Кондитер Ивана Грозного 3
Павел Смолин
"Булочный король" подмосковного города N, пожилой миллиардер Петр Степанович Рябов пал жертвой современных технологий и очнулся в 1553 году. Вокруг - Средневековая Русь, на престоле - Иван Грозный, буквально на днях была взята Казань, где-то вдалеке маячит Смута, а наш герой, ныне - юный поваренок-грек Гелий, должен выжить и преуспеть в этих непростых условиях. Что ж, толковый человек везде найдет возможности, а средневековые русичи поди эклеры не хуже своих потомков трескать любят!
Павел Смолин
Кондитер Ивана Грозного 3
Глава 1
Случайность в истории человечества не раз и не два меняла расклады так, что никакому планированию не под силу. Влияют случайности и на сущности поменьше – например, на меня. И в прошлой жизни случайности подбрасывали проблем и возможностей (как повезет), и в этой ничего в этом смысле не изменилось.
Воспетые советской киноклассикой «царские палаты», положа руку на сердце, я бы с радостью обменял на хрущевочку о трех-четырех комнатах. Только «апартаментную» часть, разумеется – в Палатах квартирует немало обслуживающих Царя и его государство должностных лиц, которые в хрущевочку не влезут.
Иван Васильевич оказал мне величайшую милость, лично решив провести для меня экскурсию. В том числе – по моему будущему рабочему месту. Я справедлив – узкие, темноватые коридоры, крохотные окна, низенькие дверные проемы (даже мне наклоняться приходилось, чего уж про здоровенного во всех смыслах Государя говорить?) попросту не могли выглядеть иначе: чем больше помещение, тем сложнее его обогреть в нашем трижды неблагополучном климате. Тем не менее…
- Печи твои чудо как хороши, - хвалил меня Иван Васильевич. – Все в копоти было, гарь удушливая стояла, а теперь – гляди как светло да чисто стало!
Побелки на палаты не пожалели.
- И жару столько, что Государыня окошко запирать не велела, - продолжил он. – Сейчас с Астраханью разберемся, вернемся, и возьмусь за перестройку – с этакими печками и попросторнее палаты обогреть можно! Андрей Михайлович себе усадебку перестроил уж, зело лепо. Самым первым перестроил, - улыбка, сопровождавшая последнюю фразу, для меня была совершенно непонятна, да и адресована Иваном Васильевичем себе же самому – какой-то важный вывод сделал.
Андрей Михайлович – князь Курбский. Воевода, один из виднейших бояр на Руси. Входит в «Избранную раду» - узкий круг государевых людей, с которыми Иван Васильевич регулярно совещается. Де-юре такого органа не существует, но де-факто именно он помогает Царю править Русью.
- Здесь – мое сокровище паче злата казанского! Афенарий мой, храм натурной философии. Ключник тайн сих и старший зелейник – мастер Мирон, князь Острожский, - остановившись у двери, Иван Васильевич дождался, пока стоящий здесь дружинник ее откроет и повел меня внутрь. – Данила рассказывал, ты в алхимии подкован?
- Очень слабо подкован, Государь, - честно ответил я, осматриваясь. – Вот Иван мой, в Коломне рожденный, в Италии учился – он да, в алхимии разбирается.
Убери «ал», и получишь суть этого помещения – актуальная времени химическая лаборатория. У меня в поместье по-иному она обустроена была, с прицелом на безопасность работников – то есть с большими окнами, великолепной вентиляцией и спрятанными за стеклами (ух и дорого!) огнями светильников. Ну а здесь…
С потолка свисали пучки трав, они же висели на части стен, десятки полок хранили на себе подписанные в основном на латыни кувшинчики, чашки, горшочки и редкие стеклянные бутылочки. Очаг здесь на печку не заменили – Иван с немцем в свое время немало спорить пытались по поводу «силы огня живого» и печкам противились, но потом смогли принять реальность и признать, что «огнем усмиренным» температуру контролировать легче.
Густой, тяжелый воздух пах горьковатым дымом трав, имел в себе сладкую нотку меда и воска, кислый привкус уксуса и брожения. И что-то еще – тревожащее, металлическое, вызывающее у меня желание сбежать отсюда как можно быстрее. Я помню этот едва уловимый запах, и помню дневной длительности ругать, которая стояла за ним. Свинец и ртуть – одни из самых часто применяемых в классической алхимии материалов. Ох, что ж я раньше об этом не подумал?! Спасибо тебе, случайность – теперь у меня есть возможность сохранить Ивану Васильевичу, его домочадцам и ближникам немного драгоценного здоровья. Если они, конечно, послушают.
Центральный очаг стандартный для алхимических лабораторий. Несколько топок, над одной, на цепях, висит алхимический атанор, этакая печка для медленной варки, над другой – перегонный куб из мутного, закопченного стекла и меди. Рядом, на кованных треножниках, стояли горшки из толстой глины и медные тазики для выпаривания.
Этим высоконаучным и высокотехнологичным (никакой иронии – в эти времена таковым оно и является!) царством заведовал пяток бородатых, богато одетых, но испачканных всяким и частично опаленных бородами, волосами и одеждой мужиков глубоко за тридцать. Старший над ними одет побогаче, и возраст его близится к пятидесяти. При нашем появлении они побросали ступки, поварешки и ложки и поприветствовали Государя земными поклонами.
- Государь, я знаю – мужи сии мудры и опытны в алхимическом ремесле, но даже в лучших университетах Италии, Франции и других просвещенных стран не ведают о том, что свинец и ртуть – страшные для человека яды, - заявил я с чуть менее глубоким поклоном.
Алхимики меня не знали, но кого попало Царь бы к ним не привел, поэтому, справедливо убоявшись обвинений в умышленной потраве самых уважаемых людей страны, перепугались и бросились лицами в грязненький пол. Кроме старшего – у него в силу должности, опыта и уверенности в знаниях нервы оказались покрепче, и его глаза цвета темного янтаря смотрели на нас с Государем уважительно, внимательно, и без малейшей робости:
- Здравствуй, Государь, - поздоровался с начальником. – Светлейший гость из рода древних кесарей, - смог меня идентифицировать. – Добро пожаловать в нашу святыню Природы. В твоих глазах я вижу великий ум, присущий потомкам древнего могущественного рода, но твои слова о ядах… - он сделал паузу и укоризненно покачал головой. – Многие тысячи мудрейших мужей веками постигали тайны алхимии, и никто из них не счел ртуть и свинец ядами.
- Мастер Мирон учился у самых хитрых философов в латинских землях, - пугающе-мягко заметил Иван Васильевич, глядя мне в глаза.
Ничего, у меня есть козыри.
- Самые хитрые философы латинских земель и уважаемый мастер Мирон не смогли дать тебе Греческого огня, бумаги и прочего, Государь.
- Не смогли, - так же мягко подтвердил Царь, посмотрев в этот раз на алхимика.
Спины валяющихся на полу «лаборантов» задрожали, на виске Мирона дернулась жилка, но более ничем он не выказал своего волнения.
- Тайна Греческого огня открывается лишь потомкам кесарей, - быстренько нашел он удобное и логичное с точки зрения феодализма объяснение. – А тайна бумаги, да простит меня светлейший гость, открыта всем, кому предначертано связать с нею жизнь.
На «госте» алхимик сделал едва заметный акцент, как бы показав, что здесь – его хозяйство, а я – чужак. Закончив говорить о бумаге, Мирон решил направить размышления Государя куда ему надо, приблизившись к полке и сняв с нее кувшинчик. Открыв крушечку, он показал нам хранимую в кувшине ртуть:
- Ядом али лекарством станет то или иное определяется дозой и приготовлением, - вежливо, но с отчетливым самодовольством принялся читать лекцию. - Solvens et coagulans! – ввернул латынь для солидности. – Растворяющее и сгущающее! Ртуть – душа металлов, начало жидкое, летучее, мужское. В алхимическом браке с серой, началом горючим, женским, она рождает киноварь. А в искусных руках, через возгонку и очистку, она теряет грубую ядовитость, открывая свою целительную суть. То, что убивает в одном обличье, в другом — животворит. Разве вино, потребленное без меры, не яд? А в меру — не лекарство для духа и крови?
Он поставил кувшин на полку, сделал пару шагов и взял с другой кусок свинца:
- Доктрина подобия, - многозначительно начал вторую часть. – Saturnus, свинец, металл холодный, свойством впитывания обладающий. Он притягивает к себе болезнь и заключает ее в твою тяжелую природу, не давая расползтись. Это – страж, стена каменная супротив хворей телесных.
Он вернул свинец на место и перебрался к шкафу с книгами:
- Мне неведомы глубины тех тайн, что открыты потомку великих кесарей, - вежливо кивнул мне. – Но в трудах Авиценны… - повел пальцами по корешкам книг. – Разеса, великого Парацельса и многих иных, предписываются сии металлы. Они – орудия Господа, данные нам, грешным, для врачевания. Отрицать их – значит отрицать вековую мудрость, скрепленную опытом поколений. Могу ли я дерзнуть и попросить светлейшего гостя открыть имена тех мудрецов, чьи труды были сочтены достойными для обучения потомка великих Палеологов?
Ивана Васильевича – да и меня, чего уж там – перформанс Мирона впечатлил. Реально качественный, владеющий искусством риторики, артистизмом и нешуточными знаниями специалист. Средневековый специалист. А еще в его голосе не было и капельки пренебрежения или желания меня оскорбить, лишь уверенность охраняющего свои святыни жреца.
Государь не спешил с выводами и смотрел на меня в ожидании дальнейших аргументов.
- Немец Альфред Шток пожертвовал собственной жизнью ради того, чтобы открыть людям вред ртути, - ответил я. – Отравившись ею, сей мудрец описал последствия отравления, но, к сожалению, слишком много уважаемых ученых мужей десятилетиями практиковали лечение ртутью, и посему сделали всё, чтобы жертва Альфреда Штока осталась безвестной, - посмотрел в глаза Ивану Васильевичу. – В словах мастера Мирона – мудрость алхимиков и великих целителей прошлого и настоящего, но постичь все установленные Господом нашим законы бытия способен только сам Господь. При всем величии Авиценны, Парацельса и прочих, они всего лишь люди, а значит могли ошибаться.
- Как и упомянутый тобой немец Альфред Шток, - заметил алхимик.
- Ты прав, мастер, - с улыбкой кивнул я в ответ. – Альфред Шток – человек, но плоды его изысканий легко проверить. В отличие от книжных мудростей, сама природа, повинуясь определенным для нее Господам законам, способна указать на людские ошибки. Словами истину установить здесь мы не сможем, Государь, - склонил я голову перед Иваном. – Прошу у тебя дозволения провести опыт.
- Какой же? – мелькнул любопытством в глазах Царь.
- Возьмем двух щенков из одной своры, равных по силе и бодрости братьев. Одного будем мазать мазью со ртутью по рецептам уважаемого мастера Мирона, другого – мазью той же, но безо ртути. И будем наблюдать, какой из щенков останется бодр, ясен оком, жрать будет с аппетитом, а какой зачахнет, будет дрожать и страдать желудочными хворями. Так же и со свинцом: возьмем двух иных равных по бодрости щенков, и одного будем кормить и поить из мисок свинцовых, да из емкостей же свинцовых воду для него и черпать, а второго кормить да поить тем же, но с дерева, глины, серебра либо иной посуды, главное – не свинцовой.
- Как грубо! – возмутился Мирон. – Как… как… Просто! – от возмущения не сразу подобрал нужное слово. – Щенки, мазь… - всплеснул руками. – Алхимия – тончайшее искусство приращений, символизма и веры в конечное очищение вещества! Душа металла…
Вся суть горе-ученых: авторитет затмевает глаза, ошибку признать сильно не хочется, и так по всему миру – очень много карьер какое-нибудь даже небольшое, но идущее вразрез с предыдущими наработками открытие рушит. Хорошо, что таких случаев к моим временам осталось не шибко много – колоссальные научные комплексы во всех заинтересованных в них странах позволили худо-бедно минимизировать слепое следование доктрине, тупо создав большую конкуренцию среди научных кадров.
Терпеливо дослушав полный экспрессии монолог Мирона, я пожал плечами:
- Не по книгам, а по делам. В простоте правда, в очевидности – истина. Мастер Мирон – мудрый человек, но мудрость его книжная, многими книжными философами выработанная без желания посмотреть на бренную реальность.
- Не будет вреда от опыта сего, ежели щенку мазь ртутная на пользу пойдет, - вынес вердикт Государь, придавив алхимика взглядом. – Готовься гостей принимать, Мирон, приглядят, дабы мазь свою ртутную коей колени мои мажешь, ты сварил ту же, что и всегда.
Уверенный в своих знаниях и книгах алхимик полыхнул оскорбленной гордостью на лице и склонил голову:
- Буди по воле твоей, Государь!
Глава 2
Сидя на коне на вершине поросшего сосенками и дубками холма, я впитывал уже по-настоящему летнее, ласковое солнышко, вдыхал запахи напитавшейся жизнью природы, слушал птичий гвалт, треск ветвей, едва доносимый ветром шум со стороны ближайшего поля, на котором вкалывали крестьяне – мои крестьяне! – и при помощи ближников соотносил начерченный генеральный план будущего поместья с потенциалом небольшого городка с реальной местностью.
Яуза после весеннего половодья бурлила и пенилась на перекатах, сверкая на солнышке. А красота-то вокруг какая! Нравится мне моя новая вотчина: кажущиеся бесконечными леса, плодородные заливные луга (с наводнениями придется что-то придумывать, но пока подверженные им низины трогать не будет), крыши деревенских домов вдали, а над всей этой пасторалью пронзительно-синее, украшенное тонкими беленькими тучками, небо. Ляпота!
- Здесь, стало быть, усадебка встанет, - оценил я потенциал обнятой водой с трех сторон возвышенности, на которой мы находимся. – Штурмовать такое ох трудно будет!
- Самим Господом место припасено, - согласился архитектор Сергей.
- В этаком месте на века строиться можно! – одобрил и ключник Клим.
Он же тронул коня, подойдя к самому обрыву и плюнул в Яузу:
- Вот он, корень всего – сила водяная! – проявил приобретенное за время работы у меня понимание важности водяного колеса. – Гляди, Гелий Далматович, как река в камень уперлась!
Мы с архитектором и особо любопытными дружинниками подъехали и посмотрели на крутой поворот реки, где вода с грохотом и пеной билась о вымытые из берега корни.
- Сила – ого-го! – покивал автор плана, собственно Сергей, который это все видел и «расчерчивал» будущее поместье.
Три дня в шалаше тут жил, всю местность они с Климом объехали, и я за такую скорость им благодарен – уезжаю скоро. Знаю, что и без меня в лучшем виде мужики все сделают, но страсть как хочется хотя бы вот так: посмотреть, помечтать, попланировать… Обожаю хозяйственную деятельность и терпеть не могу езду за тридевять земель, особенно с целью посмотреть как Государь Астрахань берёт, но выбора нет, остается лишь ловить момент, а потом, в походе, мыслями возвращаться сюда, на почти нетронутые покуда человеческим трудом земли, воображая их грандиозное преображение в главный промышленный центр Святой Руси.
Радостно.
- Маловата струя в прошлом доме нашем была, - проявил Сергей корпоративную солидарность.
Или родоплеменную? Ай, не важно.
- А ныне колесо поставим не в пример прежнему – и на два десятка горнов силы хватит, да еще на пилы водяные останется! Токмо здесь вот, по течению выше… - Сергей указал рукой и пустился в рассуждения о плотинах, запрудах, рвах и каналах.
Здорово, когда человек свое дело всем сердцем любит – вон как глаза горят от новой, интереснейшей задачи.
- Сосна на стены рудовая, Гелий Далматович, - указал на лес Клим. – Ель на подволоки да тын. Остальное – на подсоб. В деревне поспрошал, с полсотни пилою да топорами добро владеющих людей наберется.
Я обернулся к сидящим на стареньких низеньких кобылках и держащимся от нас на почтительном отдалении старост моих деревень.
- Полсотни? – спросил чисто ради проформы.
Доверяй, но проверяй.
- Полсотни, боярин, - уважительно поклонился Лука.
Деревеньки я уже переименовал, присвоив временные названия – Верхние и Нижние Мытищи. Лука – староста Нижних. Он старше своего коллеги лет на пять, седой и тощий старик лет пятидесяти пяти со впалыми щеками и синевой под выцветшими от возраста, «цепко» глядящими на мир глазами, украшенными пышными седыми бровями.
Староста Верхних Мытищ – Федосей, рыжебородый, обладающий манерой говорить громко – шоб вся деревня слышала! – дородный мужичина с говорящими о веселом характере и улыбчивости мимическими морщинками.
Луку «мир», сиречь односельчане, выбрали и уважают за юридическую грамотность, умение отмазать односельчан от избыточных повинностей – нередко крестьян к общественно значимым работам привлекают, мосты например строить – и серьезный подход к делу. У такого не забалуешь, и это добрых людей Нижних Мытищ радует. Федосея чисто по-человечески любят за харизму, и любовь сия не только среди крестьян место имеет быть, но и среди государевых людей, которые держат пригляд за районом. Там, где Лука за своих стоит при помощи занудных рассуждений и напора на знание правовых нюансов, Федосей берет напором, шутками и умением сунуть кому надо тушку-другую, сдобрив взятку бочонком доброго кваса. Результативность у обоих старост, несмотря на разницу характеров, одинаковая – обе деревеньки у Государевых бюрократов на хорошем счету: криминала почти нет, подати платятся в полной мере, от «общественной нагрузки» отмазываются строго в приемлемой мере.
Везет мне с кадрами – и в той жизни везло, и в этой.
Население деревень и эти старосты – не крепостные, а свободные землепашцы. Ничем мне в принципе кроме «тягла» - оброка или налога – не обязаны. Буду их сильно ущемлять – тупо уйдут, и сделать я с этим ничего не смогу: личная свобода пока что гарантирована государством. Но ущемлять я никого не стану. Будем договариваться, сплачиваться вокруг общей цели зажить как можно богаче и «тимбилдиться» при помощи праздников, которые я обязательно начну организовывать в свое время. Скоро сюда приедут мои старые работники и начнут рассказывать аборигенам всякое. Такое, что так сразу и не поверишь – разве бывает на земле такая сказка? Ничего, пара-тройка лет минует, и Нижние с Верхними Мытищи будет не узнать.
- Кирпичи с раствором да мастера на днях приедут, - обратился я к обоим старостам. – Хватит очагами топиться, потихоньку всем печки моего образца выстрою.
О печках новых знает, кажется, уже вся Русь, и подарку старосты обрадовались:
- Буди по воле твоей, боярин!
Попозже, когда закончим рекогносцировку, мы со старостами отдельно обсудим торговлишку – Нижние и Верхние Мытищи образовались в свое время не на пустом месте: здесь пролегает не шибко важный, но все ж торговый путь речного формата. Кое-кто разгружается прямо здесь, и дальше товары расходятся по многочисленным окружающим Москву деревенькам при помощи сухопутных караванов, а другие продолжают путь до самой столицы – для этого по волокам лодки перетаскивают с Яузы на Клязьму. Но это уже не на моих землях происходит – дальше, собственно в Мытищах, которые уже есть, и называются так от слова «мыта», то есть «пошлина». В проекте имеется полноценный судоходный канал, который придаст сему торговому пути новое дыхание и удешевит логистику, но это уже огромный инфраструктурный проект, который я не потяну в ближайшие три-четыре года минимум. Пускай пока как есть остается, нужно свои владения в порядок привести сначала.
Старостинское «буди по воле твоей» откликнулось флешбеком о том, как мы с алхимиком Мироном, самими Иваном Васильевичем и его псарями выбирали пригодных для опытов щенков и взрослых собак. Немножко спорили мы с Мироном, но чисто ради самого процесса – саботировать эксперимент алхимик не посмеет. Решив не ограничиваться двумя парами испытуемых, мы отобрали по восемь щенков для ртутной и свинцовой диет, а сверху восемь взрослых собак мужского пола и столько же беременных самок, находящихся на плюс-минус одинаковых сроках. Каждый прием пищи и каждый собачий день подлежат подробному конспектированию, а мы таким образом получаем первый по-настоящему научный опыт на Руси с достаточной для выводов статистической выборкой. Особенно жалко еще не родившихся щенят, но прояснить влияние свинца и ртути на плод жизненно необходимо. Простите, пушистики.
***
Москву окутала праздничная атмосфера, и главным ее излучателем был сам Царь и Великий Князь Всея Руси Иван Васильевич. Соперничал с ним лично Митрополит Макарий. Редкая для этих времен и мест удача выпала им – наплодить маленьких Палеологов, возродив древний (пусть и обладающий спорной репутацией) и навечно вписанный в саму историю человечества род. Не только возродить, но и сделать его «базой» последний оплот истинной веры на земле – то есть Русь.
