Мира стояла рядом с Элерсом, но её поза выдавала напряжение. Элерс смотрел на меня с той же самодовольной усмешкой, с какой принял клятву.
Если я скажу «нет», меня вернут. После нового скандала, новой пощёчины, нового унижения. Но вернут. В эти стены. К этим людям. К этой тишине, в которой я задыхаюсь. В которой я больше не смогу жить.
Я снова посмотрела на герцога.
— Нет, — сказала я.
Он едва заметно нахмурился. Брови сошлись. На долю секунды.
“Что ты за человек, герцог?”, - подумала я, глядя на его красивое лицо.
Я поняла ошибку. Выпрямила спину. Чувствуя, как тяжёлый корсет врезается в рёбра, но не сгибаясь.
— Я не передумала.
Слова прозвучали тихо. Но в этой тишине они разнеслись, как удар колокола. “У меня просто уже нет выбора…”, - мысленно добавила я, хмурясь от этой мысли.
Жрец поднял руки.
— Герцог Олвинд Арундел, согласны ли вы взять в законные жёны леди Ирьяну Бельвиль? Быть ей супругом, защитником и опорой перед богами, родом и короной?
Олвинд.
Имя легло в память тяжело. Олвинд Арундел. Муж. Человек, о котором я не знала ничего, кроме того, что он пришёл, когда все отвернулись. Что он богат, влиятелен и дракон. Это все, что я знала о нем.
Олвинд не отвёл взгляда от жреца.
Глава 35
— Да.
Одно слово.
Без пафоса, без паузы, без спешки.
И от этой ровности внутри что-то дёрнулось. Не от надежды. От осознания, что я только что связала свою жизнь с незнакомцем.
Жрец повернулся ко мне.
— Леди Ирьяна Бельвиль, согласны ли вы взять в законные мужья герцога Олвинда Арундела? Быть ему супругой, хранить верность перед богами, родом и короной?
Я опустила взгляд.
На его пальцы, сомкнутые вокруг моих. На тёмную ткань его рукава, где застрял красный лепесток. На свою перчатку, у основания ладони которой темнело маленькое, почти засохшее пятно крови от шипа.
Сегодня меня уже вели к алтарю. Сегодня меня уже спрашивали. Сегодня один мужчина разжал пальцы и позволил моей руке упасть в пустоту.
Этот — держал.
Я вдохнула.
— Да.
Голос не дрогнул. И это удивило меня больше всего.
Жрец протянул вторую ленту.
Не белую.
Золотую.
Тяжёлую. Ткань блестела, как жидкий металл. Я не сразу вспомнила, почему зал снова затих. Потом дошло. Герцогский род. Древние устои. Другие цвета. Другие законы.
Лента коснулась кожи. Пальцы герцога едва заметно напряглись.
Жрец обвил ткань вокруг наших запястий. Один виток. Второй. Третий. Узел лёг туго, но не перетягивая.
— Перед богами, родом и короной, — голос жреца стал ниже, торжественнее, уходя в эхо, — объявляю вас мужем и женой.
Аплодисментов не последовало сразу.
Сначала была тишина. Густая. Осознающая. Люди смотрели на нас, пытаясь понять, что только что произошло.
Но потом зал ожил. Хлопки посыпались со всех сторон. Громкие. Запоздалые. Слишком рьяные, чтобы быть искренними.
Я стояла рядом с Олвиндом Арунделом и смотрела на алтарь.
Я больше не была невестой, которую бросили.
Я стала герцогиней.
Дом, из которого я так отчаянно хотела сбежать, остался позади. А впереди меня ждал человек, имя которого я запомнила только что.
Несколько часов назад я даже не знала о существовании этого человека.
Теперь я носила его фамилию.
Глава 36
Поздравления обрушились на нас волной — густой, тёплой, пахнущей дорогими духами и вином.
Я стояла рядом с герцогом и чувствовала, как все взгляды снова устремляются ко мне. Те самые, что ещё час назад раздевали меня у алтаря. Теперь в них не было голода. Теперь в них было что-то другое. Липкое, медовое, приторное.
— Ваше сиятельство… Какая честь…
— Герцогиня… Позвольте поздравить…
— Какая прекрасная пара…
Герцогиня.
Слово проходило сквозь меня, не задевая. Словно кто-то произносил его не в этом зале, не обо мне. Где-то далеко жила девушка по имени Ирьяна Бельвиль — и у неё не дрожали колени, не горели щёки, не зудела кожа головы под чужими волосами.
Я слушала эти голоса и думала о том, как странно устроен мир. Ещё утром эти люди не знали моего имени. Теперь они знали его наизусть.
Громче всех поздравляли родители.
Отец расправил плечи так, будто за ночь вырос на полголовы. Его камзол, который утром казался мне безупречным, теперь выглядел слишком дорого, вычурно, вульгарно на фоне окружающих. Но он этого не замечал. Он стоял, раскинув руки, принимая поклоны, как принимают дань.
— Благодарю, благодарю… Да, мы всегда знали, что Ирьяне уготована особая судьба…
Особая судьба.
Я посмотрела на него. На его улыбку — широкую, блестящую, тренированную. На его глаза, в которых не было ни капли тепла. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь меня — на лордов, на графов, на тех, кто вчера ещё называл его «мистер Бельвиль» с той особой интонацией, которой называют людей, чьи деньги нужны, но чьё происхождение вызывает лёгкую брезгливость.
Сегодня его звали Ричард.
Просто Ричард.
И он пил это имя, как пьют старое вино — медленно, смакуя, боясь пролить хоть каплю.
Мать стояла рядом. Она прижимала платок к губам, и по её щекам текли слёзы. Но она плакала о себе — о женщине, которая двадцать лет ползла к этому дню, терпела насмешки, глотала обиды, улыбалась тем, кого ненавидела, и кормила их пирожными. И вот — её дочь выходит за герцога. Её дочь.
Она заслужила эти слёзы. Она их заработала.
Я стояла в двух шагах от неё и чувствовала, как между нами вырастает что-то огромное, невидимое, непреодолимое. Не стена. Пропасть. И я уже не помнила, когда она появилась — сегодня утром, у алтаря, или раньше — когда я в первый раз услышала, как она шепчет отцу: «Нам нужна древняя кровь».
Герцог молчал рядом.
Он принимал поклоны коротким наклоном головы — ровно настолько, чтобы не оскорбить, но и не возвысить. Его рука не отпускала мою. Пальцы лежали на моей ладони спокойно, уверенно, как лежат на рукояти меча, когда враг уже повержен, но привычка ещё не ушла.
Потом он чуть повернулся ко мне.
— Пора.
Одно слово. Тихое. Но в нём было столько силы, что гости вокруг расступились сами — не потому что услышали, а потому что почувствовали.
Меня повели через зал.
Мимо белых цветов, которые к этому часу уже начали терять лепестки. Мимо алтаря, где моя жизнь успела закончиться дважды. Мимо портретов чужих предков, которые смотрели на меня с аристократическим презрением и брезгливостью.
Мать бросилась было следом.
— Ирьяночка, доченька, ты ведь напишешь? Ты обязательно…
Герцог остановился.
Не резко. Не оборачиваясь. Просто перестал двигаться — и этого хватило, чтобы мать замерла на полуслове.
— Леди Арундел устала, — произнёс он, не повышая голоса.
Леди Арундел.
Я вздрогнула. Не от имени. От того, как оно прозвучало — как печать, приложенная к документу.
Мать побледнела. Но тут же улыбнулась — той самой улыбкой, которую я видела у неё сотни раз: когда нужно было скрыть досаду, когда гость оказывался важнее, чем казалось, когда цена товара вдруг оказывалась выше ожидаемой.
— Разумеется… Конечно… Ей нужно отдохнуть… Милая так устала за сегодня… Но я всегда говорила, что всё, что ни делается, делается к лучшему!
Отец поклонился.
Сначала герцогу. Глубоко, низко, почти до пояса.
Потом — мне.
Мне.
— Доченька, — произнёс он. — Мы гордимся тобой.
Я смотрела на него и не могла найти слов.
— А у меня все еще болят щеки от вашей гордости, — произнесла я, видя, как отец побледнел.
Глава 37
— Компрессики! Обязательно! — крикнула мама вдогонку. — Я могу прислать хороший рецепт! Только напиши!
Герцог повёл меня дальше.
У входа ждала карета.
Чёрная. Лакированная. На дверце — герб: дракон, обвивающий башню. Он смотрел на мир из-под железных век с таким спокойным превосходством, словно весь этот день, этот дом, этот скандал — всё было лишь мелкой рябью на поверхности воды, до которой ему нет дела.
Кучер поклонился. Лакей распахнул дверцу, и изнутри пахнуло тёплой кожей, дорогой тканью и чем-то ещё — едва уловимым запахом, который я не сразу смогла назвать. Позже я поняла, что это запах самого герцога — холодный воздух, железо и старинный кабинет.
Герцог первым подал мне руку.
Я оперлась на неё, поднимаясь по ступеньке. Платье цеплялось за край подола, тянуло вниз, будто сам дом Бельвилей не хотел меня отпускать — не из любви, а из упрямства.
Герцог наклонился. Освободил край юбки. Просто. Без слова. Без раздражения.
Потом помог мне сесть.
Я опустилась на мягкое сиденье — и только тогда поняла, насколько устала. Тело казалось чужим. Руки лежали на коленях, как забытые кем-то перчатки. Спина ныла от корсета. Щёки горели — та, что была избита, особенно. Под париком кожа зудела, словно живые волосы пытались пробиться сквозь чужую ткань и вернуться на своё место.
Герцог сел напротив.
Дверца закрылась. Снаружи ещё доносились голоса — последние поздравления, прощальные вздохи, смех, который теперь уже ничто не сдерживало.
