Волчья метка. Слепая луна (Книга 1)
Ульяна Соболева
Меня тащили как падаль.
Не за руку. Не под локоть. За веревку на запястьях - грубую, плетеную, воняющую мокрой псиной и чем-то металлическим. Кровью. Чужой кровью. Веревка врезалась так глубоко, что я перестала чувствовать пальцы после первой сотни шагов.
Я считала.
Сто двенадцать. Сто тринадцать. Сто четырнадцать.
Это единственное, что у меня осталось. Числа. Шаги. Ритм. Пока я считаю - я не кричу. Пока я не кричу - я существую. Пока я существую - они не выиграли. Не знаю, кто «они». Не знаю, куда ведут. Не знаю, зачем я еще жива, если все, кого я слышала в деревне, уже мертвы.
Ульяна Соболева
Волчья метка. Слепая луна (Книга 1)
Глава 1
Меня тащили как падаль.
Не за руку. Не под локоть. За веревку на запястьях - грубую, плетеную, воняющую мокрой псиной и чем-то металлическим. Кровью. Чужой кровью. Веревка врезалась так глубоко, что я перестала чувствовать пальцы после первой сотни шагов.
Я считала.
Сто двенадцать. Сто тринадцать. Сто четырнадцать.
Это единственное, что у меня осталось. Числа. Шаги. Ритм. Пока я считаю - я не кричу. Пока я не кричу - я существую. Пока я существую - они не выиграли. Не знаю, кто «они». Не знаю, куда ведут. Не знаю, зачем я еще жива, если все, кого я слышала в деревне, уже мертвы.
Крик Матильды оборвался на полуслове. Хруст. Мокрый, тяжелый, как когда ломают дыню о камень. Я стояла в погребе и слушала, как умирает моя соседка. Потом - тишина. Потом - детский визг, тонкий, на одной ноте, как свисток. Ян. Ее сын. Пять лет. Визг оборвался тоже.
Я слышала все. Каждый звук. Каждый хрип. Каждый хруст. Темнота не защищает от звуков. Темнота - усилитель. Когда не видишь - слышишь в десять раз громче, в десять раз подробнее, в десять раз страшнее.
Сто сорок один.
Под босыми ногами сначала была трава - влажная, холодная, знакомая. Та самая трава, по которой я ходила каждое утро к колодцу: семнадцать шагов от двери, поворот у камня, еще девять. Потом камни. Потом что-то хрустящее, ломкое, и я подумала: ветки. А потом поняла, что ветки не хрустят так. Ветки не пружинят. Кости пружинят. Я шла по костям, и мой желудок сжался в горячий узел где-то под ребрами, и я чуть не рухнула на колени, но веревка дернулась вперед - резко, зло - и я пошла дальше.
По костям.
Считая шаги.
Двести три.
Вокруг дышали. Не как люди - тяжелее, гуще, с хрипом на выдохе, от которого вибрировал воздух. Я слышала минимум восьмерых. Их ноги - не ноги, лапы? - ступали гулко, вминая землю. Запах стоял такой, что у меня слезились глаза, хотя мои глаза давно не видят ни слезинки, ни света, ни-че-го. Мускус. Мокрая шерсть. Пот. И что-то еще - теплое, звериное, первобытное. Так пахнет хищник, когда он сыт и ему некуда торопиться.
Они не торопились.
Зачем торопиться, когда добыча на веревке?
Двести пятьдесят восемь.
Тот, кто держал мою веревку, был ближе остальных. Я чувствовала жар его тела - неестественный, как от печки. От людей так не пышет. Люди - теплые. Этот - раскаленный. Каждый раз, когда он дергал веревку, меня обдавало волной запаха: сосновая смола, раскаленное железо и что-то, от чего сводило скулы. Как если бы кто-то поджег старый мех.
Я не знала, кто он.
Я знала только его шаги: тяжелые, размеренные, на четыре счета длиннее моих. Огромный. Я доставала ему, наверное, до пояса. Может, до груди. Не знаю. Мне хватало звука: каждый его шаг вминал землю с глухим утробным «тумм», от которого дрожали камни под моими ступнями.
Триста два.
Кто-то рядом заговорил - на языке, от которого у меня встали волосы на загривке. Не слова - звуки. Рычание, переходящее в гортанные щелчки, что-то похожее на карканье, только ниже, утробнее. Голос был молодой, звонкий, с подвыванием на концах фраз. Я уже слышала его - там, в деревне. Когда горело. Он стоял надо мной и говорил кому-то: я не понимала слов, но тон был будничный, скучающий. Как будто решал - выбросить или нести дальше. А потом - тот другой голос. Каменный. Одно слово. И все замолкло.
Молодой голос снова что-то сказал. Интонация - насмешка. Издевка. Он говорил обо мне. Я не понимала слов, но понимала тон. Тон - универсальный язык. Тон говорил: она мусор. Она - ничего. Зачем мы ее тащим?
Хороший вопрос. Я бы тоже хотела знать.
Триста шестьдесят.
Земля изменилась. Под ногами стало горячо - не теплая почва, а жар, идущий снизу, из-под камней, как будто где-то под нами тлело. Воздух загустел, стал сухим, едким, с привкусом серы на языке. Я задохнулась. Закашлялась. Веревка дернулась - «иди». Я пошла. Ступни горели. Кожа на подошвах натянулась, вспухла, лопнула. Каждый шаг - как по углям.
Мертвая полоса. Марта рассказывала - старая Марта из крайнего дома, которая пережила три набега и потеряла всех сыновей. Она говорила: между нашим миром и их миром есть место, где земля горит. Где ничего не растет. Где воздух пахнет адом. Я думала, она пугает. Старухи любят пугать. Сидят у очага, мнут беззубыми ртами пустые истории, лишь бы дети не бегали к лесу.
Марта не пугала.
Четыреста двенадцать.
Я упала. Колени ударились о камень. Острый. Горячий. Кожу содрало сразу - я почувствовала, как потекло по голени, теплое и липкое. Кровь. Моя кровь. Вокруг - мгновенная тишина. Потом - звук: глубокий, утробный вдох. Восемь вдохов одновременно. Они почуяли. Кровь.
Я ощутила это кожей - их внимание. Как давление. Как жар. Как волну, которая накатывает перед штормом. Восемь тел развернулись ко мне - я почувствовала это кожей: смещение воздуха, волны жара, восемь дыханий, направленных в одну точку. В мое колено. В кровь. Воздух задрожал от еле слышного рычания - низкого, голодного, на грани слуха. Того самого, который ты чувствуешь не ушами - затылком. Позвоночником.
Кто-то зарычал громче. Шаг ко мне. Еще один. Жар чужого дыхания на шее. Запах гнилых зубов и слюны. Я сжалась. Мышцы свело. Позвоночник стал ледяным стержнем. Вот оно. Вот и все. Четыреста двенадцать шагов от моей деревни - и конец.
Удар.
Не в меня - рядом. Звук тела, врезающегося в камень. Хруст. Скулеж - тонкий, жалкий, собачий, срывающийся на визг. И - тишина. Та самая тишина, которая наступала каждый раз, когда говорил ОН.
Он не заговорил.
Он поднял меня. Одной рукой. За шиворот, как кутенка. Оторвал от земли так, что мои ноги болтались в воздухе, и на секунду я повисла в его хватке - маленькая, легкая, невесомая. Мусор. Вещь. Его пальцы - каждый толщиной с мою руку - сомкнулись на ткани рубашки, и ткань затрещала. Он поставил меня. На ноги. Как предмет. Как горшок на полку. Поставил и отпустил.
Его ладонь скользнула по моему плечу. Случайно? Нет. Ничего у этих существ не бывает случайно. Ладонь - горячая, шершавая, огромная. Она накрыла мое плечо целиком, от ключицы до начала руки. Одна ладонь. Я - маленькая. Он - нет.
Мурашки прошли по позвоночнику. Не от страха. От чего-то другого. Чего-то, чему нет слова, когда ты стоишь в темноте, слепая, с содранными ногами и кровью на коленях, и единственное, что ты чувствуешь - чужую руку, которая только что спасла тебе жизнь. Или отсрочила смерть. Одно из двух.
Я пошла дальше.
Четыреста тринадцать.
Воду мне дали один раз. Кожаный мешок, прижатый к губам чьей-то рукой - когтистой, грубой. Вода пахла кровью. Тухлой, застоявшейся, такой густой, что привкус лег на язык и не смывался. Я отвернулась. Рука надавила сильнее. Кожаный край врезался в зубы. Я сделала глоток. Мой желудок дрогнул, поднялся к горлу, но я сглотнула. Еще глоток. И еще. Потому что я знала - если не пить сейчас, через час буду лизать камни. Гордость - плохой заменитель воды. Гордость не утоляет жажду. Не заживляет раны. Не спасает от смерти. Гордость - это роскошь для тех, у кого есть выбор. У меня - нет.
Кто-то засмеялся. Тот же молодой голос. Рычащий смех, от которого у меня заныли зубы.
Я вытерла рот тыльной стороной связанных рук. Выпрямилась. Пошла.
Пятьсот двадцать.
Время перестало существовать. Я не знала, день сейчас или ночь. Когда ты слепая - разница только в температуре воздуха. А здесь, в этих землях, температура врала. Жар шел отовсюду - снизу, с боков, иногда сверху, как будто солнце спустилось и дышало мне в макушку. Потом - резко - холод. Ледяной ветер, от которого треснули губы за секунду, и кровь выступила на них, соленая, своя. Я дрожала так, что зубы стучали, и звук этот был унизительный, маленький, жалкий, и мне хотелось сжать челюсти, но тело не слушалось. Тело давно не слушалось. Тело шло, потому что веревка тянула, и все.
Мы шли. Час. Или день. Или вечность.
Я потеряла счет после семисот сорока.
Просто шла.
Босые ноги оставляли кровавые следы на камнях - я чувствовала, как кожа расходится, как мелкие камешки впиваются в мясо. Правая ступня онемела полностью - наступала, как на деревяшку. Левая - горела. Каждый шаг - удар электричества от пятки до бедра. Я должна была чувствовать боль. Наверное, чувствовала. Но она ушла куда-то вглубь, свернулась горячим клубком под ребрами и затихла. Тело работало на автомате: нога, нога, нога. Вдох, выдох. Веревка тянет - иди. Веревка дергает - быстрее. Не думай. Не чувствуй. Считай.
Где-то на пятый или шестой час я споткнулась обо что-то мягкое. Упала на руки. Ладони вошли во что-то влажное, холодное, податливое. Я ощупала.
Лицо.
Человеческое лицо. Открытый рот. Зубы - мелкие, ровные. Женские. Закрытые глаза. Кожа - ледяная. Нос - сломанный, вдавленный вовнутрь. Скула - острый обломок кости под тонкой кожей. Женщина. Мертвая. Молодая. Может, моего возраста. Может, из моей деревни.
Меня вывернуло.
Я стояла на четвереньках над мертвым телом, и меня выворачивало водой с кровью - той самой, из кожаного мешка - и желчью, и пустотой, и ужасом, который наконец прорвался наружу. Не через крик - через тело. Спазмы шли волнами, скручивали живот, ребра, горло. Я хрипела. Давилась. По подбородку текло горячее. Кто-то рядом фыркнул - презрительно, по-звериному. Мусор. Она - мусор.
Веревка дернулась.
Я встала. Вытерла рот. Пошла.
Не потому что смелая. Не потому что сильная. Потому что остановиться - значит лечь рядом с ней. С лицом. С открытым ртом. С вмятиной вместо носа. Я не хотела лежать рядом. Еще нет. Еще не сейчас. Еще чуть-чуть - иди, считай, дыши, не думай, не думай, не думай о ее зубах под твоими пальцами.
Я шла, и темнота вокруг была привычной. Моей. Я жила в ней одиннадцать лет - с тех пор, как лихорадка забрала свет. Последнее, что я видела - закат над озером. Оранжевый. Он горел, и я думала: как красиво. А потом мир погас. Навсегда. Темнота - не враг. Темнота - это дом. Единственный дом, который у меня остался после того, как они сожгли настоящий.
Воздух изменился. Стал другим - тяжелым, влажным, с привкусом камня и дыма. Звуки изменились тоже: наши шаги начали отражаться от стен. Мы вошли куда-то. Внутрь. Каменные стены - я чувствовала их давление, их холод. Потолок - низкий; воздух прижимался сверху, и мне стало труднее дышать. Эхо шагов множилось, ломалось, возвращалось чужими голосами.
Крепость.
Запахи обрушились стеной: прогорклый жир, звериная шерсть, старое мясо, дым, пот, моча, кровь - свежая и засохшая, сладковатая и железная. И подо всем этим - камень. Древний, промерзший, пропитанный тысячелетиями чужих жизней. Чужих смертей.
Меня толкнули вперед. Я упала на колени - снова. Камень - ледяной. Мокрый. Колени уже были ободраны, и холод вошел в раны как игла - тонко, глубоко, до кости. Я стиснула зубы так, что заныла челюсть. Не закричала. Не заплакала. Я вообще не плакала с семи лет. Слезы - это для тех, кто видит. Для тех, кому есть кого разжалобить. У слепых слезы не работают. Никто не смотрит на то, чего не существует. А я для них - не существовала.
Голоса. Много голосов. Рычание. Щелчки. Лай. Тот молодой - ближе остальных - говорил быстро, возбужденно, захлебываясь словами, как щенок, который притащил палку и ждет похвалы. Я была добычей, и он нес меня как трофей. Смешно. Трофей - слепая девчонка с ободранными ступнями и рвотой на подбородке. Самый жалкий трофей в истории набегов.
Потом - тишина. Та самая. Его.
Шаги. Тяжелые. Каждый - «тумм» по камню. Он шел мимо меня. Я почувствовала волну жара - он прошел так близко, что его одежда коснулась моего плеча. Кожа. Грубая, пахнущая зверем и смолой.
Он остановился. Рядом. Надо мной.
Мне казалось, что воздух вокруг него гуще. Плотнее. Как будто его тело притягивало все - звуки, запахи, тепло, сам кислород. Как будто мир прогибался вокруг него, и я - на коленях - была в самом центре этой воронки.
Молодой голос что-то сказал. Интонация - вопрос. Куда ее? Что с ней?
Тишина. Секунда. Две.
Ответ. Одно слово. Низкое, короткое, как камень, брошенный в колодец.
Меня подняли - другие руки, грубее, мельче - и поволокли. Вниз. По ступеням. Двадцать три ступени - я считала, хотя ноги подкашивались. Коридор. Тридцать один шаг. Поворот направо. Четырнадцать шагов. Воздух стал теплее - кухня. Я почувствовала: жар очага, запах вареного мяса, горький чад.
Меня бросили на что-то - тюфяк. Жесткий, провонявший плесенью и старой соломой и чем-то кислым, животным. Чья-то жизнь до меня. Чья-то смерть до меня.
Веревку не сняли.
Шаги ушли. Стихли. Тишина.
Я лежала.
Тюфяк пах плесенью и чужим отчаянием. Камень вокруг пах вечностью. Воздух пах жиром и кровью. Мои руки пахли веревкой и чужой смертью. И - его запах. На моем плече. Там, где легла его ладонь. Сосновая смола. Раскаленное железо. Зверь.
