Читать «Сахарная империя. Цена перемен» — Юлия Арниева онлайн
Страница 14 из 15
— Слышите, графиня? Первый медик на моём веку, готовый признать, что его ремесло наполовину состоит в умении не мешать природе.
— Не мешать природе, милорд, — это добрая половина врачебного искусства, — подтвердил Моррис. — Вторая же половина — точно знать, когда вмешательство становится неизбежным. И видит Бог, труднее всего определить, где пролегает граница между ними.
Мистер Радд, для которого медицинские тонкости оставались дремучим лесом, оживился лишь тогда, когда доктор упомянул наперстянку. Инженера, впрочем, интересовали не целебные свойства, а сугубо практическая сторона дела. Он тут же принялся пытать Морриса, по какой цене аптекари закупают эту сушёную траву и много ли его требуется для лондонских госпиталей. Радд с ходу сообразил, что если в Хавершем-холле найдутся бросовые, непригодные для пашни земли, их можно было бы засеять этой неприхотливой травой и иметь верный доход с пустующих акров. Артур искренне хохотал, оценив деловую хватку инженера, готового превратить в коммерческое предприятие даже аптекарский огород.
После ужина доктор Моррис откланялся первым, сославшись на усталость с дороги и желание ещё раз навестить больную перед сном. Радд поднялся следом — ему, как и мне, предстояло выехать на рассвете, и он желал самолично перепроверить уложенные в тубусы чертежи. Мы с графом остались вдвоём и, повинуясь старой привычке, перешли в кабинет — к камину и ломберному столу.
Играли мы неспешно, вполсилы. Артур подолгу разглядывал свои карты, и я видела, что мысли его заняты совсем не игрой.
— Полагаю, сегодня я выставил себя в весьма нелепом свете, Катрин, — произнёс он, не поднимая глаз от веера карт. — Вспомнил, что на чердаке должен был остаться сундук со старыми игрушками, и велел Фентону отыскать его. Там обнаружилась коробка с оловянными солдатиками Я велел очистить их от пыли и сам отнёс в южное крыло. Думал право, не знаю, на что я рассчитывал. Мне казалось, всякий мальчишка неравнодушен к гвардейцам.
— И что же?
— Едва я переступил порог, он забился за кровать и смотрел на меня оттуда огромными от испуга глазами. — Граф с досадой выложил карту на сукно. — Миссис Хавершем принялась извиняться, уверять, что он просто утомлён дорогой и боится незнакомцев. Я оставил коробку на столе и ушёл Скверное начало дитя моей собственной крови, до ужаса меня боится.
— Он боится не вас, Артур, — мягко ответила я, выкладывая карту в масть. — Он боится огромного дома. Чужие лица, незнакомые порядки Ему едва исполнилось четыре года, и весь его привычный мир рухнул за несколько недель. Наберитесь терпения.
— Моё терпение слишком зависит от моего возраста, графиня, — сухо проворчал он. — Мне пошёл восьмой десяток. Пока он войдёт в те года, когда с ним можно будет всерьёз обсудить дела, я, вероятнее всего, уже займу своё место в фамильном склепе.
— Так не ждите, пока он вырастет. — Я позволила себе едва заметную улыбку. — Отведите его завтра в конюшни. Мальчишки в его возрасте питают к лошадям неодолимую страсть, а лошади — это то, в чём Хавершемы всегда знали толк.
Граф поднял на меня взгляд, и в его глазах на мгновение мелькнуло замешательство — редкое и оттого почти трогательное зрелище для этого желчного старика.
— В конюшни, — повторил он, будто примеряя эту мысль.
— Именно, Артур. Начните с этого.
Он хмыкнул и сделал следующий ход. Больше мы к этому разговору не возвращались, но по тому, как долго и сосредоточенно Артур разглядывал сукно ломберного стола, я поняла, что мои слова достигли цели. Оставшиеся взятки мы разыграли практически в молчании; граф выиграл, поворчал для порядка, что я намеренно поддаюсь, и мы разошлись, когда свечи уже почти оплыли
На следующее утро, едва рассвет забрезжил за окном. Я, мистер Радд и Норт, отправились в Сохо. Дорога до Бирмингема заняла трое суток — три бесконечных дня в промерзлом экипаже под унылым февральским дождем, с короткими ночевками на почтовых станциях.
Когда дорога наконец вынырнула из-за черных от копоти живых изгородей, Сохо предстал перед нами во всей своей устрашающей мощи. Среди раскисших зимних полей высилось огромное кирпичное здание в три этажа, расчерченное десятками одинаковых окон. Из-за стеклянных переплетов рвался наружу багровый свет, а из высоченной трубы в свинцовое небо валила густая, бурая туча, окончательно скрадывающая остатки дневного света.
— Великая мануфактура, — пробормотал Радд, с жадностью прильнув к стеклу. — Вот оно, миледи. Сердце всему. Тут собирают машины, которые качают воду из шахт Англии, и мельницы крутят, и монетный двор в Лондоне чеканит королевскую монету на их паровых машинах. Болтон с Уаттом. — Он произнес эти два имени с тем благоговением, с каким иные произносят имена святых угодников.
Карета прогрохотала по двору, мощенному железным шлаком, мимо штабелей чугунных болванок, мимо подвод с углем, мимо рабочих в кожаных передниках, тащивших на плечах окованные брусья, и встала у конторского крыла.
— Мистер Радд, — сказала я, оправляя складки дорожного платья, — напомните мне еще раз. Вы полагаете, они откажут.
— Полагаю, миледи, — отозвался он без обиняков, как всегда. — Я ж вам говорил еще в Тетфорде, на ночлеге. К Болтону с Уаттом в очередь становятся за год, а то и за два. Они машину не из лавки достают, ее льют, точат и собирают месяцами, а потом еще их же люди едут на место и ставят ее неделями. К октябрю вам никакого пара не будет, хоть золотом их засыпьте.
— Но я не могу не попытаться, — проговорила я, первой выходя из экипажа.
Нас приняли быстро, без проволочек, которых я опасалась. Имя графини Хавершем, переданное клерком наверх, возымело действие; впрочем, куда больше помогло то, что прибыла я не одна, а с человеком, который с первого слова заговорил на языке механики. Радд упомянул какие-то маховики, клапаны и число оборотов с такой уверенностью, что клерк немедленно признал в нем своего.
Нас провели в контору на втором этаже — просторную комнату с большими окнами, выходившими прямо в цех. Сквозь стекло было видно, как внизу медленно ходит огромный балансир какой-то машины, и от каждого его движения чуть подрагивали половицы под ногами. Навстречу нам поднялись двое.
Я ожидала увидеть почтенных джентльменов преклонных лет — тех самых легендарных основателей, чьи имена гремели по всей стране, — и оттого на мгновение растерялась. Перед нами стояли молодые люди, оба немногим старше меня. Один, повыше и плотного сложения, с открытым, румяным лицом и живыми глазами дельца, шагнул вперед первым.
— Графиня Хавершем. Большая честь для нас. Мэтью Болтон к вашим услугам — младший, прошу заметить, поскольку отец мой ныне нездоров и делами почти не занимается. А это мой компаньон, мистер Джеймс Уатт.
Второй поклонился сдержаннее. Он был сухощав, с удлиненным, умным лицом и внимательным, чуть прищуренным взглядом, в котором не было и тени болтоновского радушия, — взгляд человека, который сперва подсчитывает в уме выгоду, а лишь затем улыбается, да и то не всегда. Я тотчас поняла, что договариваться придется с Болтоном, а вот опасаться стоит Уатта.
— Джентльмены, — я наклонила голову. — Благодарю, что приняли нас без предупреждения. Это мистер Сэмюэл Радд, мой инженер.
Уатт перевел взгляд на Радда, и строгое выражение его лица чуть смягчилось.
— Радд? Не вы ли устанавливали насосную машину на ткацкой фабрике Хоргрейва под Болтоном? Лет шесть тому назад?
— Я, — буркнул Радд. — Только не паровую машину, а водяное колесо с передачей. Владельцы пожалели денег на пар, а воды в реке летом не хватало. Я предупреждал их.
— И предупреждали совершенно верно, — кивнул Уатт, и между двумя механиками мгновенно установилось то профессиональное понимание, на которое я так надеялась. — Прошу вас, садитесь.
Мы заняли места. Болтон сам придвинул мне кресло, Уатт же остался стоять у окна, спиной к гудящему цеху, и я кожей чувствовала, как внимательно он меня изучает.
— Итак, — Болтон сел напротив, потирая ладони, — чем может служить мануфактура Сохо графине Хавершем? Признаюсь, леди к нам не заглядывают.
— Мне нужна паровая машина, мистер Болтон, — сказала я прямо. — И подъемная, и приводная. Я восстанавливаю судоходный канал в Норфолке и разворачиваю при нем производство; мне необходимо поднимать воду и приводить в движение вальцы. Мне необходима машина средней мощности, вашей лучшей работы. И нужна она мне, — я выдержала паузу, — к началу осени. К сентябрю, самое позднее к октябрю.
Болтон и Уатт переглянулись. Это был короткий, почти неуловимый обмен взглядами, но я успела прочесть его до конца: Болтон-коммерсант мгновенно оценил выгоду заказа, Уатт-инженер прикинул сроки и помрачнел.
— К осени, — повторил Болтон, и улыбка его сделалась чуть натянутой. — Графиня, мы приняли бы ваш заказ с величайшим удовольствием. Машины средней мощности составляют основу нашего производства. Но что касается сроков
— Что касается сроков — это решительно невозможно, — закончил за него Уатт ровным голосом, отходя от окна. — Графиня, я объясню вам причины, и прошу не считать это простой отговоркой. В настоящий момент у нас в работе одиннадцать машин. Это заказы, принятые год и полтора назад. Я не могу нарушить обязательства перед джентльменом, который ждет свою машину полтора года и уже внес залог, ради контракта, предложенного нам сегодня утром. Это первое.
— А второе?
— Второе гораздо важнее. — Он приблизился к столу и теперь говорил, обращаясь не столько ко мне, сколько к Радду. — Подобный механизм нельзя построить наспех. Цилиндр отливают в Коулбрукдейле по нашим точным моделям, и эта отливка занимает недели. Затем его доставляют к нам для чистовой расточки на станке — это требует еще нескольких недель, поскольку расточить внутреннюю поверхность цилиндра так, чтобы поршень двигался без малейшего зазора, — дело тонкое, не терпящее торопливости. Котел клепают вручную. Балансир, маховик, клапаны — все подгоняется строго по месту. А когда машина собрана и испытана здесь, у нас, её снова разбирают, везут к заказчику и монтируют на каменном фундаменте, который должен осесть и выстоять. Все это время при ней безотлучно находятся наши мастера. — Он развел руками. — От подписания бумаг до первого оборота маховика проходит год. В лучшем случае — десять месяцев, если все пойдет гладко, а гладко не бывает никогда. К вашему октябрю, графиня, я не сумею дать вам ничего, кроме пачки чертежей.
Я молчала. За окном конторы мерно вздыхал цех, под ногами едва заметно дрожали половицы, и я чувствовала, как внутри у меня разливается досада. Но Уатт говорил разумно — каждое его слово весило фунт, и Радд рядом со мной согласно и хмуро кивал, подтверждая каждую техническую деталь.
И все же я не привыкла отступать после первого отказа.
— Джентльмены, — сказала я, — я сознаю, что у вас существует очередность и что клиенты, ожидающие свои машины с прошлого года, имеют передо мной все права. Но позвольте говорить откровенно, как принято между деловыми людьми. Я готова щедро заплатить за срочность. Не торгуясь. Я внесу полную стоимость вперед и доплачу сверх вашей обычной цены столько, сколько вы назначите за то, чтобы мой заказ пошел в работу немедленно. К тому же я не из тех заказчиков, что совершают покупку лишь однажды: за мной стоит Норфолк, канал и развивающееся производство. За этой машиной неизбежно последуют другие. Подумайте об этом не как о разовом капризе знатной дамы, а как о начале долгого и выгодного сотрудничества.
Я смотрела на Болтона, зная, что это предложение должно отозваться в нем, и не ошиблась. Он заколебался. Я видела, как на его румяном лице коммерческий расчет борется с врожденной порядочностью. Полная предоплата, наценка, перспектива постоянных заказов — все это было прекрасной музыкой для управляющего крупным заводом.
— Джеймс, — проговорил он, оборачиваясь к компаньону, — а если положим, изменить порядок и переставить вперед заказ мистера Фентимана? Он ведь все равно задерживает подготовку фундамента и
— Деньги тут ни при чем, Мэтью, — оборвал его Уатт, и в его голосе не прозвучало ни тени сомнения. — Графиня, вы делаете нам честное предложение, и я отвечу вам столь же прямо. Дело не в очереди и не в цене. Будь вы хоть казначеем королевства, я физически не сумею отлить цилиндр быстрее, чем это возможно, и не расточу его на станке в ущерб точности. Деньги способны поторопить людей, графиня, но они не властны над железом. Железу требуется свое время, и тот, кто пытается обмануть технологию, получает машину, которая взрывается на ходу и калечит рабочих. — Он коротко, без улыбки, взглянул на моего спутника. — Ваш инженер подтвердит мои слова. Он не из тех, кто станет устанавливать негодный механизм ради спешки.
— Не из тех, — глухо отозвался Радд, уставившись в пол. — Это правда, миледи. Гнать такую машину к сроку — верная смерть людям.
— Хорошо, — произнесла я, и оба они, кажется, удивились тому, насколько спокойно прозвучал мой голос. — Я принимаю ваши доводы, мистер Уатт. Спорить с законами механики я не стану, здесь я вам не соперница. — Я помолчала. — Но машина мне все равно необходима. Внесите меня в вашу книгу заказов на общих основаниях. Полный залог переведет мой поверенный, мистер Финч. Я заказываю приводную и подъемную машину теперь же, чтобы к будущей осени она была доставлена в Норфолк.
Уатт посмотрел на меня совершенно иначе. Снисходительная настороженность, с какой он поначалу встретил светскую даму, явившуюся требовать невозможного, бесследно исчезла. В его взгляде появилось сосредоточенное, оценивающее выражение, с каким он, должно быть, изучал удачно выполненный чертеж.
— Вот это, графиня, слова делового человека, — произнес он. — Любая иная на вашем месте захлопнула бы дверь и отправилась заказывать сомнительную поделку у первого попавшегося медника, готового наобещать горы к лету. Машину к будущей осени я вам поставлю, и поставлю отличную, раз уж мы договорились обо всем заранее.
— Мы договорились, — подтвердила я.
Болтон, обрадованный тем, что сделка все же состоялась, заметно оживился и принялся раскладывать на столе ведомости и листы с расчетами. Следующий час прошел за обсуждением вопросов, понятных мне куда меньше, чем Радду, который в эти минуты совершенно преобразился. Они с Уаттом склонились над чертежами, заспорили о мощности, числе ходов поршня, конструкции котла и давлении пара. Я отступила в сторону, предоставив инженерам возможность прийти к согласию, ибо в этой сфере мои таланты были бесполезны, зато мой мастер оказался на вес золота.
К пяти часам обсуждение чертежей было закончено: машина средней мощности, поставка к осени будущего, тысяча восемьсот третьего года, с установкой мастерами Сохо на готовый фундамент. Цену джентльмены назвали изрядную, но я и не ждала иной от Болтона и Уатта, чье имя само по себе стоило половины этой суммы. Я обещала прислать мистера Финча с задатком и контрактом, после чего поднялась, собираясь откланяться.
— Графиня, — сказал на прощание Уатт, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на любопытство. — Позвольте задать один вопрос. Канал, мельница, подъем воды — это мне ясно. Но приводные вальцы под такую мощность — это серьезный расчет. Что именно вы намерены ими давить?
— Льняное и рапсовое семя, мистер Уатт. В Норфолке его сеют в избытке, а перерабатывать негде. — Я выдержала его прищуренный взгляд не моргнув. — Согласитесь, дело весьма прозаическое.
— Прозаическое, — повторил он, и я так и не поняла, поверил он мне или нет. — Что ж. К будущей осени масло у вас потечет рекой.
Мы вышли во двор. Я остановилась у кареты, глядя на дымящую трубу, и ощутила, как наваливается усталость вместе с раздражением: я ехала за паром, а увожу лишь обещание на будущий год и нерешенную заботу на нынешнюю осень. Урожай с пробного поля будет собран уже в октябре, и перерабатывать его придется на чем-то, а пара у меня не будет.
— Стало быть, осенью мы остаемся без привода, — проговорила я скорее себе, чем Радду, пока он помогал мне подняться в экипаж. — Котлы будут готовы, пресс Брамы доставят, формы отольют, а крутить вальцы и качать воду нечем. Не вручную же вращать эти махины.
Радд поднялся следом, расположился на сиденье напротив и некоторое время молчал, задумчиво глядя в окно на удаляющийся силуэт мануфактуры и вдруг коротко и досадливо хмыкнул.
— Похоже, мы перемудрили, миледи, прошу прощения, — сказал он. — Этот хваленый бирмингемский пар совсем затуманил нам головы. Мы тащились в такую даль, совершенно позабыв о том, что имеем дома.
— Вы о чем, мистер Радд?
— О воде! — Он повернулся ко мне. — Вы ведь пускаете канал к лету. У вас на канале стоит старая мельница Гудвина, на Стоук-милл, с водяным колесом. И на вашем шлюзе есть перепад уровня воды добрых пять футов. А где есть перепад и проток, там колесо справится не хуже любой машины. Мы поставим водяное колесо у шлюза или договоримся с Гудвином об использовании его мощностей, бросим передаточный вал, и оно покрутит и вальцы, и насос для подъема воды, для первого запуска этого будет достаточно.
Я смотрела на него и чувствовала, как горечь внутри меня тает, уступая место облегчению. Ну конечно. Колесо. Самое старое, простое и надежное средство, чтобы заставить воду работать вместо себя.
— Водяное колесо, — повторила я медленно. — Мистер Радд, но ведь не далее как час назад вы сами говорили мистеру Уатту, что на ткацкой фабрике колесо летом вставало из-за нехватки воды. Почему же теперь вы предлагаете его мне?
— Так то ткацкая фабрика, миледи, ей нужно работать круглый год без остановки, — отозвался он с готовностью. — А у нас производство сезонное. Осенью и зимой, по большой воде, когда канал полон. — Он ткнул пальцем в воображаемый чертеж на своих коленях. — На первый год — колесо. На второй, когда прибудет машина Уатта, пустим пар для большого завода, а колесо оставим в помощь, на канале оно лишним не будет. Вот и все решение. И обойдется это в ничтожную долю от того, что запросил Бирмингем.
— В ничтожную долю, — эхом отозвалась я, искренне добавив. — Мистер Радд, вы стоите всей мануфактуры Сохо.
— Раз они отказали — пришлось искать дорогу, — проворчал он, но я видела, что похвала была ему приятна.
Глава 16
— С благополучным прибытием, миледи. — Фентон принял мой редингот и, не дожидаясь расспросов, доложил: — Обязан сообщить: три дня назад с миссис Хавершем случилось несчастье. Спускаясь с сыном по парадной лестнице, она лишилась чувств и упала. По счастью, всё обошлось: до подножия оставалось не более двух ступеней. Мастер Эдмунд не пострадал вовсе, миссис Хавершем отделалась легкими ушибами. Доктор Моррис осмотрел обоих незамедлительно.
У меня перехватило дыхание за те несколько секунд, что длился этот доклад. Она решилась выйти, и у неё не достало сил даже на лестницу.
— Как граф?
— Его сиятельство в добром здравии, миледи. Поднялся рано и уехал к сквайру Дакру — какие-то дела касательно весенних работ. К ужину обещал вернуться.
— А где доктор Моррис?
— На кухне, миледи. Младшая помощница кухарки обожгла руку о противень, и доктор пожелал заняться ею сам. — В голосе Фентона проскользнуло сдержанное одобрение: врач, который лечит судомоек, изрядно вырос в его глазах.
— Хорошо. Я приведу себя в порядок с дороги. Велите подать лёгкий обед в малую столовую для меня и для доктора, если он ещё не обедал. И передайте ему, что я жду его там.
У себя в комнате, пока Джейн помогала мне сменить дорожное платье и приводила в порядок волосы, я выслушала остальные новости — те, что не входят в доклад дворецкого, но без которых не понять, чем жил дом.
— Мальчик всё такой же дикий, миледи, — рассказывала Джейн, орудуя щёткой. — Милорд его третьего дня звал на конюшню, а тот спрятался от него и молчит. Так и не пошёл. Милорд после того был мрачнее тучи, за обедом отчитал лакея ни за что.
— А падение? Расскажи, как это случилось.
— Да как, миледи Миссис Хавершем, видать, надумала пройтись — мальчик извёлся сидеть при ней взаперти, скучно ему, дитя ведь. Вот она и решилась, повела его вниз, погулять по галерее. А на лестнице ноги и подвели. Хорошо, она за перила успела схватиться, а то бы — Джейн прижала руку к груди. — Она, когда падала, мальчика за собой потянула — за руку ведь держала. Обошлось, миледи, честное слово, обошлось: две ступеньки всего оставалось. Он даже не заплакал сперва, а вот как мать поднять не смогли сразу, тут уж в голос.
— Кто их нашёл?
— Джем услыхал, он в холле был. Позвал людей, доктор тут же прибежал. Миссис Хавершем в постель отнесли, доктор при ней до ночи сидел.
Я поблагодарила её, велела подать мне теплую накидку и спустилась в малую столовую, где меня уже ждал Моррис.
За обедом он рассказал мне всё без утайки, как повелось между нами.
— Падение само по себе обошлось, миледи, — ушибы, ничего худого. Тревогу внушает то, что оно случилось. Она поднялась и пошла, поскольку почувствовала прилив сил, — наперстянка подарила ей несколько хороших дней, и она приняла их за выздоровление. Но её сердце больше не прощает подобных усилий. Лестница в два пролета, и оно отказало ей прямо на ступенях. — Он покачал головой. — Я виню себя: следовало предупредить её строже. Пациенты её склада всегда переоценивают временное облегчение.
— Что теперь?
— Теперь — строжайший постельный режим, и надолго. После этого случая ей заметно хуже: приступы участились, по ночам она почти не спит, полусидя в подушках — лежать она не может вовсе. Я увеличил дозу капель до предела, за который не перешагну: наперстянка — средство, которое лечит каплей, а убивает ложкой. — Он посмотрел на меня прямо. — Буду откровенен, миледи, поскольку вы не из тех, кого нужно щадить. Запас её сил куда меньше, чем я полагал до вашего отъезда. Речь идет уже не о месяцах.
Я отставила чашку. Аппетит, и без того слабый после дороги, пропал вовсе.
— Она знает?
— Она умная женщина, миледи...
После обеда я поднялась в южное крыло. Берит полулежала на высоко взбитых подушках, и при виде её я поняла, что имел в виду Моррис: за десять дней она истаяла так, будто прошёл год.
— Миледи. Вы вернулись. — Она попыталась приподняться; я жестом остановила её и села рядом.
— Лежите. Я слышала, вы тут без меня танцевали на лестницах.
Тень улыбки тронула её губы.
— Один раз. И, боюсь, последний: доктор Моррис прочёл мне проповедь, какой я не слышала и в церкви Простите меня. Я перепугала весь дом и Эдмунда.
— Эдмунд, насколько мне докладывали, выказал похвальную твердость духа.
Мальчик был тут же — он сидел в глубоком кресле у окна, подобрав ноги и обхватив колени. Он поглядывал на меня исподлобья, сердито сощурившись, — и до того походил в эту минуту на Артура, что я едва не рассмеялась: та же складка у бровей, тот же взгляд, каким граф обычно встречал неугодных ему гостей.
Я не стала заговаривать с ним — слишком рано. Вместо этого я повернулась к Берит и завела разговор о самых простых вещах: каково ей спится, хорош ли бульон, не дует ли от окна. Затем, незаметно, мы перешли к воспоминаниям о Филадельфии.
— Расскажите мне про ваш прежний дом. Я слышала, за океаном строят из дерева и красят стены в белый — это правда?
— Так и есть, миледи. — Она заметно оживилась. — Наш дом стоял на Второй улице: белый, с зелеными ставнями и тяжелым медным молотком у двери. Чарльз нарочно выписал этот молоток из Англии — утверждал, что без хорошей английской меди дом не выглядит респектабельным Первые годы мы жили на широкую ногу. Он снимал целый этаж, держал собственный выезд, по четвергам у нас обедали его знакомые из порта и торговой конторы. У меня служили две девушки-ирландки, Кэти и Мойра, и приходящая кухарка.
— И вы, полагаю, прекрасно справились бы и без их помощи.