Сергей про себя хмыкнул. Забота, участие и точно выверенная порция беспокойства. Кто бы не купился?
Девчонка, естественно, купилась. Захлопала ресницами, зачирикала, что все в порядке, а на Антона, который загундосил что-то скептическое, так даже и шикнула. Ну еще бы! Если с одной стороны у тебя какой-то рыбак в заусенцах, а с другой – частный детектив с серыми глазами и обаятельной улыбкой, что сердечко-то подскажет?
– Со следователем наш руководитель разговаривал один раз, в самом начале. Не очень-то налажено у нас взаимодействие. – Тося вздохнула, и Бабкин посочувствовал мысленно: ты попробуй наладь с таким, как Давыдов. – А что касается Серафима… Ян Борисович уверен, что с ним что-то случилось. Что он попал в беду. Я понимаю, сам по себе побег – это уже нехорошая история, от благополучной жизни не бегут из дома… Но он же телефон выбросил. И никого рядом с ним не было в этот момент. Значит, это его решение, и он понимал, что будет делать дальше. Я думаю, он встретил кого-то из своей прошлой жизни. Может, в школьном дворе или на тренировке… Или вообще в трамвае! Мы не знаем, с кем он дружил в детдоме. Серафим ни с кем этим не делился.
Вот поэтому они и сплавили Боричева. При нем она не была бы так откровенна.
– Они ему просто надоели, – вдруг сказал Антон. Сыщики обернулись к нему. – Усыновители. Сафроновы. Они даже нам надоели, а ему тем более.
– Антон!
– Чего?
– Так говорить неэтично, – отрезала Тося.
– Они же все равно сами все увидят. – Теперь под «они» парень имел в виду Илюшина с Бабкиным. – Тем более Чаянов уже выкидывал фокусы. Раньше, в предыдущей семье, – добавил он.
– Антон!
«Оп-па, – вскинулся Сергей и уловил едва заметное движение Макара. – А Боричев-то об этом и словом не обмолвился».
– Ну, я бы не стал называть это фокусами… – с вежливым равнодушием сказал Илюшин.
Как и Бабкин, он понятия не имел, о чем говорит Антон. Но девушка молчала, и вся их надежда была на этого парня. Значит, нужно аккуратно вытащить из него информацию. И побыстрее, пока не вернулся Боричев.
– А как бы вы стали это называть? – поинтересовался Антон.
– Подобные эксцессы, я слышал, часто случаются у детей, оставшихся без родителей, – с тем же плохо скрытым равнодушием сказал Макар.
– Это вообще вариант нормы, – усугубил Сергей.
Каждый старательно заколачивал свой гвоздь. Ни Бабкин, ни Макар Антону не нравились. И это было хорошо. Нет ничего лучше, чем не расположенный к тебе свидетель. Он будет самоутверждаться, насмешничать, вышучивать тебя – и рано или поздно скажет больше, чем собирался.
Волонтеры не имели права откровенничать с детективами. Илюшина с Бабкиным привели не родители мальчика, а посторонний, по сути, человек, и то, что он покупал для волонтеров горячую еду и привозил новые рации взамен сломавшихся, ничего не меняло.
Люди очень любят говорить. Преимущественно – о себе. Сергей не раз с изумлением наблюдал, как убийцы и насильники выбалтывают о себе такое, что стоило бы держать за семью замками. А перед ними сидел самый обычный парень, разве что уязвленный абсолютно всем. В этом заключалась опасность. Он мог замкнуться в высокомерном молчании. Или же начать доказывать свое превосходство.
«Давай, малыш, покажи свою осведомленность».
– Вы такое считаете вариантом нормы? – Антон поджал губы, как бы говоря: в этом случае с вами и дела иметь не стоит.
– Ну, убегал пацан… У них через одного подобные взбрыки.
Бабкин бросил реплику наугад. Он понятия не имел, что выкидывал Серафим в первой приемной семье. То, что Боричев об этом не сообщил, было нехорошим признаком.
– Ах, убегал! – Антон уже не скрывал насмешки. – Ну если для вас залить все собственной кровью и спрятаться означает «убегал», то я даже и не знаю…
– Антон! – Тося закусила губу и вскочила.
– Да это шутка была! – Бабкин подался вперед – не слишком сильно, чтобы рыбак не бросил лунку и не сдристнул. – Серафиму сколько было-то! Девять, что ли?
Эти слова были призваны успокоить Тосю. «Мы и без него все знаем, ни о чем не тревожься, не вмешивайся».
Она села, переводя растерянный взгляд с Антона на Сергея.
– Чаянов прекрасно соображал, что делает! – отрезал Антон. – Три дня на чердаке у соседей отсиживался! Это он уже с размахом подошел, после первой-то попытки. Я сразу сказал: надо как следует обыскать квартиру Сафроновых. Он, поди, где-нибудь как кошка спрятался и сидит в шкафу.
«Два побега. Та-а-а-ак».
– После первой попытки? – Илюшин недоуменно уставился на Бабкина.
Сергей ответил ему таким же озадаченным взглядом.
Антон удовлетворенно хохотнул:
– Это вы так дела расследуете? Не знаете ничего о ребенке, которого ищете? Поправьте меня, если я ошибаюсь, – в голосе его зазвучало невыносимое самодовольство, – но, по-моему, это называется профнепригодность.
У Тоси зазвонил телефон, и она с явным облегчением выскочила из комнаты.
– Ты тоже с этими знаниями не родился, – запальчиво огрызнулся Сергей. – Подумаешь, пацан в бега подался… И что с того?
– Он не просто в бега подался! Он в первый раз обворовал людей, которые вытащили его из детдома, а во второй раз выставил их убийцами! Если сейчас он реально всего лишь сбежал, я очень сильно удивлюсь!
Распахнулась дверь, и вошел Боричев с коробками в руках. Из-за его плеча опасливо выглядывала Тося.
– Ян Борисович, на минуту можно вас… – Макар встал и вышел.
Сергей направился вслед. На лице Антона торжество сменилось замешательством. Похоже, он начал осознавать, что наговорил лишнего. Как только за ними закрылась дверь, изнутри донесся пронзительный голос Тоси. Бабкин и не представлял, что она может так верещать.
Илюшин отыскал тихий угол с узким окном на улицу и сел на подоконник.
– Почему вы не рассказали о том, что Серафим уже сбегал? – спросил он без предисловий.
– Черт! – Боричев потер лоб.
– Вы дали понять, что проступков серьезнее, чем написать в чужие ботинки, за мальчиком не водилось. – Илюшин говорил холодно, и Бабкин понял, что они в шаге от того, чтобы расторгнуть контракт. – Я предупреждал: нам нужна вся информация. Вы утаили важное.
– Я не утаил! Я не хотел выкладывать сразу!
Боричев протиснулся мимо Макара к окну, открыл створку и задымил электронной сигаретой.
– До вас уже двое отказались, – раздраженно сказал он. – Факты складываются в стройный образ. Социопат, мерзавец. Гнида каких поискать. Вернее, как раз таки искать не следует, свалил – и пес с ним, пусть подохнет где-нибудь на теплотрассе, туда ему и дорога. Поэтому я не хочу вываливать факты. Все лживое, все искажает картину. Истинны только непосредственные впечатления. А вы мальчика не знаете, все будут талдычить вам свое, то, что им выгодно и выставляет их в приглядном свете.
– И какова же эта картина? – спросил Макар.
Боричев выпустил облако дыма.
– В той семье им никто не занимался, его лишь таскали на многочасовые службы в какой-то молельный дом. Усыновители были сдвинутые, понабирали детей, словно курей на рынке. Серафим был у них восьмым. Богобоязненные, мать их. А ребенок без присмотра и живет как в казарме. Ходят строем, исповедуются всем кагалом, утренняя молитва перед завтраком обязательна, а кормят при этом хуже, чем свиней. Свиньи, кстати, у них тоже были.
Макар едва заметно вздрогнул. Сергей взглянул на него, но Илюшин продолжал смотреть на Боричева и на молчаливый вопрос не отозвался.
– Фамилия у них смешная, говорящая: Вертеповы. Можете проверить. Там до сих пор ничего не изменилось: толпа детей в обносках, попрошайничают возле «Перекрестка», опека и в ус не дует. Первый раз Серафим просто сбежал через месяц после усыновления, сутки отсиживался у какого-то соседского алкаша.
– Обокрав их предварительно, да? – заметил Макар.
– Серафим считал, что он эти деньги заработал тяжелым домашним трудом.
– Да мало ли что он считал! – в сердцах бросил Бабкин. – Вы что, покрываете его, что ли? Вы-то взрослый человек, вам это зачем?
Боричев нервно мотнул головой.
– Я – единственный взрослый человек, который на его стороне, – отчеканил он. – И буду на ней оставаться. Именно потому, что я единственный.
– Удобная позиция, – усмехнулся Макар. – Греющая душу и самолюбие. Своих детей у вас ведь нет?
– Тем не менее я всегда без труда находил с ними общий язык.
– А что за спектакль он устроил со своими кровавыми следами?
Боричев с каким-то неестественным спокойствием хрустнул пальцами на левой руке.
– Эти прекрасные люди были еще и помешаны на здоровом образе жизни. Именно помешаны, это не метафора. Обливания ледяной водой. По утрам – прогулки босиком по снегу. Серафим отчаянно саботировал их образ жизни. От обливаний орал как резаный, а на снег просто отказывался выходить, старшие дети его вытаскивали, под руки и под ноги. Утренняя зарядка, приседания, отжимания… Одинаково истово молились и приседали. Серафима они начали бить очень скоро и быстро дошли до полного озверения. Четыре шрама у него на спине – это от них на память.
– Этому есть подтверждения? – спросил Макар. – Или мы считаем, что дети – маленькие ангелы, которые никогда не врут?
На провокацию Боричев не повелся.
– Пока все спали, Серафим распорол себе руку, перемазал полы и ножки стола в крови, забрался к соседям и три дня отсиживался у них на чердаке. Когда его нашли, он обо всем рассказал. Серафима отправили сначала в приют, а когда усыновление через суд отменили – обратно в детский дом. На Вертеповых завели уголовное дело, но некоторое время спустя оно волшебным образом рассосалось. Закрыто за отсутствием состава преступления. Оказалось, что и шрамы старые, и била Серафима его полоумная бабка.
– И вы, конечно, верите мальчику, а не приемным родителям, – сказал Макар.
– Да. Я верю мальчику.
Из ближайшей комнаты донесся взрыв смеха. «Хорошие дети, – пришло Бабкину в голову. – Как те тараканы с мелками: сидят, рисуют». Ему подумалось, эти юные люди воспринимают как должное то, что он считает роскошью. Нет необходимости в поте лица зарабатывать себе на хлеб. Гробить здоровье. Помогать нищим родителям. Быстро же изменился мир…
Печально только, что это слегка его раздражает.
– Ну хорошо, а что с вашей сестрой не так? Новая семья, и снова побег. Она у вас садистка? Сектантка? Сережа, что у нас там еще на «эс»?
– Антисемиты, – вспомнил Бабкин.
– Это на А.
– Тогда семиты.
– Зубоскалить не обязательно, – сказал Боричев. – Я вам и без этого расскажу, что не так с моей сестрой.
Сергей отдал ему должное: Ян держался стойко, несмотря на уколы Илюшина.
– Алина усыновила мальчика одиннадцати лет. Понимаете? Маленького мальчика. Они с Костей и в самом деле полагали, что он еще совсем малыш. Видите ли, она слишком сильно хотела сына. Серафим чисто внешне совпал с ее представлением о ребенке… Он действительно похож на маленького херувима. Чего моя сестра не способна понять – что за ликом нежного ангела скрывается много переживший человек. Видевший такое, что ей и вообразить сложно. Она – дитя благополучия и праздности. А тут – Серафим… Кстати, первое, что Алина захотела сделать – сменить ему имя. При усыновлении, оказывается, это можно, представляете? Такое, по ее словам, дурацкое имя она и в кошмаре представить не могла. Решила, что Серафим станет Игорем, Игорьком. Пацан закатил ей такой скандал, что все мысли о тихом милом мальчике, горячо благодарном новым маме и папе, начали осыпаться, как мокрая штукатурка. Алина с Костей отступили – они никогда не встречались ни с чем подобным. Их воображаемая картинка трещала по швам. Она не оставила попыток вогнать парня в вымечтанный образ, но хоть про Игорька больше не заикалась. В конце концов виноватым за крушение своих иллюзий Алина сделала мальчика. Я понятно объясняю?
– Нет, – сказал Сергей.
– Относительно, – одновременно с ним сказал Илюшин.
Боричев вздохнул.
– Серафим сопротивлялся изо всех сил. Его пичкали музеями, а ему нужен был спорт. Жесткий и справедливый тренер – вот кого надо было искать! Но когда я заикнулся про бокс, Алина меня чуть живьем не съела. «Будут все время бить по голове – станет дураком!» Лучше дураком, чем мерзавцем. А они растили из него мерзавца, сами того не понимая. Его ставили в ситуацию, когда он вынужден был постоянно врать и выкручиваться. Человек привыкает так действовать. А ведь сами они, и Алина, и Костя – приличные и действительно порядочные люди.
– А вы? – неожиданно спросил Макар. – Что вас связывает с Серафимом?
Боричев всерьез задумался. Наконец он поднял на Илюшина потемневший взгляд.
– Это прозвучит странно, понимаю. Но мы с ним стали друзьями. Да, он воровал, он постоянно всех обманывал, но я всегда знал, что это пройдет, нужно только время. Алина с мужем быстро устали от несовпадения мечты и реальности. Два года – и все, закончилось их терпение. Я бы взял Серафима к себе, но одинокому мужчине, как вы понимаете, ребенка никто не отдаст. Когда я в очередной раз критиковал Алинины методы воспитания, мы напрочь рассорились. Случился некрасивый скандал. Теперь она от меня ни денег не берет, ни советов не принимает.
Боричев помахал рукой, разгоняя остатки дыма, и закрыл окно.
– Пиццу вы зря не съели сразу. Полежавшая она уже не та.
Глава 2
Мальчики
Темнота была вязкая, с запахом гудрона. Саня Симонцев выкарабкивался из нее, как из смирительной рубашки: отчаянно и без всякого проку. А затем сдался – и сразу откуда-то пришел свет.
– Прочухался вроде, – сказали невдалеке.
– Э, дружище! – позвал мальчишеский голос. – Просыпайся! Рота, подъем!
– Илюха, да оставь ты его, чо…
– Нет, он долго уже спит, нехорошо это. На вот, дай ему.
Сане смочили лицо. Он разлепил веки и понял, что гудрон ему почудился. Вокруг пахло, но чем-то странным: запах был тяжелый, сырой, как от грибов, забытых под дождем на крыльце. Дождь… Он вспомнил, что начинался дождь. Вот почему он сел в ту машину. Нет, даже не сел, только подошел ближе, когда водитель, веселый бородач, замахал ему, одновременно опуская стекло.
Подошел и наклонился к бородачу.
Но и только! Лишь подался к водителю, но его куснула оса, мир вокруг с готовностью покачнулся и уехал из-под ног. Его приняли чьи-то заботливые руки. Потом тряска, такая сильная, что ему грезились лошади: бесконечная карусель, на которую он, маленький, упрашивал маму купить билет, а когда наконец оказался на вожделенном черном скакуне, его мгновенно укачало. Это было несправедливо.
Такое же ощущение овладело им и сейчас, еще до того, как он открыл глаза. Случилось что-то очень несправедливое.
Саня сел, чувствуя, как все плывет.
– На, глотни! – гнусаво сказали рядом.
