Айрин Лакс "Прости, но будет больно"

Я пробую его на вкус сначала про себя, потом — поздно ночью, в темноте, под одеялом, шёпотом. Тимур. Тимур Кантемиров.

Имя короткое и твёрдое, оно чувствуется на языке как что-то очень пряное и никак не хочет уходить. Я повторяю его несколько раз. Потом перестаю. Потом снова повторяю. Я ловлю себя на том, что мне неловко произносить его имя вслух в собственной спальне в собственной кровати, когда из одежды — совсем ничего.

Произнесённое имя оказывается интимнее любого из их прикосновений.

Иногда фамилия Кантемиров возникает в разговорах отца — деловой партнёр, иногда оппонент, иногда «сложный человек, но нужный, очень нужный

Я не задаю вопросов. Но всё запоминаю.

А однажды…

В тот день я опаздываю.

Опаздываю отчаянно — к двоюродной сестре на день рождения, в платье, которое долго выбирала, в новых туфлях, в которых ещё не привыкла ходить. На улице сыро, осень, асфальт перед домом блестит.

Всю неделю мы живём в городской квартире, пока в доме меняет паркет в гостиной и покрывают его тёмным маслом.

Я выскакиваю из подъезда, понимая, что потратила на сборы времени больше, чем планировала.

Спешу, потому что такси приехало раньше, ещё немного и уедет!

Поскальзываюсь я на втором шагу.

Каблук едет в сторону. Букет вылетает из рук. Я успеваю подумать, что сейчас будет больно, и платье жалко, и нос я, кажется, сейчас тоже разобью, потому что падаю головой вперёд.

Боже, тогда у меня точно станет нос, как у отца — большой картофелиной!

И вдруг…

Падения нет. Оно прерывается.

Миг — и я не падаю.

Меня ловят.

Точнее, перехватывают, точно и плавно.

Одной рукой за талию и второй за плечо, и одним этим движением ставят обратно на ноги, прежде чем я успеваю сообразить, что произошло.

Букет приземляется где-то в стороне с мокрым шлепком.

Я стою.

Крепкая мужская рука с татуировкой между большим и указательным пальцами лежит у меня под рёбрами.

Я поднимаю взгляд и тону в глазах.

Чёрные. Не моргают.

Близко.

— Почти к моим ногам, — говорит он. — Всё-таки настаиваешь на обучении?

Голос — тот же. Тихий. С той же ленивой ноткой, будто он не удивлён и никогда не удивлялся ничему.

Я не могу сразу ответить.

Я не могу, потому что у меня в теле включается то самое, чего я несколько месяцев не могла вспомнить и от чего постоянно просыпалась с раздражением: во сне — есть, а в реальности — нет и ничего подобного.

В каждой клеточке тела — ровный горячий гул, начавшийся под его ладонью на моих рёбрах и бегущий вверх и вниз одновременно, по позвоночнику и по бёдрам.

Это ощущение отдаёт эхом пульса в виски, в самый низ живота, где собирается тяжёлым тугим узлом.

От одной руки, взгляда и колкой фразы.

Я стою на мокром асфальте перед подъездом, в чужих руках, и тело предательски сообщает мне правду, которую я не признавать: он меня волнует до дрожи в коленях. Всегда казалось, фу, какая банальность.

Теперь эта банальность случилась со мной.

Я узнаю жар изнутри так, как узнают язык, на котором не говорили с детства и вдруг услышали в чужой стране.

— Не надейтесь, — говорю я. — Мне такие никогда не нравились.

Сама не знаю как, но у меня получается ответить.

Голос ровный. Лёгкий. С полуулыбкой, кажется.

Я в эту секунду себя уважаю по-настоящему, как редко в жизни.

Он не убирает руку.

Не спешит.

Он держит ещё одну секунду — лишнюю секунду, демонстративную, такую, после которой невозможно сделать вид, что всё было по делу, и только потом отнимает ладонь.

Медленно. С отчётливым ощущением того, как его пальцы скользят по ткани под самой грудью, прежде чем оторваться окончательно.

Я чувствую отсутствие его руки сильнее, чем перед этим — её присутствие.

— Конечно, — говорит он. — Никогда.

И усмехается.

Наклоняется и поднимает мой букет. Поправляет две потрепавшиеся розы, отряхивает от мокрого песка нижний срез. Возвращает мне в руки чистым, будто с витрины магазина. Пальцы соприкасаются на стебле — на полсекунды, не больше.

Я отдёргиваю руку быстрее, чем требуется.

Потому что это — ожог, сразу, на коже.

Он замечает.

— Тебя ждут, — говорит он, кивнув куда-то за моё плечо. Таксист действительно стоит у машины. — Иди.

— Я и так иду.

— Иди осторожнее. На этих туфлях.

— Спасибо за совет.

— Это не совет. Это рекомендация. И постарайся не цеплять всякий мусор на это платье, оно коротковато.

Он говорит это так же спокойно, как всё остальное, и за этой спокойной репликой ровно столько, чтобы я застыла на секунду, забыв, в какую сторону мне надо двигаться.

— Я не спрашивала мнения по своему платью.

— Разумеется, нет, иначе бы оно было другим.

— В пол и с паранджой?

— Обязательно в пол. С разрезом до середины бедра. Платье должно будоражить, а не раскладывать всё, как на витрине.

Вот ещё, в первый раз он высмеял поцелуй, теперь — платье.

А в следующий раз — что?!

Я разворачиваюсь слишком резко, снова едва не подвернув каблук, и иду к машине, чувствуя его взгляд на своей спине между лопаток так отчётливо, будто он положил туда ладонь.

Сажусь в такси. Захлопываю дверь.

Называю адрес. Машина трогается.

Только когда мы почти сворачиваем с моей улицы, я позволяю себе оглянуться.

Он стоит на тротуаре, там же, где поймал меня. Не смотрит вслед. Уже не смотрит — отвернулся, достаёт телефон, что-то набирает. Будто меня вообще не было только что в его руках, будто эта секунда — для него ничто…

Скорее всего, он спешил к отцу или у них назначена встреча.

Я даже не уверена, что он помнит библиотеку.

Я доезжаю до сестры, из дома перемещаемся в клуб, но вечеринка закрытая 00 только для своих. Я выпиваю два коктейля подряд, протанцовываю весь вечер с какими-то незнакомыми парнями. Компания слишком большая, а музыка — слишком громкая, чтобы запоминать имена ради одного танца.

Один танец, другой, третий…

Когда появляются напитки поинтереснее, а среди присутствующих тайком передаются таблетки для поднятия настроения, рядом со мной вырастает мужчина-глыба в чёрном костюме.

— Ника, вам пора. Уже слишком поздно. Машина уже ждёт.

Я настороженно смотрю на мужчину: никогда не видела его среди охраны отца...

Глава 3

— Вы кто? Я вас не знаю. И никуда с вами не поеду.

Мужчина замялся, словно не знает, что ещё сказать, и в итоге просто протягивает мне телефон.

— Поговорите.

— Я не

— Поговорите!

Телефон возле уха, и там голос, от которого по телу — мурашки несутся тёплой волной.

— Ника, здравствуй. Сейчас ты слушаешь меня и делаешь, что я скажу.

— Вот ещё! Кто вы

— Ты прекрасно поняла, кто я, но если принцессе так хочется, чтобы перед ней называли имя, то тебе звонит Кантемиров Тимур, близкий человек твоего отца, Седова Глеба. Так достаточно подробно?

— Я никуда не поеду. Меня ваши предложения чему-то там учиться не заинтересовали! Другую дурочку найдите, которая поведётся на эти ваши пикаперские штучки! — выпалила я.

В ответ — выдох, немного уставший, словно он раздосадован, что ему приходится тратить на меня своё драгоценное время.

Вот бы и не тратил!

— Тебе не приходит в голову, что земля не крутится только вокруг тебя, что не все мужчины спят и видят, как залезть тебе под юбку, чтобы стянуть трусики? Не приходит? А надо бы, — добавляет жёстче. — Тем более, сейчас, когда обстоятельства складываются так, что ты не можешь позволить себе быть легкомысленной и изображать из себя дурочку, которой ты не являешься.

Пауза.

— Детство закончилось, Ника.

— Я в курсе, Тимру Как ваше отчество?

— Твой отец разбился.

Я разжимаю пальцы и телефон падает вниз на плитку.

Охранник поднимает его, быстро смотрит на экран и снова протягивает мне.

— Ника? Ты слышишь?