– Другие меняют, – усмехнулся сотник. Усмешка вышла жуткая. В одном из боев дикая мавка вцепилась тогда еще десятнику Лесной стражи в лицо, отхватив зубищами нос. Так Захар прозвище свое и получил. С тех пор на месте носа зияла неряшливая дыра, ниже бугрилась изуродованная верхняя губа, где среди сетки мелких шрамов клочьями прорастала седая щетина. Во время сиятельных инспекций из Новгорода сотника предусмотрительно отсылали с важным заданием подальше в леса, чтобы не нервировать впечатлительных особ, а на людях он предпочитал носить маску, закрывавшую лицо ниже глаз. По выслуге лет Захару полагалось лечение, врачи обещали сделать гипсовый нос лучше прежнего, но сотник отказывался, давно привыкнув к ужасному облику. Да и по службе уродство оказалось полезным, задержанные бандиты, едва оставшись с Захаром наедине, без всякого принуждения начинали сдавать подельников, скупщиков краденого и воровские берлоги.
– То другие, – фыркнул Бучила. – Другие, по слухам, овец украдкой сношают, всем теперь за правило брать? Но пиво в Торошинке отменное было, того не отнять.
– Кончилось пиво, – отозвался Захар. – В рапорте сказано, выгорела деревня, церковь и все девять дворов, остались головешки одни.
– Ну бывает, – пожал плечами Рух. – Одного в толк не возьму, зачем тебе я? Мало, что ли, горит деревень? В прошлом году вон Кашура сгорела, так никто не кликал меня.
– В Кашуре дети сарай подпалили, и вся деревня от него занялась. Там дело ясное. Клятенышей выпороли, деревню обратно поставили, дальше живут.
– А тут?
– А в Торошинке нет ни души. Люди, которые не дурные, как пожар начинается, из дома бегут, а тут нет никого, пропали, и все. Не могли же все взять и сгореть. Чуешь, чем пахнет?
– Дерьмом, – согласился Рух. Не бывает, чтобы деревня сгорела, а погорельцы развеялись словно дым. Обычно поубиваются люди, поплачут и начинают, помолясь, деревню на старом месте заново возводить. Кто в своем уме уйдет от родного очага и отцовских могил?
– Вот и я говорю, – понизил голос сотник. – Куда люди пропали? По переписи пятьдесят четыре души обоего пола, включая стариков и старух. Где они?
– Меня спрашиваешь? – удивился Бучила.
– Тебя. Вдруг подскажешь чего?
– Версии есть? – Рух выжидательно глянул поверх чаши с вином.
– Пятьсот тыщ, – фыркнул Захар. – Первая – сами сожгли деревню и ушли незнамо куда.
– Версия вполне ничего, – признался Бучила. – К примеру, в деревне могла вспыхнуть опасная лихоманка. Тогда не до сантиментов, бросай хозяйство, поджигай избу, детей в охапку и тикай как можно дальше и как можно быстрей. Но и тогда людишки бесследно не исчезают.
– Версия вторая – нападение московитов.
– Но сам ты в нее не веришь? – чутко уловил настроение сотника Рух.
– Не верю, но и отбрасывать не могу, – подтвердил Захар. – Граница не то чтобы рядом, но шайки с той стороны вторгаются чуть ли не каждый день, хотя прорывов не было с самой зимы.
– Проглядеть не могли?
– Могли, – признался сотник. – У нас под охраной сотни верст гарей, лесов и болот, перекрываем самые опасные участки, а в остальных армия проскочит, никто и не чухнется. Поэтому сбросить со счетов не могу. Да и нападение в московитском духе: налетели, деревню сожгли, людей и скотину угнали к себе. Варвары, что с них взять?
Рух задумался. Соседские набеги – обычное дело. Одинаково балуются обе, до кровавых слез друг в дружку влюбленные стороны. Граница прозрачна, чем и пользуются отряды лихих удальцов. Доподлинно известно, молодые новгородские дворяне всеми правдами и неправдами добиваются перевода на рубежи, где можно скрестить мечи со старым, исконным врагом. Горят деревни, горят поля, людишек угоняют в полон. Ничего необычного. Захар вон пылает праведным гневом, а у самого рыло в пушку, будто никогда не разорял сел на той стороне, не грабил и не насиловал баб. Нет ничего хуже тлеющей веками войны.
– А если падальщики? – спросил сотника Рух.
– Не похоже, – качнул Захар коротко стриженной головой.
– Они похищают людей.
– Еще как! Но чтобы падаль не оставляла следов? Скорее я с бабами блудить завяжу. В прошлом месяце напали на селишко возле Мстижского озера. Все пожгли, народ утащили в лес себе на прокорм, а стариков со старухами, которые идти не могли, развесили на дубах, размотав кишки от дерева к дереву, нам, Лесной страже, значит, подарок на память, чтобы знали, с кем дело имеем. Не, не они это, всем чем хочешь клянусь.
– Тогда нелюди? – высказал самую очевидную причину Рух. – Может, мавки за старое взялись?
– Вот тут может быть, – нахмурился Захар. – Эти в последнее время дюже шалят. За прошедший месяц три нападения, как с цепи сорвались, волчья сыть. Гоняем, а толку? Лес для них – родной дом. Постреляли лесорубов в Молчановом доле, оттрахали и перерезали богомолиц, шедших к Никольскому монастырю, угнали стадо возле Хотянинки, пастуха и подпаска суродовали, что страшно смотреть, парнишку мать родная не смогла опознать. Могли и Торошинку спалить, с них все станется, со сволочей.
Захар налился злобой, застарелая ненависть к нелюдям пошла от сотника упругой волной. Веками длилась эта кровавая, выматывающая души и ломающая судьбы вражда. Конца ей не было, но было начало. Первые славяне, пришедшие с закатного края в поисках земли и свободы, внезапно обнаружили, что местные леса давно и плотно населены угорскими племенами, а помимо них и нелюдью разной, истинными хозяевами бескрайних чащ и болот. Уживались сначала мирно, земли и дичи хватало на всех, всегда можно было договориться. Все изменилось достаточно быстро, часть исследователей придерживалась мнения, что связано это было с принятием славянами греческой веры. Факты утверждали обратное – в первые века православной церкви не было дела до нелюдей, своих хватало забот. Причина вспыхнувшей вражды крылась в другом: люди плодились, росли села и города, случилось неизбежное, они начали выжигать девственные леса и родовые святилища, осквернять могилы предков лесного народа и пускать намоленные дубы на стены храмов и крепостей. Начались стычки и набеги, переросшие в большую резню, разобщенные и малочисленные племена нелюдей были разбиты и изгнаны с исконных земель. Отныне здесь правил человек. Семена злобы упали в благодатную почву, и кровавый урожай разоренных деревень, убитых крестьян и сожженных монастырей Москва с Новгородом собирали поныне. Ненависть порождала лишь ненависть.
– А у самого в отряде маэв. – Рух кивнул на сидящего в стороне от остальных бойцов нечеловека. – Он или она?
Маэвы, а по-людски мавки, самое крупное нечеловеческое племя в новгородских лесах. Высокие, неимоверно худые, с зеленовато-коричневой кожей, маслянистыми, похожими на корни волосами цвета подсохшего мха и узкими лицами, словно грубо вытесанными топором из соснового пня, с резко очерченными скулами и подбородком, носом, похожим на клюв, и желтыми, кошачьими глазищами. И еще один приметный штришок – кожа на спинах мавок прозрачная, на студень похожая, через тот студень все внутренности и кости видать. Женщины и мужчины маэвов внешне почти неотличимы, пока не снимешь одежд. Тогда все признаки живородящих и млекопитающих оказывались налицо. Век маэва недолог, ребенок, едва выпав из мамкиной норки, почти сразу поднимался на ножки, к году развитием был с пятилетнего человека, к пятнадцати достигал зрелости, а к тридцати встречал глубокую старость. Настоящие дети леса, они не строили городов, не имели искусств и ремесел, жили племенами и верили в странных и страшных богов.
– Это Ситул, – пояснил сотник. – Третий год с нами, хороший парень. Изгнан своими и к смерти приговорен. За какие грехи – не говорит, а никто и не спрашивал. Мы как раз ехали, глядим, на поляне человек к дереву привязан, а рядом нора муравьев-живорезов. Тварюшки ему уже ноги обгрызли до самых костей, а он ни звука, стоит, смотрит на нас. Пригляделись – маэв. Нехристи, хер ли с них взять? Ни своих, ни чужих не жалеют. Мурашей огнем отогнали, сняли его. Ничего, выжил, мясо обратно наросло, так к нам и пристал. В лесах местных ориентируется, как я под юбкой у любимой жены, след лучше любой собаки берет.
Рух задумчиво посмотрел на маэва. Нелюдь сидел, похожий на деревянную статую, красивый необычной, дикой и уродливой красотой, сложив тоненькие руки на острых коленях и устремив ничего не выражающий взгляд на расстилающийся под горой океан зеленых вершин. Отпрыск древнего народа, волею судьбы вынужденный служить извечному, заклятому врагу. Среди маэвов не было единства, их миром правила кровная месть, они постоянно грызлись между собой, целыми родами поступая на службу к людям. Хитрый, жестокий и гордый народ. Народ без прошлого и без будущего.
– Ты ему доверяешь? – спросил Бучила.
– Я видел, как он убивает своих. – Захар отпил вина. – Видел, как выполняет приказы. Видел, как сражается рядом со мной. Однажды он спас мне жизнь. Нет, я не доверяю ему.
– Понимаю, – кивнул Рух. От маэвов можно ожидать всего чего угодно. Маэвы славились непредсказуемостью, никогда не ясно, что взбредет им в башку. – Думаешь, нелюди разорили Торошинку?
– Не знаю, – отозвался Захар. – Но непременно выясню. И ты со мною пойдешь.
– Я-то с хера? – удивился Рух.
– Нужен мне дока во всяких говенных делах. – Захар улыбнулся, и лучше бы он этого не делал. – Власть новгородская разрешает мне любого на службу брать и пользовать в свое удовольствие, хоть свинопаса грязного, хоть Заступу, хоть дворянина со всеми потрохами. Вот тебе, значит, и не свезло.
– Сука ты, сотник, – вздохнул Бучила. Деваться было некуда, против властей не попрешь, со свету в два счета сживут, взвоешь так, что не приведи Господь Бог.
Стоял жаркий день, солнце пекло, гудели пчелы, с реки доносились веселые крики баб, стиравших белье. Стаи голодного воронья слетались к пепелищу Торошинки, кружили хлопьями сажи и пели свои погребальные песни в сладком предчувствии крови и мяса и взмывали в небеса, испуганные ужасом, затаившимся в окрестных лесах.
Глава 2
Почта приходит вовремя
Рух трясся на пегой кобыле, проклиная на чем свет стоит Захара Безноса, Лесную стражу, сраную Торошинку и тот день, когда народился на свет. Родной балахон пришлось сменить на одежку, больше подходившую для увеселительных прогулок верхом – камзол черного сукна, высокие сапоги и плащ с капюшоном. На рожу натянул плотную маску, какие носят всадники от пыли и грязи. С виду натуральный странствующий инкогнито дворянин. Завзятым наездником Бучила никогда не бывал и теперь горько жалел, не истребовав себе самую завалящую телегу. Лошадь стоически вынесла упыря, немножко побеспокоилась и смирилась, перебирая тонкими ногами с распухшими бабками. За несколько часов задницу стер до костей, внутренняя сторона бедер пылала огнем. Пейзажи тянулись однообразные – угрюмые чащи, светлые перелески, поля от края до края да редкие селения, отгородившиеся от мира тыном и рвом. Работавшие крестьяне замирали и провожали всадников долгими взглядами. Попадавшиеся навстречу повозки спешно съезжали к обочине, извозчики перешептывались и, узнав Лесную стражу, успокаивались, пряча взведенные самострелы в солому. У моста через неприметную речку, где поили лошадей и разминали затекшие ноги, их нагнал одинокий всадник, несущийся во весь опор на храпящем коне. Молоденький, лет шестнадцати, безусый парень осадил скакуна и крикнул ломким, взволнованным тенорком:
– Нарочный республиканской почтовой службы Алексей Бахтин. Уступите дорогу и назовите себя!
– Лесная стража, – отозвался Захар. – Третья сотня четвертого егерского полка.
– «Волчьи головы»? – Гонец немного расслабился. – А я смотрю, кто-то мост перекрыл, вдруг, думаю, бандюки.
– Испугался? – подначил страж с черной повязкой на правом глазу.
– Нарочные республиканской почтовой службы ничего не боятся, – по буквам отбарабанил юнец. – Не будь у меня срочного дела, я бы воспринял это как оскорбление.
– Так восприми. – Одноглазый сплюнул на землю.
– Уймись, Чекан, – приказал Захар. – Куда торопишься, парень? Ночь близится.
– У меня срочная депеша в Пелевский гарнизон. – С ног до головы покрытый пылью гонец облизнул пересохшие губы. – Через три версты село Щукино, там почтовый пункт, сменю коня и дальше поеду.
– Так нам по пути, давай с нами, – предложил сотник.
– Можно и с вами, – нехотя согласился гонец, взглянув на заходящее солнце. Конь под ним дышал тяжело, поводя покрытыми мыльной пеной боками.
Кавалькада продолжила путь, Бучила с интересом разглядывал покрытую белыми солевыми пятнами спину гонца. Вот работенка, маму ети, не приведи Господь Бог. Одному нестись сломя голову по лесным дорогам, кишащим нечистью и лихими людьми. На зашифрованное письмо не покусятся, конечно, но жизнь человеческая – копейка по нынешним временам, за кусок хлеба убьют, а тут камзол, оружие, шляпа, лошадь и сапоги. Гонцов оберегает закон, смертью карающий всякого посмевшего покуситься на почтаря, да только закон этот не действует в болотах и чащах. Там закон свой, закон темной ночи, черного умысла и топора. Нечисти законы и вовсе не писаны. Сколько нарочных пропадают каждый год без следа? Поэтому и набирают мальчишек, эти еще не понимают, как устроена жизнь, подвигами, опасностью грезят, сам черт им не брат. Ни разу за долгий свой век не видел Рух гонца преклонного возраста. Быстро скачут, быстро живут.
Почтовый что-то доверительно шептал Захару, наклонившись в седле. Сотник слушал и кивал. Бучилу на совещание не позвали, а он не обиделся, меньше знаешь, крепче спишь. Догнал неспешно едущего в сторонке маэва и поздоровался из чистого любопытства:
– Вечер добрый.
– Всех благ, виаранатэш, – маэв не повернул головы, голос был тих и скрипуч, словно мертвые ветки терлись в лесу.
– Виарачего? – не понял Бучила.
– Пожелание хорошей дороги, на моем языке.
– Вроде как мне мимо тебя клятовать?
– Каждый понимает по-своему. – Маэв остался бесстрастен. – Я дитя Леса, ты дитя могильных червей, о чем нам говорить?
– Ну о погоде, о бабах, – смутился Рух.
– Погода отличная, бабы у меня нет.
– Ну, видишь, сколько у нас общего?
– А еще две руки, две ноги и голова, почти братья. – Гримасу маэва можно было с большой натяжкой принять за улыбку.
– Тебя Ситулом зовут? – Бучила решил не отступать, несмотря на холодный прием.
– Да.
– А я Рух, Рух Бучила.
– Знаю. Так что тебе нужно, Тот-кто-не живет?
– Скучно, – признался Рух. – Смотрю, ты один, я тоже один.
– Я не по этой части, прости.
– Сука ты, маэв. – Бучила фыркнул и придержал коня, пропуская ехидного маэва вперед. Ситул не обернулся и не изменился в лице, сидя в седле прямой, как стрела. Белесо-коричневые волосы собраны в лоснящуюся косу и переплетены кожаными шнурками, виски выбриты, открывая затейливую вязь вытатуированных узоров. Если маэв собрал волосы, значит, он вступил на путь воина. Корчит из себя бог весть чего. В этом все маэвы похожи, Бучила одно время водил подобие дружбы с Наэром, вождем племени, обитающего в лесах западнее Нелюдова. Ну как дружил, услуга за услугу, дашь на дашь, искренние рукопожатие и страх повернуться спиной. Договорились о выгоде, Наэр допускал людей в свои леса, богатые грибом и черникой, получая взамен сто пудов ржи, три десятиведерных бочки пива, пятьдесят сажен сукна и всякой мелочи без всякого счета. Неделю было спокойно, а потом разом пропали четыре бабы и два мужика. Ни косточки, ни волоска не нашли. Наэр выслушал претензии Руха, посмотрел куда-то мимо него в пустоту, сказал: «Лес взял, кто я против него?», и ушел. Больше Бучила дел с маэвами не имел и другим не советовал. Хер поймешь, чего у них на уме.
Дорога виляла разбитыми колеями, чувствовалось приближение большого человеческого жилья. По обочинам спешили припозднившиеся путники, тащились телеги, груженные дровами, битой птицей и свиными тушами, в глубине тучных полей чернели крыши крохотных хуторов. Серый бугор, показавшийся впереди, распался кубиками домов. Щукино, богатое купеческое село, разжиревшее на лесе, меде и воске. Три церкви, два кабака, постоялый двор, почта и бордель с гулящими девками. Красивая жизнь. Такому селу и Заступа не нужен, своими силами отобьет любую беду.
– Стоять, кто такие? – Воротник, крупный детина с одутловатым лицом, предупредительно вытянул руку, вальяжно опираясь на жуткого вида бердыш. Трое его товарищей посматривали на конных оценивающе. Открытые ворота были перегорожены легкими рогатками с шипами и православным крестом. С наскоку ни татям, ни тварям нечистым не взять. В теньке били хвостами и порыкивали на Руха два сторожевых кобеля.
– Лесная стража. – Захар обнажил шею, давая рассмотреть волчью башку. – С нами нарочный почтарь с донесением и нелюдовский Заступа Бучила. Под мое слово.
– Добро. – Страж кивком велел своим убрать рогатки с пути. – Милости просим. – И когда Захар тронул коня, с надеждой спросил: – Надолго к нам?
– Одна ночь, – отозвался Безнос.
– Понятно. – Страж помрачнел.
– Случилось чего?
– У Кузьмы в «Медведе» заселились обормоты какие-то, – понизил голос стражник. – Вроде тихо себя ведут, да веет недобрым от них.
– Что за народ? – приостановился Захар.
– Продажники, – сообщил страж. – Шестеро их, сказали, в Бежецк идут, работу искать. А знамо, как они ищут, чуть чего, головы полетят.
– Приглядимся. – Захар въехал в Щукино.
– Эй, рыло немытое, – окликнул стража Чекан. – Шестерых испужались? На клят вас держат таких?
Мужик раскрыл было рот, но промолчал. Бучила, проезжая ворота, ощутил беспокойство и неприятное покалывание в затылке. Поганое чувство, будто стоишь голым под обличающим взглядом толпы. В нишах воротных башен он заметил иконы в богатых окладах. Дополнительная предосторожность против особливо изворотливой нечисти. Псов и людей можно и обмануть, но не святых. Если чуть задержаться, жуткая боль скрутит винтом, оттого каждого гостя просят замереть в воротах, под пристальным взглядом потемневших от времени образов. Руху на этот раз повезло оказаться среди Лесной стражи и неприятной проверочки избежать. Щукино встретило печным дымом, звоном металла и пением петухов. Соседнюю улицу запрудили спешащие на вечернюю дойку коровы, сочно щелкал кнут пастуха, слышались озорные матюки.
– Благодарю за компанию, сотник, – отсалютовал гонец, разворачивая жеребца. – Я на почту, туда и обратно, встречаемся в «Медведе»!
Он лихо гикнул и исчез в узком и грязном проулке.
Окраинные покосившиеся избушки сменились просторными теремами, с лавками на первом этаже и купеческим жильем на втором. Под копытами застучала дощатая мостовая, они проехали мимо церкви, свернули направо и уперлись в постоялый двор под вывеской «Медведь», с мастерски нарисованной мордой лесного хозяина. Двор был запружен подъехавшим обозом, ржали лошади, суетились люди.
– Местов нет! – крикнул пробегавший мимо слуга с соломой, запутавшейся в растрепанных волосах.
Захар, словно не слыша, спрыгнул с коня. Рух спустился осторожненько, суставы скрипели и постанывали, отвыкнув от твердой земли.
– Чекан, Ситул, Бучила, идем глянем, чем кормят, – распорядился Безнос. – А вы, ребята, как лошадок устроите, догоняйте, а то без вас начнем.
– Куда прете, забито все, – буркнул маячащий на входе краснорожий детина и, рассмотрев татуировки волчьих голов, тут же расплылся в щербатой улыбке. – Ба, лесники, добро пожаловать! – Он отступил, перехватив за шкиряк попытавшегося прошмыгнуть мимо пропитого мужичка. – Куда лезешь, шушера? Сказано, под завязку! Пшел! Входите, входите, дорогие гости. Эй, Венька, проводи!
Пьянчужка получил пинка под зад и рухнул в вымешанную навозную грязь. К ним подскочил парнишка с заискивающим лицом и открыл тяжелые двери.
– Прошу.
Нижний этаж постоялого двора занимал огромный, гудящий голосами и смехом, до отказа набитый народом обеденный зал. Под потолком вились струйки дыма, пахло потом, капустой, жареным мясом и пригорелым луком. Меж столов сновали взмокшие половые в белых рубахах, чудом не поскальзываясь в пивных лужах. Под ногами похрустывали куриные кости.
– Сюда пожалуйте. – Венька провел компанию в угол и полотенцем смахнул крошки с дубового, кривовато, но надежно сколоченного стола. – Чего изволите?
– А что есть? – прогудел из-под маски Захар.
– Борщ со сметаной, поджарка свиная с луком, каша пшенная, репа пареная, соленья. – Парень косился на сотника испуганно.
– Тащи борща и поджарки на четырнадцать изголодавшихся душ. – Захар глянул на Руха. – Ты ведь борщ ешь?
