– Подделка! – прокричал господин, тыча пальцем в шкатулку. – Я двадцать лет такие оклады собираю и подлог чую за версту. Обманываете вы нас! Чернение новое, ему от силы год. За старину тут просят, а подсовывают вчерашнюю поделку!
Оценщик из Волгина побледнел. Для него такое обвинение хуже пощёчины, оно било по чести его ремесла, а заодно и по чести моего дома.
– Господин Брюханов, – выговорил он, – клеймо подлинное, я голову готов прозакладывать...
– Голову? – Брюханов побагровел ещё гуще. – Да у вас тут полрынка таких голов, и все об заклад бьются!
В зале зашептались. Кто-то уже косился на свои покупки, прикидывая, не всучили ли поддельного и ему. Ещё немного, и весь вечер пойдёт прахом, а молва разнесёт по губернии, что у барона Дубровского торгуют гнилью.
Допустить этого я не мог.
– Господа, – я поднялся на помост и встал между оценщиком и спорщиком. – В моём доме гостя не обманывают, на то моё слово. Но и честного оценщика чернить при всех не дам, пока спор не решён по уму.
Брюханов набычился, готовый спорить и со мной, да я не дал ему вставить слова.
– Поступим так. Вещь отложим. Завтра при свете дня её осмотрят оценщик и двое из вас, кого выберете сами, хоть барон Куликовский, хоть барон Яролов. Решат, что подлинная – господин Брюханов забирает её по своей цене и приносит оценщику извинения. Решат, что подделка – я возвращаю деньги всем, кто сегодня усомнился в своей покупке, и сам разбираюсь, откуда взялась гниль. По рукам?
Брюханов напрягся. Деваться ему было некуда. Откажись он от честного осмотра, и выйдет, что брехал для красного словца. Согласись, и склока обратится в честный разбор.
– По рукам, – буркнул он наконец.
Зала выдохнула, и я спустился с помоста. Опасный миг прошёл, гости вернулись к вину и разговорам, оценщик с благодарностью кивнул мне.
Но я не забыл то, что почувствовал. Во время ссоры присутствовал рядом кто-то со спокойным умом и ровным сердцем. И я уже догадался, кто это.
Через Круг я отыскал его снова и пошёл на этот спокойный, довольный стук. Привёл он меня в боковой закуток у окна, где, отвернувшись от залы, стоял Нефёдов. Коллекционер прятал что-то во внутренний карман сюртука и был при этом до того доволен собой, что аж весь заблестел.
– Николай Семёнович, – сказал я. – А ведь это вы Брюханова раззадорили.
Нефёдов и не подумал отпираться. Обернулся, блеснул хитро и приложил палец к губам.
– Тише, барон, тише, – шепнул он почти весело. – Ну уж старому другу простите такое? Брюханов дурак известный, его и заводить не надо, довольно шепнуть, что оклад поддельный. А пока все на него глазели да за кошельки хватались, я у вашего Сухомлина без всякого торга купил одну вещицу. Иначе её на круг пустили бы, и сцепился бы я за неё с тремя такими же стервятниками, как сам. А так – тихо, мирно, моя.
Он похлопал себя по карману. Злого умысла в нём не было ни на грош, одна страсть коллекционера и купеческая смекалка.
– Не выдавайте, – подмигнул он. – А оклад тот, кстати, подлинный, я его сам глядел. Завтра ваш человек это подтвердит, и Брюханов сядет в лужу. Поделом.
Я не сдержал усмешки. Сердиться на этого пройдоху не выходило. Вечер он мне едва не испортил, но и порадовал тоже, своей хитростью.
– Ладно, Николай Семёнович. На сей раз прощаю. Но впредь свои сделки обделывайте без пожара в моей зале.
– Уговор, – расцвёл он.
И вот тут, отойдя от коллекционера, я наконец вспомнил, ради чего вообще шёл к помосту.
Норов. Я хотел узнать, что он успел купить.
Книга лотов лежала на конторке у оценщика. Я подозвал Сухомлина и попросил поднять записи. Распорядитель мой ещё не остыл от хлопот, раскраснелся, глаза горели.
– Сей момент, барин, сей момент, – зачастил он, листая страницы. – Ох и вечер вышел, я вам потом всё распишу! Много чего ушло, и любопытного много. Иной лот по три цены взяли, иной задаром... Полный отчёт завтра подам, дайте только сесть да сосчитать.
– Завтра так завтра, – согласился я. – А сейчас одно скажи. Господин Норов. Что он брал?
Сухомлин повёл пальцем по строчкам и поднял брови.
– А всего одну вещицу, барин. Вот, рукой записано, – он развернул книгу ко мне. – Тот самый старый нож. Охотничий, дедушки вашего покойного. Что вы сами велели на торги выставить.
Я взял книгу и перечитал строку сам.
Всё верно. Дедов охотничий нож. Ржавый, со щербатым лезвием и рассохшейся рукоятью, из тех, что пылились у меня в чулане никому не нужные. Я выставил его не глядя, заодно со всяким хламом. Держать дома охотничье оружие мне было незачем, в моём лесу зверя не бьют. Любой из гостей купил бы такой нож разве смеха ради.
А купил его Норов. Человек, который попусту ничего не делает и за пустяк не платит. Игла, как он сам себя назвал.
Зачем игле ржавая, негодная железка?
Ответа у меня не было. Я закрыл книгу и отдал её Сухомлину.
Гости между тем понемногу разъезжались. У крыльца застучали колёса, заржали лошади, дамы кутались в шали и щебетали на прощание. Вечер догорал, и в опустевшей зале сделалось тихо и просторно.
Я опустился в кресло у затухающего камина.
Подтянулись мои люди. Сухомлин притащил книгу и счёты, плюхнулся напротив и тут же принялся щёлкать костяшками, шевеля губами. Даже Нефёдов, уезжать не спешивший, подсел к нам с бокалом и завёл рассказ про какие-то перстни, которые он то ли купил, то ли проворонил пару лет назад.
За пазухой у меня завозился Пушок. Тёплый комок переполз ближе к груди, и в голове у меня зазвучал недовольный писклявый голос.
Сухомлин оторвался от счётов и поднял на меня сияющее лицо.
– Хорошо вышло, барин, ох хорошо, – выдохнул он. – Завтра всё до копеечки сведу и подам. Будет чем гордиться, помяните моё слово.
Я кивнул и прикрыл глаза. Завтра так завтра. Передышку я заслужил.
Но вышла она короткой.
Следующий день пролетел быстро. Гости разъехались, дом отдыхал, и я занимался обычными делами, нет-нет да возвращаясь мыслями к ржавому ножу.
Шкатулку, как и было уговорено, осмотрели трое. И подделки не обнаружили. Моё имя осталось чистым, а Брюханов больше не возражал.
К вечеру, когда солнце уже сползало к верхушкам леса и тени во дворе вытянулись, у ворот застучали копыта.
Я узнал его прежде, чем разглядел. Горенков.
Он спрыгнул с седла прямо во дворе, не дожидаясь, пока подбегут конюхи. Уставший с дороги, он сам подгонял себя, чтобы поскорее передать послание. Глаза его горели так, что я понял сразу – он вернулся не с пустыми руками.
– Всеволод! – выдохнул он, шагая ко мне через двор. – Наконец-то. Я тебе телеграфировать побоялся остальное. Такое не доверишь проводам.
– Здравствуй, – я шагнул навстречу. – Отдышись сперва. С чего такая спешка?
– Какое там отдышись! – он схватил меня за рукав, понизил голос, и в этом полушёпоте дрожало не то торжество, не то страх. – Сева, я в Петербурге так глубоко копнул… И ещё по нескольким городам проехался. То ещё вышло путешествие… В общем. Я столько раскопал, что ты себе и представить не можешь. Понял я, что это за школа такая и чем они промышляют. Ох и влип же ты, друг…
Он перевёл дух, оглянулся на пустой двор и придвинулся ближе.
– Ладно, слушай, что я узнал…
Глава 2
То, что я влип, было очевидно ещё в тот момент, когда переместился в этот мир. Окончательно это стало понятно, пожалуй, когда на моих землях поселился Тенелист.
Да, изгнать его мне удалось, только шлейф от той истории тянется до сих пор. И вот оказалось, что он уже не один такой, что за его спиной стоит целая организация.
А новую ниточку в этом деле принёс мне Горенков, вернувшийся наконец из “командировки”.
– Сложно это было, Сева, – сказал Горенков. Причём произнёс он это таким тоном, словно намекал на премию. – Ох, сложно. Все свои заначки и накопления пришлось отдать, чтобы нужным людям заплатить да информацию выискать. Не хотели они говорить, хоть режь. А если и говорили, то сведения, скажем так, выходили противоречивые.
Он осмотрелся по сторонам, будто у крыльца могли прятаться чужие уши. Двор стоял пустой, только Данила таскал воду к конюшне, но Мишку это, похоже, не успокоило.
– Пойдём лучше в дом, Сева. Разговор не для двора.
– Пойдём, – согласился я. – В кабинете и правда лучше будет.
Горенков промокнул платком взмокший лоб, подхватил саквояж, и мы прошли в кабинет, где из лишних ушей были только Пушок и призрак моего деда. Валерьян проявился у книжного шкафа ровно в тот момент, когда я прикрыл дверь, и с интересом уставился на гостя. Горенков деда не видел, поэтому спокойно уселся на стул, вытянул гудящие ноги и принялся рассказывать.
– Значит, так. Оленский показываться не спешил, работал через третьи руки. И он сразу мне сказал, что мастерство это запретное. Нехорошую энергию такие вещи копят, Сева. Берут они жизнь и превращают её в нечто иное. В Империи нашей подобным заниматься запрещено, да и во многих других странах тоже.
– Откуда пришло это мастерство? Из Европы? – спросил я.
– Кто говорит, из Австрийской Империи, – пожал плечами Горенков. – А кто говорит, вовсе с германских земель. Тут я единой правды не нашёл, сколько ни платил.
– Ладно, – хмыкнул я. – Дальше.
– А дальше вот что мне показалось самым важным, – сидевший на стуле Горенков подался вперёд и понизил голос. – Все до единого говорят о таинственной организации. О той, которая жизнь себе продлевает запретными способами. Такими, что человек в здравом уме их никогда не выберет, лучше в могилу ляжет. Вот это говорили все, слово в слово. А остальные сведения разнились. Никто не мог сказать ни откуда эта организация взялась, ни кто в ней состоит, ни как называется.
Он продолжал рассказывать, и сведения от каждого мастера и правда разнились. Иногда прямо в противоположную сторону. Вдруг Горенков осёкся, поднял палец и сделал многозначительное лицо.
– А хотя нет. Государь наш точно там не состоит, – усмехнулся Горенков, а затем разом посерьёзнел. – Это я уточнял у каждого.
Услышав это, я помотал головой и тоже невольно усмехнулся. Горенков был в своём репертуаре. Но с другой стороны, новости и правда выходили радостные. Если мне предстоит борьба с этой таинственной организацией, в которую входят и Тенелист, и Норов, то до государя эта война не дойдёт. И это само по себе большое облегчение, потому что свою Родину я люблю. Любил её и в прошлой жизни, и в этой люблю не меньше.
Хотя имелся тут и трезвый расчёт: маленький барон при всём желании не сможет противостоять тому, в чьих руках целая империя. А вот что есть за душой у “организации бессмертных” – это ещё только предстояло узнать.
– Бессмертные, значит… – скрипуче протянул Валерьян от шкафа. – В мои годы про таких тоже шептались. Дескать, живёт где-то в столицах публика, которой третья сотня лет пошла. Которая время у других забирает. Я тогда счёл это байками для салонных барышень. Выходит, зря считал.
Время… Услышав это, я замер. Ведь мне уже приходилось сталкиваться с человеком, который в уплату берёт не деньги, а время. И тогда мы договориться не смогли.
Нехороший звоночек…
Горенков тем временем выложил из саквояжа тощую пачку записей, перевязанную бечёвкой, и подвинул её ко мне. Почерк у него был кривой и торопливый, зато сами записи оказались толковыми: с кем говорил и что услышал, а рядом столбиком шли расходы.
– Это всё, что удалось собрать, – сказал он и виновато развёл руками. – Понимаю, что негусто. Но там, Сева, дальше копать страшно. Люди, которые про этот орден знают побольше, либо молчат намертво, либо заламывают такие деньги, что мне за них баронство твоё продать пришлось бы.
– Ты и так сделал больше, чем я рассчитывал, – честно ответил я. – Остальное уже моя забота.
После того как Горенков всё рассказал, я велел Степану накормить его от души. Мишка за ужином смёл две тарелки щей с половиной пирога и осоловел прямо за столом, так что вопрос с ночёвкой решился сам собой. Горенков остался в гостевой комнате, а поместье постепенно затихло.
Меня же за ужином не покидали мысли, и сон в этот вечер шёл ко мне неохотно.
Выходило, что все члены этой тайной организации продлевают себе жизнь нечестными способами, за счёт чужой жизненной энергии. От людей она берётся или от леса – значения, похоже, не имеет.
Но самое интересное, что эта организация теперь смотрит на меня. А чего она от меня хочет – оставалось только гадать.
Зато одно знал теперь совершенно твёрдо: сидеть и ждать, пока они сделают следующий ход, я не собирался. У меня на землях остались следы работы Тенелиста, и их следовало найти раньше, чем ими воспользуется кто-то другой.
Я поднялся из-за стола, накинул сюртук и вышел во двор. Ночь стояла тёплая, над лесом висела рыжеватая луна. Потянулся к лесу мыслью, и тот отозвался знакомым образом: тёмные кроны, среди которых мелькают быстрые тени моих егерей на обходе.
Через четверть часа все они собрались у крыльца для пересменки. Заодно я позвал Ярослава, который был в поместье. Он пришёл вместе с Тишью.
– Слушайте внимательно, – начал я, оглядев собравшихся. – Тайник, который мы нашли у гиблых земель, был у Тенелиста не единственным. Я в этом уверен. Он хозяйничал здесь слишком долго, чтобы сложить всё добро в одну яму.
– Откуда такая уверенность, хозяин? – спросил Ярослав.
– Из простой логики. Тенелист откладывал на чёрный день, а такой человек никогда не держит всё в одном месте.
В прошлой жизни я и сам так делал: часть средств держал в банках, а кое-что хранил дома в сейфе. Любой, кто хоть раз терял накопления, приходит к этому правилу быстро.
– Поэтому задача такая, – продолжил я. – Утром, как рассветёт, прочешете гиблые земли. Всю бывшую мёртвую полосу, овраги, старые корневища – всё, где земля до сих пор помнит его магию. Ищите схроны, ямы, полости под камнями. Лес вам в этом не помощник, и вы знаете почему. Запечатанную дрянь он не чует, пока её не вскроют. Так что рассчитывайте только на глаза и на чутьё. И на Тишь.
– Моё чутьё на его дрянь тоже острое, – кивнул Ярослав. – И Тишь землю слышит лучше любого из нас. Камни ей сами шепчут, где под ними пустота.
Тишь подняла клиновидную голову и коротко зашипела, будто подтверждая наши слова.
– Теперь главное, – я обвёл всех взглядом и выдержал паузу, чтобы дошло до каждого. – Нашли тайник – запомнили место – выставили метку. Внутрь не лезть, печати не трогать, руками ничего не брать. К полудню возвращаетесь ко мне с докладом, а дальше я сам решу, что и как вскрывать. Всем ясно?
– Ясно, барин, – ответил за всех Грач.
– Тогда отдыхайте. Выход на рассвете.
Егеря растворились в темноте. Ярослав задержался на секунду, положил ладонь на голову Тишь, а затем оба скользнули к восточной опушке.
Я постоял ещё немного, слушая ночной лес, а потом вернулся в дом, потому что завтрашний день обещал выдаться длинным и хлопотным.
Утром поисковый отряд ушёл ещё до того, как солнце оторвалось от горизонта. Я проводил их взглядом с крыльца и отправился завтракать, прихватив из кабинета шкатулку с деньгами под расчёт. Горенков заслужил свою премию сполна, и тянуть с этим я не собирался.
Мишка уже сидел за столом, выспавшийся и повеселевший. Степан поставил перед ним кашу с маслом, и Горенков уплетал её с таким видом, словно неделю не ел. Впрочем, зная столичные цены и его опустевшие карманы, я допускал, что так оно и было.
Тем более я ещё вчера заметил, что Мишка больно бледный и исхудавший. Думал, что с дороги такой эффект. Но и сейчас это никуда не делось, словно и правда почти не ел. Странно…
