Перейти к содержанию

Не время умирать. Назад в ГДР

Автор:

Категория
Попаданцы
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Бывший сотрудник КГБ умирает в своей квартире и переносится в прошлое. Но даже не в свое, в прошлое человека, про которого думал в момент смерти. Теперь он знает будущее, только должен умереть всего через десять минут от руки своего информатора...

Читать «Не время умирать. Назад в ГДР» — Иннокентий Белов онлайн

Страница 11 из 14

Обермейстер, очень не спеша, поднимает глаза с моих ног, на которые уставился сразу. Лицо у него сухое, в мелких складках, точно яблоко, которое долго хранили на чердаке. Не подозрительное и не приветливое. Он смотрит на грязные ботинки, на такие же брюки, на ссадину у скулы, задерживается на левой руке и только после этого встречается со мной взглядом.

— Доброе утро, — говорю я по-немецки. — Простите за вид. Ночные испытания.

— У советских инженеров ночь, видимо, наступает по производственному графику? — первым же делом спрашивает он, даже не отвечая на мое приветствие.

Голос негромкий, без нажима. Именно таким голосом люди его службы задают один и тот же вопрос третий раз.

Я снимаю шляпу, но вешать не собираюсь.

— Чаще всего перед сдачей объекта. Днём предприятие не даст отключить половину цеха, — как бы начинаю объяснять я.

— Какого объекта?

Вопрос ложится точно в то место, которое я оставил в своей легенде пустым. Называть свой завод никак нельзя, одного звонка на проходную хватит, чтобы выяснить, что инженер Соболев ночью через неё не проходил. В портфеле, однако, лежат спецификации на подстанцию в Нидерзедлице. Адрес я видел вчера, когда искал документы.

— Распределительная подстанция в Нидерзедлице. Мы принимали автоматику после переделки.

— «Мы» — это кто? — так же сухо спрашивает обермейстер.

— Монтажная бригада предприятия и я. Фамилии могу выписать из наряда, если потребуется. Наряд в конторе, откроется она в понедельник.

Я не предлагаю ему вообще ни одной фамилии, ни балую его лишними сведениями. Обермейстер это отмечает или не отмечает, его лицо остаётся прежним.

— Когда закончили?

— Около пяти.

— А вернулись только сейчас, — констатирует полицейский.

— Пропустил первый трамвай. Потом решил пройти пешком, чтобы не уснуть на остановке. Решение было не самое умное, — продолжаю послушно объяснять я.

Я касаюсь ссадины на щеке.

— Лестница?

— Балка над лестницей. Её проектировал человек ниже меня ростом и с лучшим зрением.

Фрау Кемпе издаёт короткий звук, который при желании можно принять за кашель. Только обермейстер не улыбается. Он переворачивает лист в тонкой папке, лежащей рядом с книгой.

— Вчера вечером в Пишене стреляли. Владелец пивной сообщил о раненом мужчине, предположительно иностранце. Мужчина ушёл до прибытия патруля. Высокий, тёмные волосы, тёмный плащ. Описания свидетелей, как обычно, годятся на половину города, — он снова смотрит на меня. — Вы ничего об этом не слышали?

— Нет. На подстанции грохотало так, что мы друг друга слышали через слово, — пожимаю я плечами.

— Тёмный плащ у вас есть? — полицейский спрашивает меня так, как будто не видит именно данного плаща на мне.

— Как видите. Вчера был в нём.

Я показываю на свой надетый сейчас плащ. Подкладка под левым плечом разрезана и пропитана засохшей кровью, но снаружи ткань кажется чистой. Если обермейстер вдруг попросит снять его и осмотрит изнутри, мое безмятежное утро станет значительно хлопотливее и длиннее. В свою комнату я тогда так просто не попаду.

Он все-таки не просит, до обыска еще не созрел, да еще разрешения у него нет на руках.

— Ваши документы.

Паспорт и командировочное ложатся на конторку. Обермейстер сверяет фотографию не со мной вообще, а по частям: волосы, уши, линия подбородка. Затем читает цель поездки, перелистывает штампы и возвращает паспорт, а командировочное придерживает пальцем.

— Долго ещё в Дрездене?

— До двадцать второго, если оборудование не решит иначе.

Срок стоит в командировочном, которое обермейстер держит под пальцем.

— Семья знает, где вы?

— Жена знает, что я в заграничной командировке.

О жене Соболева я знаю только две буквы на конверте, который ещё не открывал. Этого хватает на первый ответ и точно не хватит на второй вопрос.

Обермейстер закрывает командировочное, вынимает из папки лист опроса и кладёт его поверх домовой книги.

— Запишите коротко, где находились с семнадцати часов до пяти утра, когда вернулись. И подпись.

Из-под листа видна строка моего заселения. Фамилию вписала фрау Кемпе, рядом стоит подпись Соболева — широкая первая буква, дальше несколько быстрых петель и твёрдая черта под фамилией. Увидеть её можно одним взглядом. Запомнить — тоже. Воспроизвести так, чтобы опытный человек, ежедневно читающий протоколы, не почувствовал чужой руки — совсем другое, весьма сложное дело. Правда, любые подписи все же сторона моей прежней деятельности, в ней я неплохо понимаю и умею. Теперь придется посоревноваться в правдоподобности росчерка с весьма опытным полицейским. Правда, даже если моя подпись будет чем-то отличаться от прежней, это не повод для каких-то следственных действий здесь и сейчас. Человек имеет право расписаться по-другому, если так захочет. К чему его подобное решение приведет — уже совсем другой вопрос

«Вряд ли кто-то во всей ГДР сможет предположить истинную причину не столько уверенной подписи», — усмехаюсь я про себя.

Я беру ручку. Содранная на насыпи ладонь с трудом стягивается, поэтому пальцы ложатся на корпус неловко. Это получается очень кстати, теперь у меня есть законное объяснение неуверенной подписи. Я записываю подстанцию и время, начинаю подпись чуть медленнее образца, на середине позволяю перу сорваться и заканчиваю той же подчёркивающей чертой.

Чернила ложатся слишком жирно. Фрау Кемпе немедленно промокает их листком промокательной бумаги.

— Моя ручка пишет мягче, — говорит она, глядя на обермейстера с упрёком. — Я всегда предлагаю свою.

— В следующий раз, — отвечает он.

Он смотрит на новую подпись, затем на старую. Не задерживается ни на той, ни на другой, у меня отлегает от сердца. Значит, получилось совсем похоже, как его мнению, с пострадавшей рукой. Убирает лист в папку, закрывает книгу и надевает фуражку.

— Если вспомните что-нибудь о происшествии, сообщите в участок. И покажите плечо врачу, вы держите его как ушибленное, — скучным голосом советует мне участковый.

— Я его и ушиб, — спокойно подтверждаю его слова

— Тем более. Ушибы тоже принадлежат медицине, — назидательно отвечает участковый.

Обермейстер благодарит хозяйку пансиона за кофе, убирает перчатки в карман и выходит. Колокольчик провожает его тем же весёлым звоном. Через несколько секунд снаружи щёлкает замок велосипедной цепи, громко скрипит седло, и по мостовой шуршат шины.

Я остаюсь у конторки. Левой рукой всё ещё хочется придерживать плечо, поэтому я сую обе руки в карманы.

Фрау Кемпе собирает чашку и блюдце, но уносить не спешит.

«Хочет поделиться со мной своими мыслями по поводу неожиданного визита полиции?» — понимаю я.

— Кофе он пьёт без сахара, — сообщает она. — Люди, которые пьют без сахара, всегда задают больше вопросов.

— Наверное, служебная инструкция, — пожимаю я плечами.

— Инструкция не мешает человеку положить два кусочка и молчать, — отказывает моим словам фрау Кемпе

Она протирает конторку там, где лежал полицейский лист, потом поднимает на меня глаза.

— Вчера вас уже спрашивали.

— Тоже полиция? — немного удивлен я скоростью работы местных полицейских.

Вычислить одного советского инженера среди десятков других командированных из СССР, когда мои паспортные данные и место проживания в самой «Цур Линде» не знает никто — данное служебное деяние получается как-то слишком быстро для местной полиции. Ладно, участковых с утра отправили проверять места проживания иностранцев, для подобного распоряжения у аппарата полиции была целая ночь.

«Но чтобы уже вчера вечером меня так сразу вычислили!» — я сам заметно удивлен.

— Если бы это была полиция, она представилась бы. Высокий мужчина в сером пальто. Пришёл около четырёх, когда я натирала перила. Сказал, что работает с вами, но имени своего не назвал. Это выглядело невежливо даже для сослуживца, — рассказывает фрау Кемпе.

— Что ему было нужно?

— Сначала спросил — когда вы обычно возвращаетесь. Потом — один ли вы живёте на этаже. Потом он спросил, выходит ли окно вашей комнаты во двор, — старательно перечисляет вопросы фрау Кемпе.

— И что вы ответили? — я сам законно поражен количеством информации, которую хотел за раз получить незнакомец.

— Что мои постояльцы платят за комнату, а не за право рассказывать о них прохожим, — отрезает все еще явно разозленная визитом обермейстера фрау Линде.

— Как он говорил?

— По-немецки, — улыбается хозяйка.

— Акцент у него был? — подобный вопрос я начинаю задавать все больше в последнее время.

Кемпе задумывается, держа блюдце на раскрытой ладони.

— Может быть. Я слышала две фразы с акцентомю Голос низкий. Вежливый, пока ему не отказали. После отказа тоже вежливый, только слова стали заметно короче.

— Лицо запомнили?

— Худое. Лет сорок пять или пятьдесят. Шляпу держал в руках. Волосы тёмные, с проседью, — она медлит, но потом еще раз доказывает мне, что сама очень наблюдательная женщина. — И очень чистые ботинки. Вчера весь город был в грязи, а у него они были чистые. Значит, приехал на машине или чистил перед дверью. Только на коврике грязи не осталось.

«Да уж, вот кому нужно не сдавать комнаты, а работать в расследовании преступлений», — думаю я.

Но, конечно, ничего такого не говорю фрау Кемпе, мне нужно держать себя в руках. Ведь я для нее образцовый постоялец. Во всяком случае был им до сегодняшнего дня, пока по мою душу не заявился участковый.

— Обермейстеру вы рассказали? — ответ я уже знаю.

— Он спрашивал о стрельбе. Этот человек не стрелял у меня в прихожей, — отвечает фрау Линде на мой вопрос.

— Фрау Кемпе…

— Если полиция придёт и спросит о нём, я отвечу. Но сама бегать за полицией из-за каждого дурно воспитанного мужчины не стану. У меня заказаны сорок две простыни на следующую неделю и сломан кран во второй ванной. Мне хватает и своих проблем.

Она недовольно берёт чашку и уходит в служебную дверь.

Высокий в сером пришёл за несколько часов до выстрела. Он мог быть человеком из той же группы, что готовила Биндера. Мог — тем, кто говорил у кладбища. Мог оказаться настоящим сослуживцем Соболева, которого фрау Кемпе по справедливости сочла невоспитанным. Пальто, приблизительный возраст и три вопроса о комнате не позволяют выбрать одну версию. Но вопросы все же слишком подозрительные, похоже, меня хотят убрать в любом случае, а его визит — подстраховка, если Биндер все же не справится.

— Или это все же другая группа, не связанная с Биндером? На Соболева нацелились весьма сильно. Теперь к окну я так просто не подхожу, — напоминаю себе.

На лестнице поэтому держусь ближе к стене, у двери своей комнаты прислушиваюсь. За ней тикают часы и шуршит труба отопления, больше ничего не слышно. Я вхожу, запираюсь изнутри на два оборота и подставляю под ручку стул.

«Кажется, у меня начинается мания преследования, — усмехаюсь из последних сил. — Поводов вообще хватает».

Сначала следует заняться плечом. За ночь повязка крепко присохла к ране, когда я стягиваю рубашку, вместе с тканью поднимается край бинта. Приходится отмачивать его над раковиной. Вода становится розовой, потом серой от дорожной пыли.

Пуля прошла по верху левого плеча, не задев кость. Вчера борозда казалась чистой, но видел я ее только в темноте подворотни. Теперь края распухли, вокруг проступила узкая красная кайма, а в глубине остались тёмные волокна пиджака. После погони, падения, поезда, насыпи и заводских дворов удивляться теперь особо нечему.

В несессере хозяина комнаты находятся пинцет, йод, две стерильные салфетки и дорожный кипятильник. Я кипячу воду в эмалированной кружке, обдаю пинцет и, глядя в зеркало, вынимаю из раны то, что могу сам увидеть. Работа оказывается медленной, молодое тело терпит процедуру довольно хорошо. Зато всякий раз, когда металл касается живого, перед глазами мелко темнеет.

Зашивать такую рану точно нельзя. Я знаю это и без врача, стянуть грязные края, значит, оставить всю грязь внутри. Нужна нормальная обработка, возможно — антибиотик, но прежде всего человек, который умеет отличать простое воспаление от начала серьёзного. Однако врач обязательно задаст вопрос, откуда взялась огнестрельная борозда. Следом появятся обермейстер, советское представительство и кто-нибудь из тех, кому уже однажды стало известно, когда Соболев останется без прикрытия. «Дыру» среди своих никак не получается выкинуть из головы.

Все подобные гости мне крайне не нужны, еще очень несвоевременны, поэтому придется пока обойтись без посещения врача.

Я промываю рану, смазываю кожу вокруг йодом и накладываю свежую салфетку. Перевязь делать не собираюсь, она слишком хорошо запоминается. Руку можно еще поднимать до уровня груди, выше плечо наливается жаром.

В футляре лежит еще маленький термометр. Я держу его положенное время, вижу на нем тридцать семь и две.

«После ранения, драки, бессонной ночи, прыжка с поезда и двух долгих переходов это ещё не та температура, которая могла бы быть», — так я решаю, поэтому термометр прячу поглубже, словно он может мне возразить.

Пока кипит вторая кружка воды, я внимательно рассматриваю человека в зеркале. Под правой ключицей белеет старый хирургический шрам, на боку — короткий след то ли осколка, то ли ножа, на предплечье — две тонкие полосы. Никаких историй к ним Соболев мне не оставил.

«Кожа все случившееся помнит, а я нет».

Я умываюсь, потом принимаю душ с чуть теплой водой, соскребаю грязь из волос и тщательно мою всю голову, переодеваюсь в чистую рубашку. Кровь на подкладке плаща засохла бурым полукругом, но снаружи ткань кажется почти чистой. Я стираю его в ванной, сначала холодной водой, смываю большую часть кровавых разводов, потом еще раз холодной, затем уже добавляю туалетное мыло, теперь плащ выглядит более-менее снаружи. Вешаю его сушиться на батарею, он скоро мне понадобится, потом занимаюсь безнадежно испорченным пулей пиджаком. Галстук со следами крови не стираю, сил уже нет, кладу его в чемодан на самый низ, туда же отправляются разрезанная рубашка и вчерашний бинт.

После этого комната выглядит как прежде, кровать застелена, умывальник пуст, на спинке стула висит серый пиджак. Только я уже знаю, где здесь спрятана моя кровь, но надеюсь, что никто до нее не доберется.

Выглядываю из-за шторы в окно, никого не вижу.

«Если кто-то заедет на днях, придется к нему присмотреться и спросить хозяйку пансиона, — решаю я. — Нет, даже упросить ее информировать меня про каждого нового жильца, хотя подобное непросто, фрау Кемпе и меня отправит туда же, как человека в сером пальто. Но тут им, в пансионате, проще всего подобраться поближе ко мне».

Жизнь Соболева помещается здесь без тесноты. Два костюма, три рубашки, рабочий свитер с вытянутым воротом. Запасные шнурки в спичечной коробке. Бритвенный прибор, разобранный и вытертый насухо. На тумбочке — потрёпанный томик Лермонтова, заложенный трамвайным билетом на середине. В ящике стола — квитанции прачечной, две открытки с видами Москвы и письмо, приготовленное к отправке.

На конверте стоит московский адрес, ниже: «Соболевой Т. И.». Марки нет, клапан остаётся не заклеенным.

Вчера я не стал бы читать чужое письмо, потому что подобное неприлично. Сегодня обермейстер уже спросил, знает ли жена, где я нахожусь, а высокий мужчина в сером интересовался окном её мужа.

«Чтобы спокойно носить фамилию Соболева, одного только паспорта и командировочного удостоверения становится слишком мало», — признаю я.

Я вынимаю лист.