Айрин Лакс "Прости, но будет больно"

— Ещё и туда?

— Обязательно. И непременно, другое, дочь Седова не должна появиться на людях в одном и том же платье, с одной и той же сумкой. Скажут, Седов экономит. Недопустимо.

Обалдеть, меня ещё и туда пригласят, как музейный экспонат.

Я с трудом удерживаю зевок. Кругом — одни пиджаки.

Чёрные пиджаки, серые пиджаки, тёмно синие, один выделяется — песочный в полоску, на лысом и высоком, как башня, Колосникове. Приятель отца, банкир, он смотрит на меня тем взглядом, которым смотрят на лоты на аукционе и прикидывают, хватит ли денег.

Судя по его взгляду, он уверен: у него — хватит.

Вот только отец меня не продаёт и не заключает сделки о браке.

По крайней мере, пока…

***

Я ускользаю через полтора часа, когда со всеми приветствиями покончено, и все перемещаются за стол. Я села подальше от отца и тихонько встаю из-за стола, когда речь заходит о две тысячи третьем годе и о том, кто кому что должен был тогда, и кто кому теперь должен. Меня тогда ещё и в помине не было, максимум, в планах, и то — не факт.

Под этот разговор можно незаметно встать, и никто не оглянется.

Именно это я и делаю.

Встаю из-за стола, подав глазами сигнал кое-кому, кто тоже скучает на этом «празднике»

У отца в доме две библиотеки. Парадная — внизу, рядом со столовой, для тех, кто заходит сфотографироваться у книжного фона. И настоящая — наверху, под лестницей в правом крыле, маленькая, тёмная, с одним окном в сад. Я с детства прячусь там от всего, от чего только можно спрятаться в этом доме.

Сегодня я прячусь не одна.

Никита поднимается за мной через пять минут. Сын одного из работников отца, если быть точной, сын директора одного из филиалов.

Никита два года меня старше. Учится где-то в Лондоне, приехал к отцу на лето. Узкий в плечах, светлый, чисто выбритый, с красивым, пожалуй, даже чересчур красивым и нежным лицом, как у мальчиков из аниме. Чувствуется, что он всячески поддерживает это сходство. Мы иногда переписываемся, но я не знала, что он тоже будет здесь. Успели перекинуться парой фраз о том, как здесь смертельно скучно.

— Я бы тебя украл.

— Тогда некому было бы укладывать чёлку.

Он не понял эту шутку, но загадочно улыбнулся.

И вот он здесь…

И я — тоже.

Он закрывает за собой дверь библиотеки и останавливается в двух шагах.

— Ника, — говорит он, и голос у него срывается на середине слога. — Ты изменилась за прошедший год.

— В лучшую сторону?

— Определенно. Я не мог отвести от тебя взгляда и даже придумал стихотворение.

— Расскажи?

— Я доведу его до совершенства, переложу на ноты и дам послушать.

Может быть, он рисовался, судя по тому, как он держался, точно рисовался. Но, наверное, многие девушки на это купились. Не знаю, купилась ли я, но хочу проверить.

Вдруг купилась? То есть, я не совсем уверена, нравится он мне или нет.

По переписке нравится, а в реальности…

Чего ломать голову? Надо просто узнать!

Я делаю шаг вперед, кладу ладонь ему на грудь, под рубашку, прямо на ключицу. Под пальцами скачет сердце — быстро, неровно, как у пойманной птицы.

Моё, оказывается, тоже скачет.

От предвкушения.

До этой минуты внутри был ровный гул скуки, такой, что хочется больно ущипнуть себя, лишь бы что-то почувствовать и не заснуть.

Сейчас от стука его сердца под моей ладонью, тепло бежит по рукам и скользит вниз, под рёбра. Я даже удивляюсь. Раньше я не верила, что от поцелуев, которых ещё не было, может так во всём теле.

Или это всё потому что отношения для меня пока под запретом?

Отец строго контролирует, чтобы я не отвлекалась.

— Мальчики, — говорил он. — Не доведут ни до чего хорошего. У них одно на уме, юбка, юбка, ещё одна юбка… Думай о себе, в первую очередь, остальное — успеешь.

И прямо сейчас я, на юбилее отца, собираюсь нарушить его запрет.

Нагло и дерзко нарушить!

Я приподнимаюсь на цыпочки и целую Никиту сама.

Он целует в ответ старательно, как сдают экзамен, к которому готовились всю неделю. Губы мягкие, чуть влажные, приоткрытые.

Я закрываю глаза и пробую забыть, что он целуется как мальчик, который думает о том, как он выглядит больше, чем старается в поцелуе.

Получается плохо.

Я стою на цыпочках, держу его за рубашку, чувствую, как у стучит сердце под моими пальцами.

— Ты красивая, очень.

Никита отрывается и смотрит в зеркало. Я так и думала, вместо того, чтобы стараться, он пялится на нас в зеркало.

Зато я вижу, как выгляжу со стороны. Шея запрокинута, потому что Никита высокий. Платье задралось. Волосы тёмной волной упали на плечи и рассыпались по ним.

— Сделаем фото?

— Потом.

Я снова тянусь за поцелуем.

Дверь открывается.

Не широко — на ладонь. Тихо. Не скрипнув. Никита не слышит. Никита целует меня в висок и шепчет что-то, слов я почти не разбираю.

Всем телом чувствую, что у двери кто-то стоит, и стоит давно — может быть, минуту или две.

За эти две минуты этот кто-то не сказал ни слова, не кашлянул, не отвернулся.

Просто стоит и смотрит.

Я медленно открываю глаза.

В дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, стоит мужчина.

Высокий, в чёрной рубашке без галстука, без пиджака — единственный во всём доме, кто посмел снять пиджак, и единственный, кому это сошло бы с рук.

Левая рука лежит вдоль бедра, расслабленная. Я не сразу различаю между большим и указательным пальцами что-то синее, выцветшее, маленькое — узор.

Потом пригляделась, это был скрипичный ключ.

Глаза у него чёрные.

Тёмные настолько, не отличить зрачок от радужки. Они словно колодцы без дна, и не моргают.

Он смотрит на меня так, как смотрит человек, который зашёл по делу, обнаружил, что в его кабинете кто-то сидит, и решает — выгнать сейчас или подождать, чем закончится.

Он выбрал подождать и, судя по усмешке, прячущейся в уголках его губ, он для себя что-то решил и пришёл к каким-то выводам.

Я не отвожу глаз.

Просто не могу.

Никита, ощутив, что поцелуй прервался, открывает глаза.

Видит того же мужчину, что и я.

Бледнеет.

С его лица схлынули волной все, до единой, краски.

Просто стал белый, как стена, глаза расширяются. Он даже попытался что-то сказать, но лишь сипло выдохнул: кхыыы…

Так, словно он этого человека знает, и знает, что он из себя представляет.

А я — нет.

Никита отшатывается так резко, что наступает мне на ногу острым каблуком ботинка по босой плюсне. Я охаю.

Он краснеет до ушей и пятится к окну, будто оттуда есть запасной выход.

Мужчина в дверях не шевелится.

Просто застыл тёмной тенью.

Медленно поднимает бокал с виски и отпивает, не говоря ни слова.

Никита прочищает горло и опускает взгляд куда-то в ковёр. Его потряхивает, и даже кончики ушей стали красными.

— Прошу прощения, — говорит Никита, блеет, как баран, который уже увидел нож в руках мясника и понял, что это значит. — Я не… Я просто.

— Иди.

Одно слово.

Тихо.

И немного лениво.

Он говорил не громче, чем блеющий Никита.

Но силы в одном слове столько, что весь воздух сжимается.

Никита срывается с места так, будто его толкнули в спину и дополнительно отвесили пинка под зад. Проходит мимо мужчины боком, не поднимая головы, задевает плечом косяк, извиняется второй раз.

Его уже нет в комнате, а из коридора доносятся извинения — уже в третий раз!

Дверь он за собой не закрывает.

Мужчина дотягивается левой рукой, не глядя, и прикрывает дверь мягко, до щелчка.

Скрипичный ключ мелькает на секунду в воздухе и опускается.

Мы остаёмся вдвоём.

Я стою на одной ноге — на той, на которую не наступили, и пытаюсь незаметно перенести вес на вторую.

Получается плохо.

Нога, на которую Никита наступил, словно слон, саднит.

И сердце от чего-то грохочет.

Я чувствую каждый удар сердца отдельным толчком в горле, в висках.