Иннокентий Белов "Не время умирать. Назад в ГДР"

Он уже перемахивает через низкий штакетник в соседний двор отчаянным прыжком человека, которому страх выдал вторую молодость. Сразу иду за ним через штакетник, через двор с бельевыми верёвками, где мокрые простыни хлещут меня по лицу чужой стиркой, мимо взорвавшейся лаем собаки, через штабель ящиков у сарая. Где-то над нами уже стучит рама, звонкий старушечий голос обещает двору полицию и родителей, причем обоим хулиганам сразу.

Он отчаянно несется на максималках, поэтому Биндера заносит на поворотах, когда он почти пробуксовывает ботинками на промокшей земле. Я бегу экономно, режу углы, уклоняюсь от веревок и белья, от валящихся ящиков, неуклонно догоняю исчезающую время от времени в темноте фигуру. Он мог бы затаиться, попытаться ударить меня чем-то, чтобы стряхнуть погоню, но страх и горящие нервы не позволяют ему даже оглянуться.

«Тем более ствол уже у меня!»

На выходе из последнего двора я его почти достаю в сильно рискованном прыжке, пальцы захватывают мокрую ткань куртки, уверенно рвут к себе. Но он тут же крутится, выдёргивает руки из рукавов и выскальзывает, как выскальзывают из чужой жизни, оставляя куртку у меня в кулаке. Я же неуклюже растягиваюсь на мокрой земле после слишком большого усилия, не рассчитав свою скорость в чужом теле и его отчаянный маневр до смерти перепуганного беглеца. Еще ударяюсь о твердые камни начавшейся мостовой прямо раненым плечом, на несколько секунд почти теряю сознание от боли.

В моем размытом взгляде Клаус одним прыжком исчезает из вида, заскакивая за ближайший трамвай. Дальше идет депо, рельсы, мокрые спины спящих трамваев, работающий фонарь через три на четвёртый. Его смутная тень вдалеке ныряет под состав, теперь уже всё, он серьезно оторвался от меня.

«Ищи ветра между вагонами, теперь уже товарищ Соболев», — прихожу я в себя.

Поднимаюсь с мокрых, грязных камней, приваливаюсь к холодному железному трамвайному боку, слушая собственное сердце и далёкий, поднимающийся за домами крик. Это уже сейчас двор «Цур Линде» неудержимо просыпается после стрельбы.

«В семьдесят лет я умер бы на втором дворе подобной погони. В тридцать один всего лишь упускаю его, неудавшегося пока убийцу. Зато у меня остаётся его куртка», — признаю я свою текущую неудачу.

Отхожу в тень между вагонами и обыскиваю её на ощупь, быстро, по швам, как учили когда-то давно.

Мелочь и несколько банкнот. Мятая пачка «Каро» без фильтра, крепких сигарет, каких курит половина народной республики. Ключи на кольце, явно домашние, теперь уже бесполезные и ему, и мне.

«Домой он точно больше не вернется!»

Зато во внутреннем кармане меня ждет неожиданная находка — вокзальная книжечка-расписание. Как раз из тех, что продают в киосках за пятьдесят пфеннигов, сильно замусоленная, зато с загнутым уголком.

Что-то толкает меня в душу в предвкушении неожиданной удачи.

Я поскорее подскакиваю к фонарю, светящему ярче других, чтобы что-то найти в ней, какой-то путь или подсказку к будущему курсу беглеца. Если у него в данный момент при себе оказалась книжка с расписанием поездов, значит, его точно нигде не ждет машина для эвакуации. Значит, из города он должен выбираться сам по себе, очень экономя ресурсы заказчика и не светя его лишний раз.

«Да, машину могут остановить для проверки, она может сломаться или просто попасть в аварию. Явно не такой надежный вариант, как железная дорога! — понимаю я. — Еще приходится рисковать своими людьми лишний раз!»

На загнутой странице, поперёк колонки поездов, торопливым карандашом выведено: «N-St. 21.30».

Только теперь я слышу собственное дыхание — ровное, без хрипа, без навязчивого стука сердца в груди. Садят костяшки руки, ноет ушибленное колено, и на этом всё, молодое тело Соболева легко списывает ночную драку в мелкие расходы. Ноет раненое плечо, как и должно, тоже не смертельно. Семидесятилетний я после подобного испытания отлёживался бы неделю или две, если не целый месяц.

К чужой здоровой молодости и сильному телу привыкаешь постыдно быстро — гораздо быстрее, чем к чужому имени.

Стою с вокзальной книжечкой в руках между трамваями весь промокший и грязный, зато чувствую себя сейчас человеком, которому вдруг вернули выигрышный билет, уже выброшенный было в урну. Потому что моя старая самоуверенная голова уже успела назначить ему определенный вокзал для эвакуации Биндера из города — Хауптбанхоф.

Здесь самый главный, по вечной привычке мерить все дороги главными. Чтобы добраться до него, нужно миновать Эльбу, не слишком близкий и удобный путь из Пишена на самом деле.

Только вокзалов в этом городе больше одного.

«N-St.» — это именно Нойштадт, который находится на моей стороне реки. До него всего несколько трамвайных остановок, но зато можно без проблем дойти пешком.

«Очень удобное место для исчезновения именно из Пишена, — признаю я. — Разумная мера, чтобы меньше светиться и лишнего не ездить по большому городу. Данный маршрут ему придумал заказчик моего убийства, самому Биндеру собственную эвакуацию никто просто не доверил бы».

«Правда, Клаус без куртки и зонта при нем не было, явно промокнет весь за время ожидания поезда. Впрочем, может спокойно забиться под какую-то присмотренную уже давно крышу, чтобы дождаться трамвая в сторону Нойштадта. Или даже отсидеться в кнайпе. Времени у него с большим запасом осталось, почти три с половиной часа. Или все же побоится оказаться в освещенном месте, в том же трамвае, раз я все-таки остался жив. Ведь теперь его может искать та же народная полиция, если я сразу же дал им показания на неудавшегося убийцу? — размышляю я. — По большому счету Соболев не стал бы исчезать из пивной после стрельбы, ведь он еще не знает всего, что знаю я сейчас. Что Биндер только первое звено в серии постоянных провалов нашей агентуры и здесь, и на Западе?»

Да, тот печальный для Биндера момент, что жертва выжила и сама отлично знает неудавшегося стрелка, заставит Биндера прятаться еще старательнее и дольше теперь.

«Ему и на вокзале довольно опасно показываться сейчас, только выхода другого все равно уже нет. Так быстро путь эвакуации точно не изменить!» — хорошо понимаю я возникшие из-за того, что Соболев все же выжил, проблемы у самого «Ткача».

«Если маршрут эвакуации уже согласован с заказчиком, резко менять его вообще не положено. Без подобной договоренности ни одна разведка мира не отправит ликвидатора на работу. Он слишком много знает теперь, чтобы просто бросить его на произвол судьбы в руки местных контрразведчиков. Обычно путь эвакуации негласно контролируют обученные подобным вещам люди. Один ли он отправится куда-то прятаться или с сопровождением, его будут ждать именно в 21.30 на вокзале Нойштадта», — быстро рассуждаю я.

Если, конечно, здесь написан вокзал отправления, а не станция назначения. Если время относится именно к сегодняшнему вечеру, а не запасной вариант на вторник. Если писал он про себя, а не для кого-то ещё.

Есть еще и третий вокзал в Дрездене, но сейчас он работает в основном, как грузовая станция — Дрезден-Фридрихштадт. Хотя пассажирская платформа там все же есть, не стоит про нее забывать. Но в трофейной книжечке расписаний указано время и вокзал, лучшей подсказки мне теперь никак не получить.

Все подобное, конечно, пока просто мои гипотезы. Всё, что у меня теперь есть, называется именно данным казённым словом. Но наш стрелок тоже не профессионал-ликвидатор, не матерый, отлично обученный зубр западной разведки. Все же обычный инженер, прошедший легкое обучение у западников где-то прямо здесь, который от страха может забыть или перепутать время и место отправления. Поэтому записывает инструкцию самому себе карандашом в расписание, подобное очень похоже на правду. И еще очень похоже на самого педантичного Клауса, вот прямо деталь из его прошлой теперь жизни.

«Его хозяева очень ругались бы, узнав про подобную отметку в железнодорожном расписании поездов», — усмехаюсь я про себя.

Именно из прошлой жизни, в его настоящей сейчас все очень смутно, нельзя ничему и никому верить. Сейчас ему придется постоянно шарахаться от любой тени. Еще доверять свою жизнь и свободу совсем незнакомым теперь людям, которые должны обеспечить эвакуацию.

Слишком щедрым подаркам меня учили не верить, за сорок лет я дважды видел подобные находки, оба раза их клали нарочно. Только приманку-обманку всегда готовят тому, кого ждут на известном месте.

«Меня в этом городе сегодняшним вечером не ждал вообще никто — даже я сам. Так что обманка исключается точно», — уверен сейчас я.

Куртку топлю в мусорном баке тремя дворами дальше. Пистолет разряжаю на ходу, не вынимая рук из карманов. Магазин уходит в ливневый сток у восточных ворот депо, сам ствол скидываю ещё через квартал, в глубокий дренажный колодец под чугунной решёткой. Оба места отмечаю по приметным вывескам, потому что носить отнятое оружие мне нельзя ни часа.

Ствол, найденный возле пивной — просто история о том, как стреляли в какого-то советского инженера. Только этот же ствол, найденный в кармане самого советского инженера — история про совсем другого инженера, а её мне писать еще слишком рано.

«Внешний вид у меня сейчас явно привлечет всеобщее внимание, нужно смыть грязь с лица, рук и одежды, — напоминаю я себе. — Впрочем, грязь на одежде прикроет плащ, который остался в пивной. Остается позаботиться о лице и руках».

К «Цур Линде» возвращаюсь с улицы, через пять минут и через два квартала, потому что в пивной остались мой плащ, моя шляпа и мой портфель. Зато в портфеле, судя по весу и по инженерной жизни Соболева, лежит то, без чего мне просто не получится здесь существовать, все очень теперь нужные бумаги.

У дверей пивной уже толпятся посетители, здешние работяги, кто-то прибежал на выстрелы из соседних домов. В проходе сам Мюллер в фартуке размахивает полотенцем, как флагом капитуляции. Меня видят, толпа сразу ахает и раздаётся передо мной.

— Господин! — Мюллер вцепляется мне в рукав обеими руками, полотенце падает на пол. — Вы живы! Этот сумасшедший — он стрелял в вас? Мы слышали выстрелы! Два выстрела! Хайке видела, как вы за ним побежали… Матерь божья, у вас кровь! Полиция уже едет, я сам звонил два раза! Вы должны остаться, вы свидетель, вы…

— Должен, — легко соглашаюсь я, снимая с крючка у нашего стола плащ и шляпу, поднимая с пола портфель.

Зал смотрит на меня тридцатью парами глаз, для всех этих глаз я раненый, за которым гнался убийца. Именно такое они и расскажут полиции. И я сам убегал от него, хотя Мюллер только что назвал меня смельчаком, бросившимся в погоню.

У прохода на кухню, прижав к груди полотенце, стоит девушка, светлые косы, огромные от испуга глаза.

«Хайке, стало быть», — догадываюсь я.

Она смотрит не на меня, а сквозь меня, смотрит во двор, именно туда, где темнеет будка. По ее настолько потрясенному взгляду я понимаю — что-то из случившегося во дворе она видела своими глазами.

«Видела и все же молчала, потому что ее показаний почему-то нет в старом деле», — вспоминаю я.

Отмечаю её лицо и откладываю на полку. Полка тяжелеет на глазах.

— Тот человек может вернуться к входу, Мюллер. Я выйду через кухню и подожду полицию во дворе, — спокойно говорю я ему, заглядывая в имеющееся здесь на входе зеркало в старинной раме.

«Да, лицо в густой грязи, нужно ее побыстрее смыть», — быстро разглядываю себя.

Логика для свидетеля простая, раненый боится второго нападения, именно такие слова он запомнит. Мюллер кивает и машет рукой в сторону прохода за стойкой, а в спину мне кричит:

— Господин, вам к врачу надо!

«Надо, Мюллер. Только мой лечащий врач ещё не родился», — невольно улыбаюсь я.

Кухня встречает паром, руганью и жареным луком, повариха в косынке шарахается при виде меня к плите, прижимая полотенце. Я поднимаю ладонь:

— Спокойно, мамаша, уже ухожу, только умою лицо.

Сразу же ставлю портфель под раковину, открываю кран с холодной водой, тщательно умываюсь сам и мою руки от грязи, еще отряхиваю ее с колен. На ботинки уже нет времени, да они сейчас никому не нужны, на улице все равно грязно. Еще рукава пиджака от плеча до локтя хорошо испачканы, но под плащом мне до них не добраться, поэтому тоже пока не нужно.

— Вы за свое пиво заплатили? — вдруг вспоминает повариха, приняв меня за убегающего от расчета клиента.

— За мое пиво заплатит герр Мюллер, — говорю я ей, проходя мимо на выход.

Юмор из меня всю жизнь лезет в самые неподходящие моменты. Профессиональное, наверно.

Полицию во дворе я, разумеется, ждать не собираюсь. Ни я, ни «Ткач» не должны быть допрошены или задержаны сейчас. Мне подобное будет очень-очень некстати, тогда я потеряю источник или время, которого у меня сейчас лишнего просто нет.

Поэтому легко ухожу от пивной по уже немного знакомому пути, проложенному Биндером. Там так же приходится перелезать через штакетник, сталкиваться с мокрым бельем, слушать лай собаки, но теперь я просто спокойно иду, как уже приличный гражданин в плаще. Поэтому никто уже не кричит на меня сверху и не обещает вызвать полицию.

Глава 3

Через еще один квартал, в тёмной подворотне, но при свете соседнего качающегося фонаря позволяю себе пять минут потратить на здоровье. Которое пока из меня утекает по капле вниз по плечу, пачкая рубашку. Первым делом занимаюсь тем, что следовало устроить еще тридцать минут назад, сразу после ранения. Теперь приходится только констатировать имеющиеся проблемы.

«Кровопотеря вышла солидная все же, да еще залил кровью всю одежду до пояса. Пиджак с рубашкой и так на выброс теперь с пулевыми отверстиями. Вообще для небогатого марками старшего лейтенанта получаются солидные финансовые потери. Придется проверить, что у него из одежды осталось в пансионате. Да, денежный вопрос все же стоит на повестке дня, пусть на ведение деятельности с информаторами из комитета выделяются какие-то небольшие деньги. Но они все строго под отчет идут, как та же встреча с Ткачем сегодня в Цур Линде, — подобное хорошо известно мне.

И КГБ, и Штази вообще не балуют информаторов деньгами, больше упирают на идею и разные послабления по жизни. Или, в основном, используют прежние нарушения закона, на которых их поймали, благодаря которым и произошла сама вербовка.

«Те же пятьдесят один доллар, найденные при обыске, вместо негласно разрешенных пятидесяти. Но подобное касается в основном валютных проституток, очень часто тоже информаторов спецслужб», — знаю я из прежней жизни.

Сейчас никакого смысла себя ругать нет, ведь у меня еще не было ни одной свободной секунды с момента тех двух выстрелов в упор. Которые заметно оглушили бы нас с Биндером, но открытая дверь уборной изрядно помогла пережить удары по ушам.

Или я догонял стрелка, или разбирался с наследием Биндера, или забирал из «Цур Линде» жизненно крайне мне необходимые вещи Соболева. Тянуть с ними было точно нельзя ни одной лишней минуты, народная полиция на вызов со стрельбой приедет максимально быстро. И меня потом ни за что не отпустит без серьезного опроса с обязательной доставкой в больницу.

— То есть сначала сразу повезет в больницу, а уже там начнет снимать допрос по всем правилам, — понимаю я примерный порядок действий.

«Ведь стрелял в меня не какой-то никому неизвестный гражданин, которого я могу все-таки не знать. А человек, с которым меня здесь видели уже не один раз, тем более сегодня мы уже сидели за одним столом. Пусть недолго, но все же сидели, да еще пришел он именно ко мне на встречу. Тот же Мюллер выдаст подобную информацию сотрудникам за одну минуту. Так что в оборот пусть даже иностранного гражданина возьмут вполне серьезно, ведь случилось тяжкое преступление. Или придется от них тоже как-то убегать. Что вообще сильно нежелательно именно мне, как советскому инженеру в загранкомандировке. Тогда моя легенда-прикрытие точно рухнет, еще отправят в Союз первым поездом. А у меня здесь теперь столько незакрытых дел остается, раз уж повезло старшему лейтенанту выжить. Поэтому точно ни одной лишней секунды я не потратил!» — признаю я, вспомнив последние минуты новой жизни.

Носовой платок Соболева, чистый и глаженый, который я достал из кармана плаща, складывается в тугую подушечку. Галстук, его я всё равно не собираюсь носить, прижимает её к борозде поверх рубашки, крест-накрест, прямо до онемения. Узел затягиваю уже зубами и второй рукой, раненую пока мне не поднять. Слишком больно выходит, ею теперь никак не дотянуться до одного из концов галстука.

Полевая классика, некрасивая, но надёжная, как всё полевое. Воспаление подобная перевязка не отменяет, только немного откладывает, зато обильное кровотечение постепенно останавливает.

— Ну, так мне и не надо «навсегда». Мне надо только «до понедельника», — бормочу себе под нос все в той же подворотне.

Потом следует тщательный осмотр имущества, имеющегося сейчас на себе и с собой. То есть уже хорошо знакомая опись того, что есть при себе. Потому что торопиться мне уже некуда, я рассчитывая на случайно попавшую мне в руки информацию из внутреннего кармана куртки «Ткача». Если он все же решится поменять план бегства, если у него есть запасной вариант, про такое мне уже никак не узнать.

«А по прежнему варианту у меня есть еще три часа времени», — успокаиваю я себя.

Внутренний карман: паспорт на имя Соболева Андрея Николаевича, сорок второго года рождения; командировочное удостоверение внешнеторгового объединения; пропуск народного предприятия «Заксенверк» с фотографией и печатью. В боковых карманах я нахожу бумажник со тонкой стопкой аккуратно разложенных восточногерманских марок. Ключ с деревянным номерком и даже адресом пансиона. Начатая пачка «f6» — свои дрезденские, фабрика прямо через реку. Простая расчёска.

Я помню данные строки по описи вещей, найденных при убитом, лист сорок два. Теперь опись вдруг неожиданно оживает, сейчас она надежно лежит по моим карманам.

На моем теперь запястье сидят часы, самые простые, стальные, на потёртом ремешке, со стеклом, поцарапанным работой. Часы человека, которому они нужны, чтобы успевать, а не чтобы производить впечатление. По часам о человеке можно прочесть больше, чем по анкете.

«Соболев Андрей Николаевич. Будем знакомы. Ремезов Виктор Степанович. Извини, что занял твое место. Тебе оно было бы ни к чему теперь, — говорю своему предшественнику. — Встречу с информатором, как оказалось, двойным агентом, ты уже не пережил к этой минуте».

«Без четверти семь, — гляжу еще раз удивленно на часы. — Почти час прошел, как Ткач вышел из пивной! А мне показалось, что не больше тридцати минут пролетело!»

«Теперь — сам Клаус Биндер и что я вообще знаю про него», — напоминаю себе.

С подобным знанием дело у меня обстоит не слишком хорошо, ведь он все же не мой информатор, а человек Соболева, тело которого я как-то неисповедимо занял сейчас.

Прислоняюсь к кирпичам подворотни, заставляю старую голову работать медленно, по порядку, одними только вероятными гипотезами, а не реальными приговорами.

«Что стало со стрелком в прошлый раз, моё архивное дело не знало. Не могло мне никак помочь в данном вопросе. Вышел скорым шагом, не оглядываясь, с пистолетом в руке» — вот и всё, дальше шла пустая строка.

«Пистолет не сбросил тут же. Явно хотел показать, что любая погоня будет сурово наказана. И ведь легко добился своего, никто из пораженных стрельбой посетителей Цур Линде не бросился его догонять. Куда ушел тогда Ткач со двора тоже никто не видел. Наверно, воспользовался сегодняшним маршрутом, уже хорошо присмотренным для отхода заранее. Не зря же сегодня рванул по нему сразу, как только выскочил из уборной», — теперь я лучше понимаю то, что случилось тогда.

Ни ареста, ни тела, ни следа, ни каких-то агентурных отголосков. Он не всплыл здесь в реке и не всплыл потом на Западе. Я сорок лет читал подобные дела, поэтому пустые строки в них выучил лучше заполненных. Там, где исполнитель подобного калибра исчезает совсем бесследно, такое почти всегда значит одно — его вскоре прибрали свои же, тихо и сразу, пока еще горячий. Прибрали, закопали или утопили с гарантией, обычно все именно так случается.

«Технологии избавления от тела давно изучены и проработаны, у ликвидаторов самого ликвидатора уже есть план. Речка, пруд, болото, заброшенная постройка, просто лес, вариантов вообще довольно много! Будущая могила может быть уже даже выкопана, если имеется подобная возможность», — размышляю я.

Почти всегда такое случается с исполнителями, когда они больше не нужны. Но все же не всегда. Разница между этими двумя фразами — как между приговором и гипотезой, сейчас я велю себе помнить её всю дорогу до вокзала.

Если гипотеза верна, то механика всего дальнейшего известна и довольно скучна, я сам сотни раз читал её в чужих делах. Исполнителю заранее собирают выход с места проведенной акции. Собранный чемодан терпеливо ждет его в камере хранения. Билет — на известный ему и обязательно хозяевам поезд или автобус. Адрес — тихая квартира где-нибудь в глуши, где можно пересидеть месяц-другой. Пока не появится возможность выехать на Запад, что обязательно обещают в подобных случаях.

Вроде бы бегство на Запад из ГДР всегда можно устроить, если есть большое желание вытащить агента. Просто нужно время и хорошая организация, так примерно говорят исполнителю или провалившемуся агенту.

И еще он получает обязательно твёрдое, уверенное обещание, что его на конспиративной квартире не найдут и не тронут. Хозяева в подобных случаях не любят никаких лишних импровизаций. Зато хозяева очень любят правильно составленное расписание. Поэтому провожают до предложенного укрытия не из какой-то особой заботы. Ведь обещанное тихое место — это то самое место, очень удобное для окончательного решения вопроса. Куда человек приходит сам, своими ногами с надеждой в груди, старательно держась подальше от любых случайных свидетелей и попутчиков.

Карандашная пометка в расписании ложится в данную схему, как патрон в патронник. «N-St. 21.30».

Вечерний поезд с Нойштадта. Если я прав, то Клауса ждет впереди тихий полустанок, которого пока нет в его планах. Если не прав — тогда потеряю ночь на чужом вокзале.

Ночь я готов проиграть. Клауса, мою единственную нитку к тому, кто заранее знал про пустое окно — точно нет.

До половины десятого остаётся два с лишним часа. Иду вдоль трамвайных путей, не быстро и не медленно, походкой человека, которому здесь все давно уже неинтересно. Город к вечеру притихает, витрины гаснут, из кнайп тянет пивом, вечерним табаком и веселым шумом. Редкий трамвай простукивает мимо, полный народа и освещённый в темноте, как аквариум.

«Нет, в трамвай Клаус не пойдет, тем более мокрый и без куртки, да еще с разбитым лицом. Доберется пешком до вокзала, — еще раз понимаю я. — В трамвае он окажется слишком заметен. Как раз многие кондукторы трамваев в ГДР работают осведомителями Штази, но в Дрездене недавно установили кассы самообслуживания, так что кондукторов здесь просто нет».

Дрезден доживает обычную пятницу и знать не знает, что в его пивной сегодня не состоялось убийство. Поэтому легко раненый инженер ушёл своим ходом в ночь, а человек, который должен был стать убийцей, сидит сейчас где-то в тёмной щели и очень нетерпеливо ждёт поезда, не зная, что билет ему выписан в один конец.

«Второго билета уже не будет», — данная гипотеза кажется мне самой вероятной в данном случае.

Самой вероятной, но, опять же, далеко не единственной. Такое случается, пусть редко, но все же случается. Когда агент выполнил свою работу на «отлично», когда у нему есть интерес на будущее, когда дело стало слишком громким, чтобы не предъявить его потом западной прессе, как человека, выбравшего настоящую свободу.