Читать «Человек, который искал понедельник» — Алексей Корнелюк онлайн
Страница 5 из 9
— Он ждал вас, — сказала Раиса Аркадьевна.
— Когда?
— По понедельникам.
Андрей почувствовал, как внутри всё стало тихим и тяжёлым.
— Что значит — по понедельникам?
— В последние месяцы. Садился у окна после обеда. Говорил: «Может, зайдёт». Я ему говорила: позвоните сами. А он: «Не умею». Я говорю: нажали кнопку — и умеете. А он: «Не в этом дело».
Андрей посмотрел на окно. На подоконнике пыль лежала ровным слоем, кроме одного места у края, где, наверное, отец ставил локоть. Или чашку. Или просто сидел и смотрел во двор, как люди, которые ждут не человека даже, а версию себя, способную позвонить первой.
— Он никогда не просил меня прийти.
— А вы никогда не приходили без просьбы?
Раиса Аркадьевна сказала это не зло. В этом и была подлость. Злость легче отбить. Тихую правду приходится принимать лицом.
— Мы не общались, — сказал Андрей.
— Общались. Просто плохо.
Она взяла пирожок, откусила, пожевала.
— Соль нормально. Я боялась, пересолила. Когда нервничаю, солю как на похороны.
— Вы нервничаете?
— Конечно. У меня в соседней квартире сын мёртвого человека разговаривает с тетрадями.
Андрей замер.
— Что?
Раиса Аркадьевна посмотрела на него спокойно.
— Стены тонкие. Вы вчера громко спрашивали у Бога про понедельник. Я сначала подумала, телевизор. Потом вспомнила, что телевизор у Виктора Сергеевича не работает с марта.
Андрей закрыл глаза. Вот и всё. Мистика схлопнулась до старушки за стеной. Позорная, глупая, подъездная мистика. Он почти рассмеялся.
— Так это вы? — спросил он.
— Что я?
— Написали ответ?
— Какой ответ?
Она выглядела искренне. Но старики умеют выглядеть искренне даже когда прячут в серванте три килограмма чужого сахара.
— В тетради. Фразу.
Раиса Аркадьевна положила пирожок на салфетку. Её лицо изменилось. Не испугалось, нет. Скорее стало внимательнее, как у человека, который услышал знакомый звук в пустой квартире.
— Какую фразу?
Андрей хотел соврать. Сказать «неважно». Но после письма отца, после звонка матери, после этого утра ложь казалась уже не защитой, а тяжёлой сумкой, которую он сам себе накинул на шею.
— «Ты всё перепутал. Понедельник — это не день. Это поступок».
Раиса Аркадьевна перекрестилась. Быстро, почти сердито.
— Я такого не писала.
— А кто?
— Откуда я знаю? Может, вы.
— Я не писал.
— Все так говорят, когда пишут самое честное.
— Вы сейчас серьёзно?
— В моём возрасте уже лень быть несерьёзной.
Она встала, подошла к столу, не трогая тетрадь, наклонилась. Прочитала. Долго молчала.
— Почерк не ваш, — сказала она.
— Вы мой почерк знаете?
— Вы расписались у меня в журнале, когда вам повестку какую-то приносили. Вы так пишете, будто спешите извиниться.
Андрей сел напротив неё. Его начало слегка мутить. Не сильно, но достаточно, чтобы мир приобрёл неприятную мягкость по краям.
— Может, отец заранее написал? — сказал он.
— После вашего вопроса?
— Может, страница была. Я не заметил.
— Может. Люди много чего не замечают, особенно когда оно лежит перед носом.
Она сказала это и снова посмотрела на письмо на столе. Андрей проследил за её взглядом.
— Вы знали про письмо?
— Нет. Но надеялась.
— На что?
— Что он всё-таки оставил вам не только проблемы.
Она пошла к двери, потом остановилась.
— Андрей.
Он поднял голову.
— Что?
— Не выбрасывайте тетрадь.
— Почему?
Раиса Аркадьевна усмехнулась.
— Потому что выбросить проще всего. У нас люди что угодно выбрасывают: вещи, письма, детей, себя, целую жизнь. А потом стоят у мусорного бака и делают вид, что стало легче.
Она ушла. Пирожки остались на тумбочке. Андрей стоял посреди комнаты и чувствовал, что эта старая женщина только что вошла в его жизнь в бордовом халате, съела пирожок, сказала несколько вещей, которые он не просил, и ушла, оставив после себя запах картошки и подозрение, что Бог, если он существует, работает через самых неприятно конкретных людей.
Он вернулся к столу. Открыл тетрадь. Посмотрел на ответ. Потом на свою фразу. Потом взял ручку.
Долго не писал. Ручка лежала в пальцах тяжело. Он чувствовал себя человеком, который хочет позвонить в дверь, но боится, что ему откроют.
Наконец написал:
Кто это пишет?
Он поставил точку. Потом зачеркнул её и поставил вопросительный знак. Получилось некрасиво, нервно.
Сел. Ждал.
Ничего.
Пять минут. Десять. Пятнадцать.
За стеной Раиса Аркадьевна включила телевизор. Мужской голос бодро рассказывал о пользе гречки. Во дворе кто-то сигналил. В трубе что-то стучало. Тетрадь молчала. Конечно молчала. Что он ожидал? Что сейчас из бумаги вылезет сияющая рука и напишет: «Дорогой Андрей, это отдел небесной поддержки, ваш запрос принят»?
Он закрыл тетрадь и устало рассмеялся. Смех вышел хриплый.
— Всё, Лаптев, — сказал он. — Пора к врачу не только по сердцу.
Но уходить не хотелось. Это было странно. В этой пыльной квартире, среди отцовских рубашек и долгов, ему было тревожно, больно, мерзко, но впервые за долгое время не пусто. Пустота дома была знакомая: диван, телефон, офисные письма, скомканный буклет «Начни сегодня». А тут была боль. Боль хотя бы что-то доказывала. Что он не совсем пластмассовый.
Он нашёл документы через час. Не все, но часть. Они лежали действительно в нелепом месте — внутри старого тома «Справочника радиолюбителя». Отец никогда не был радиолюбителем. Книгу ему подарили на работе в девяносто втором, и он хранил её тридцать лет, как доказательство того, что вещь, однажды попавшая в дом, получает право на вечную прописку. Внутри были расписки, копия договора, лист с фамилией человека, которому отец должен был деньги, и несколько платежных квитанций. Сумма была неприятная. Не смертельная, но такая, от которой хочется сесть и посмотреть в стену, как будто стена может взять кредит на себя.
Андрей сфотографировал бумаги, отправил Ирине Павловне. Она ответила: «Это уже лучше. Но нужен оригинал дополнительного соглашения. Поищите ещё. Возможно, отдельный лист».
Он посмотрел на комнату. «Поищите ещё» — девиз всей его жизни.
К пяти вечера он устал так, будто перетаскивал не бумаги, а самого отца из одного угла памяти в другой. Он ел пирожки Раисы Аркадьевны холодными, прямо над столом. Они были слишком солёные. И прекрасные. В какой-то момент он поймал себя на том, что хочет позвонить Свете и рассказать: про письмо, про отца у окна, про тетрадь, про старушку, про то, что его отец, оказывается, ждал по понедельникам. Но он не позвонил. Не потому, что «потом». А потому, что вдруг понял: нельзя каждый раз тащить на Свету всё, что внутри него начинает шевелиться. Она не жена. Не скорая помощь. Не мусорный контейнер для его поздних прозрений.
Он написал ей только: «Я в квартире. Нашёл часть документов».
Света ответила: «Молодец».
Одно слово. Простое. Не восторженное. Не материнское. Не спасительное. Но Андрей вдруг положил телефон на стол и минуту сидел неподвижно. Его давно никто не называл молодцом так, чтобы за этим не торчала следующая просьба.
Потом пришло сообщение от Романа Игоревича: «Правки?»
Андрей посмотрел на экран. Внутри привычно поднялась волна стыда, но она была слабее, чем утром. Может, устала. Может, пирожки её прибили.
Он написал: «Сегодня не смогу. Завтра утром».
Три точки появились сразу. Роман Игоревич печатал. Андрей смотрел на эти точки, как на приближающуюся артиллерию.
«Андрей, ваша позиция непрофессиональна».
Он набрал: «Понимаю». Потом остановился. Стер.
Написал: «Да».
И всё.
Это «да» было маленьким, почти бессмысленным. Но в нём не было поклона. Андрей даже перечитал. Просто «Да». Признал факт. Не оправдался. Не лёг животом на пол. Не стал объяснять, что у него тетрадь, отец, долги, Бог с плохим почерком и солёные пирожки. Просто «Да».
Тетрадь лежала рядом. Он открыл её машинально, без ожидания. На странице под его вопросом «Кто это пишет?» всё ещё было пусто.
Он усмехнулся.
— Ну конечно. Когда я наконец спросил нормально, ты ушёл на обед.
В коридоре что-то упало. Андрей вздрогнул, вышел. Серая отцовская куртка сорвалась с крючка и лежала на полу. Сама? От сквозняка? От плохого гвоздя? От старого дома? Да от чего угодно. В нормальном мире у всего есть причина. В ненормальном — тоже, просто ты её не любишь.
Андрей поднял куртку. Она была тяжёлая. В кармане что-то хрустнуло.
Он вспомнил, как вчера хотел проверить карман и остановился. «Не сегодня». «Потом». Это слово опять стояло рядом, довольное, с жирными лапками.
— Ладно, — сказал он. — Не потом.
Он засунул руку в правый карман. Там были старые перчатки и чек из аптеки. В левом — связка каких-то маленьких ключей, леденец в бумажке и сложенный вчетверо лист. Лист был тонкий, вырванный из той самой зелёной тетради. Андрей развернул его.
Почерк отца.
«Если он всё-таки приедет, Раиса, не говорите ему сразу. Пусть сначала сам найдёт».