохнул Бучила. Деваться было некуда, против властей не попрешь, со свету в два счета сживут, взвоешь так, что не приведи Господь Бог.
Стоял жаркий день, солнце пекло, гудели пчелы, с реки доносились веселые крики баб, стиравших белье. Стаи голодного воронья слетались к пепелищу Торошинки, кружили хлопьями сажи и пели свои погребальные песни в сладком предчувствии крови и мяса и взмывали в небеса, испуганные ужасом, затаившимся в окрестных лесах.
Глава 2
Почта приходит вовремя
Рух трясся на пегой кобыле, проклиная на чем свет стоит Захара Безноса, Лесную стражу, сраную Торошинку и тот день, когда народился на свет. Родной балахон пришлось сменить на одежку, больше подходившую для увеселительных прогулок верхом – камзол черного сукна, высокие сапоги и плащ с капюшоном. На рожу натянул плотную маску, какие носят всадники от пыли и грязи. С виду натуральный странствующий инкогнито дворянин. Завзятым наездником Бучила никогда не бывал и теперь горько жалел, не истребовав себе самую завалящую телегу. Лошадь стоически вынесла упыря, немножко побеспокоилась и смирилась, перебирая тонкими ногами с распухшими бабками. За несколько часов задницу стер до костей, внутренняя сторона бедер пылала огнем. Пейзажи тянулись однообразные – угрюмые чащи, светлые перелески, поля от края до края да редкие селения, отгородившиеся от мира тыном и рвом. Работавшие крестьяне замирали и провожали всадников долгими взглядами. Попадавшиеся навстречу повозки спешно съезжали к обочине, извозчики перешептывались и, узнав Лесную стражу, успокаивались, пряча взведенные самострелы в солому. У моста через неприметную речку, где поили лошадей и разминали затекшие ноги, их нагнал одинокий всадник, несущийся во весь опор на храпящем коне. Молоденький, лет шестнадцати, безусый парень осадил скакуна и крикнул ломким, взволнованным тенорком:
– Нарочный республиканской почтовой службы Алексей Бахтин. Уступите дорогу и назовите себя!
– Лесная стража, – отозвался Захар. – Третья сотня четвертого егерского полка.
– «Волчьи головы»? – Гонец немного расслабился. – А я смотрю, кто-то мост перекрыл, вдруг, думаю, бандюки.
– Испугался? – подначил страж с черной повязкой на правом глазу.
– Нарочные республиканской почтовой службы ничего не боятся, – по буквам отбарабанил юнец. – Не будь у меня срочного дела, я бы воспринял это как оскорбление.
– Так восприми. – Одноглазый сплюнул на землю.
– Уймись, Чекан, – приказал Захар. – Куда торопишься, парень? Ночь близится.
– У меня срочная депеша в Пелевский гарнизон. – С ног до головы покрытый пылью гонец облизнул пересохшие губы. – Через три версты село Щукино, там почтовый пункт, сменю коня и дальше поеду.
– Так нам по пути, давай с нами, – предложил сотник.
– Можно и с вами, – нехотя согласился гонец, взглянув на заходящее солнце. Конь под ним дышал тяжело, поводя покрытыми мыльной пеной боками.
Кавалькада продолжила путь, Бучила с интересом разглядывал покрытую белыми солевыми пятнами спину гонца. Вот работенка, маму ети, не приведи Господь Бог. Одному нестись сломя голову по лесным дорогам, кишащим нечистью и лихими людьми. На зашифрованное письмо не покусятся, конечно, но жизнь человеческая – копейка по нынешним временам, за кусок хлеба убьют, а тут камзол, оружие, шляпа, лошадь и сапоги. Гонцов оберегает закон, смертью карающий всякого посмевшего покуситься на почтаря, да только закон этот не действует в болотах и чащах. Там закон свой, закон темной ночи, черного умысла и топора. Нечисти законы и вовсе не писаны. Сколько нарочных пропадают каждый год без следа? Поэтому и набирают мальчишек, эти еще не понимают, как устроена жизнь, подвигами, опасностью грезят, сам черт им не брат. Ни разу за долгий свой век не видел Рух гонца преклонного возраста. Быстро скачут, быстро живут.
Почтовый что-то доверительно шептал Захару, наклонившись в седле. Сотник слушал и кивал. Бучилу на совещание не позвали, а он не обиделся, меньше знаешь, крепче спишь. Догнал неспешно едущего в сторонке маэва и поздоровался из чистого любопытства:
– Вечер добрый.
– Всех благ, виаранатэш, – маэв не повернул головы, голос был тих и скрипуч, словно мертвые ветки терлись в лесу.
– Виарачего? – не понял Бучила.
– Пожелание хорошей дороги, на моем языке.
– Вроде как мне мимо тебя клятовать?
– Каждый понимает по-своему. – Маэв остался бесстрастен. – Я дитя Леса, ты дитя могильных червей, о чем нам говорить?
– Ну о погоде, о бабах, – смутился Рух.
– Погода отличная, бабы у меня нет.
– Ну, видишь, сколько у нас общего?
– А еще две руки, две ноги и голова, почти братья. – Гримасу маэва можно было с большой натяжкой принять за улыбку.
– Тебя Ситулом зовут? – Бучила решил не отступать, несмотря на холодный прием.
– Да.
– А я Рух, Рух Бучила.
– Знаю. Так что тебе нужно, Тот-кто-не живет?
– Скучно, – признался Рух. – Смотрю, ты один, я тоже один.
– Я не по этой части, прости.
– Сука ты, маэв. – Бучила фыркнул и придержал коня, пропуская ехидного маэва вперед. Ситул не обернулся и не изменился в лице, сидя в седле прямой, как стрела. Белесо-коричневые волосы собраны в лоснящуюся косу и переплетены кожаными шнурками, виски выбриты, открывая затейливую вязь вытатуированных узоров. Если маэв собрал волосы, значит, он вступил на путь воина. Корчит из себя бог весть чего. В этом все маэвы похожи, Бучила одно время водил подобие дружбы с Наэром, вождем племени, обитающего в лесах западнее Нелюдова. Ну как дружил, услуга за услугу, дашь на дашь, искренние рукопожатие и страх повернуться спиной. Договорились о выгоде, Наэр допускал людей в свои леса, богатые грибом и черникой, получая взамен сто пудов ржи, три десятиведерных бочки пива, пятьдесят сажен сукна и всякой мелочи без всякого счета. Неделю было спокойно, а потом разом пропали четыре бабы и два мужика. Ни косточки, ни волоска не нашли. Наэр выслушал претензии Руха, посмотрел куда-то мимо него в пустоту, сказал: «Лес взял, кто я против него?», и ушел. Больше Бучила дел с маэвами не имел и другим не советовал. Хер поймешь, чего у них на уме.
Дорога виляла разбитыми колеями, чувствовалось приближение большого человеческого жилья. По обочинам спешили припозднившиеся путники, тащились телеги, груженные дровами, битой птицей и свиными тушами, в глубине тучных полей чернели крыши крохотных хуторов. Серый бугор, показавшийся впереди, распался кубиками домов. Щукино, богатое купеческое село, разжиревшее на лесе, меде и воске. Три церкви, два кабака, постоялый двор, почта и бордель с гулящими девками. Красивая жизнь. Такому селу и Заступа не нужен, своими силами отобьет любую беду.
– Стоять, кто такие? – Воротник, крупный детина с одутловатым лицом, предупредительно вытянул руку, вальяжно опираясь на жуткого вида бердыш. Трое его товарищей посматривали на конных оценивающе. Открытые ворота были перегорожены легкими рогатками с шипами и православным крестом. С наскоку ни татям, ни тварям нечистым не взять. В теньке били хвостами и порыкивали на Руха два сторожевых кобеля.
– Лесная стража. – Захар обнажил шею, давая рассмотреть волчью башку. – С нами нарочный почтарь с донесением и нелюдовский Заступа Бучила. Под мое слово.
– Добро. – Страж кивком велел своим убрать рогатки с пути. – Милости просим. – И когда Захар тронул коня, с надеждой спросил: – Надолго к нам?
– Одна ночь, – отозвался Безнос.
– Понятно. – Страж помрачнел.
– Случилось чего?
– У Кузьмы в «Медведе» заселились обормоты какие-то, – понизил голос стражник. – Вроде тихо себя ведут, да веет недобрым от них.
– Что за народ? – приостановился Захар.
– Продажники, – сообщил страж. – Шестеро их, сказали, в Бежецк идут, работу искать. А знамо, как они ищут, чуть чего, головы полетят.
– Приглядимся. – Захар въехал в Щукино.
– Эй, рыло немытое, – окликнул стража Чекан. – Шестерых испужались? На клят вас держат таких?
Мужик раскрыл было рот, но промолчал. Бучила, проезжая ворота, ощутил беспокойство и неприятное покалывание в затылке. Поганое чувство, будто стоишь голым под обличающим взглядом толпы. В нишах воротных башен он заметил иконы в богатых окладах. Дополнительная предосторожность против особливо изворотливой нечисти. Псов и людей можно и обмануть, но не святых. Если чуть задержаться, жуткая боль скрутит винтом, оттого каждого гостя просят замереть в воротах, под пристальным взглядом потемневших от времени образов. Руху на этот раз повезло оказаться среди Лесной стражи и неприятной проверочки избежать. Щукино встретило печным дымом, звоном металла и пением петухов. Соседнюю улицу запрудили спешащие на вечернюю дойку коровы, сочно щелкал кнут пастуха, слышались озорные матюки.
– Благодарю за компанию, сотник, – отсалютовал гонец, разворачивая жеребца. – Я на почту, туда и обратно, встречаемся в «Медведе»!
Он лихо гикнул и исчез в узком и грязном проулке.
Окраинные покосившиеся избушки сменились просторными теремами, с лавками на первом этаже и купеческим жильем на втором. Под копытами застучала дощатая мостовая, они проехали мимо церкви, свернули направо и уперлись в постоялый двор под вывеской «Медведь», с мастерски нарисованной мордой лесного хозяина. Двор был запружен подъехавшим обозом, ржали лошади, суетились люди.
– Местов нет! – крикнул пробегавший мимо слуга с соломой, запутавшейся в растрепанных волосах.
Захар, словно не слыша, спрыгнул с коня. Рух спустился осторожненько, суставы скрипели и постанывали, отвыкнув от твердой земли.
– Чекан, Ситул, Бучила, идем глянем, чем кормят, – распорядился Безнос. – А вы, ребята, как лошадок устроите, догоняйте, а то без вас начнем.
– Куда прете, забито все, – буркнул маячащий на входе краснорожий детина и, рассмотрев татуировки волчьих голов, тут же расплылся в щербатой улыбке. – Ба, лесники, добро пожаловать! – Он отступил, перехватив за шкиряк попытавшегося прошмыгнуть мимо пропитого мужичка. – Куда лезешь, шушера? Сказано, под завязку! Пшел! Входите, входите, дорогие гости. Эй, Венька, проводи!
Пьянчужка получил пинка под зад и рухнул в вымешанную навозную грязь. К ним подскочил парнишка с заискивающим лицом и открыл тяжелые двери.
– Прошу.
Нижний этаж постоялого двора занимал огромный, гудящий голосами и смехом, до отказа набитый народом обеденный зал. Под потолком вились струйки дыма, пахло потом, капустой, жареным мясом и пригорелым луком. Меж столов сновали взмокшие половые в белых рубахах, чудом не поскальзываясь в пивных лужах. Под ногами похрустывали куриные кости.
– Сюда пожалуйте. – Венька провел компанию в угол и полотенцем смахнул крошки с дубового, кривовато, но надежно сколоченного стола. – Чего изволите?
– А что есть? – прогудел из-под маски Захар.
– Борщ со сметаной, поджарка свиная с луком, каша пшенная, репа пареная, соленья. – Парень косился на сотника испуганно.
– Тащи борща и поджарки на четырнадцать изголодавшихся душ. – Захар глянул на Руха. – Ты ведь борщ ешь?
– Придется пожрать, – проворчал Бучила.
– И пива тащи, – вставил Чекан. – Немного. Пару бочонков для начала. Мы все ж на службе. А кровь у тебя есть человечья, в разлив?
– Чего? – Венька глупо захлопал глазами.
– Значит, нет? – расстроился Чекан. – Жаль. А с виду приличное заведение. Тогда свиной крови чашку, для нашего друга!
Рух одарил говоруна многозначительным взглядом.
– Будет исполнено. – Половой убежал, лавируя между хмельных посетителей.
Бучила прислонился к стене и оглядел полутемный зал, набитый купцами, обозниками, гуртовщиками и всяким прочим беспокойным людом, шатавшимся из конца в конец Новгородской республики по торговым, государственным и разбойным делам. Вместе с ним гостей любопытно разглядывал сидевший на потолочной балке одинокий и нечастный рыженький таракан. В противоположном углу с грохотом сдвигали чаши и вызывающе орали опасного вида молодчики, увешанные оружием. Видать, те самые продажники, про которых воротник предупреждал. Наемников всегда в новгородских землях было в достатке, республика щедро платила головорезам, соблазняя вольную братию золотом, добычей и бесконечной войной. Бучила сразу определил не местных по гортанному говору, смуглой коже и горбатым носам. Южане никак, сукины дети. Интересно, какого клята их сюда занесло? До этого Рух видел и белокурых свеев, и германских ландскнехтов в пестрых одеждах, и обряженных в шкуры и славящихся жестокостью диких литвинов. А вот южан как-то не доводилось. Неужели и правда дело идет к большой войне и новгородцы собирают все силы? Кто его знает…
Высоченный, поджарый наемник с ветвистым шрамом на правой щеке уловил на себе пристальный взгляд, мельком глянул на Руха, мазнул по остальным и отвернулся, пряча подленькую усмешку.
В дверях появился нарочный гонец Алешка Бахтин, высмотрел в многолюдстве новых знакомых, подошел неуверенной, дергающейся походкой человека, проведшего сутки в седле, рухнул на лавку и, слабо улыбнувшись, сказал:
– Посижу с вами немножко.
– Поспать тебе надо, парень, – по-отечески вздохнул Захар.
– Посплю, – кивнул Алешка. – Мне много не надо, а на место к утру надо поспеть, кровь из носу.
– На рассвете бы с нами поехал, – отозвался Захар. – До Сатеевки нам по пути, а это почитай полдороги. Все веселей.
– Спасибо, но у меня каждый час на счету. – Нарочный, морщась, словно от застарелой зубной боли, расстегнул туго затянутый пояс с рапирой и кинжалом, с рукоятью, отделанной серебром, и навершием в виде головы хищной птицы.
– Тебе видней, – не стал настаивать сотник.
– Ножичек у тебя, парень, интересный, – мотнул головой Чекан.
– Отцовский. – Алешка на пядь вытянул сверкнувшее лезвие и задвинул обратно. – Он служил в гвардии, погиб в битве при Коренево, мне два года было тогда.
– Здравия, гости дорогие. – Из чадного полумрака выкатился брюхатый коротышка. – Поклон Лесной страже, нашим защитникам и обережникам. Я Прокл Кузьмич, владелец сего скромного заведения. Вся выпивка за мой счет! Заказ у вас приняли?
– Приняли-приняли, – кивнул Захар. – Ты лучше скажи, хозяин, заночевать где есть у тебя?
– Найдем. – Кузьмич оживленно закивал. – Как не найти? Комната наверху для особых гостей, чисто, клопов почти нет. Сколько вас?
– Десяток да трое. Нарочный, ты с нами или на почте?
– С вами.
– Тогда четырнадцать.
– Ну… Тесновато будет… – развел руками Кузьмич.
– Ничего, мы люди привычные, – ухмыльнулся Захар.
– А с бабами у вас как? – сладко зажмурился Чекан.
– Баб? Баб отыщем, – понимающе захлопал глазами хозяин.
– Я те баб покажу, – погрозил пальцем сотник. – Еще раз срамную болезнь подхватишь, взашей погоню, своими руками срежу волчью башку.
– Да я не для себя, – побожился Чекан. – Для ребят. Вон для кутенка малого, он, поди, бабу живую не щупал еще. А, гонец?
