Читать «Не время умирать. Назад в ГДР» — Иннокентий Белов онлайн
Страница 9 из 14
— Обычным. Она в этот момент проверяла строчку на чеке.
Фраза могла означать отъезд Биндера. Могла зачистку нескольких людей из ниточки сразу. В архивной истории воскресный тайник погубил связного и потянул за собой на дно всю сеть на Западе. Теперь эти события впервые для меня складываются в один план.
«Ведь Инге о чем-то подобном уже знала, получается».
Договорить мы не успеваем.
Издалека, со стороны литейного, снова плывёт «Катюша». Второй круг обхода, Опиц идёт своим маршрутом, по его мурлыканью в ночном «Заксенверке» можно сверять часы. Биндер заметно расслабляет напряженные плечи. За одну ночь чужая песня успевает стать для него тем, чем для солдата становится храп соседа по окопу. Тем самым знаком, что мир пока остается на прежнем месте.
Пока старина Опиц поет ее по ночам. Песня вдруг обрывается на полуслове. Не затихает за корпусом, не растворяется, именно обрывается, как обрывается плёнка.
«Выходила на берег Катю…» — и всё.
Я накрываю фонарь ладонью. Биндер открывает рот, я сжимаю его здоровое запястье, он сразу понимает, что шевелиться и говорить пока не надо.
Тишина стоит длинная, рабочая. В такой тишине не отдыхают, в такой тишине только слушают. Потом по двору идут шаги. Совсем не опицевские, те сильно шаркают и никуда не спешат. Эти ставятся с носка, очень ровно, с одинаковыми промежутками. Просто походка человека, который считает собственные шаги и знает, сколько их до угла.
Шаги останавливаются у малой двери.
Ручка подаётся вниз очень мягко, на пробу, без единого звука сверх необходимого. Чтобы не предупредить и не спугнуть. Раз, пауза, длинная, как вдох, второй раз уже до упора. Замок, который Клаус с вечера повернул изнутри, выдерживает все подобные попытки.
Света под дверью тоже нет. Опиц ходит с фонарём и светит себе под ноги. Этот работает в темноте, а в темноте по чужим дворам ходят люди, которым важно не что-то увидеть, главное, чтобы не увидели их.
Теперь шаги уходят вдоль стены. У ворот задерживаются, я скорее чувствую это, чем слышу, потом двор их все-таки отпускает. Незнакомец решил не шуметь, потому что не уверен, что Биндер сейчас здесь. Но он может вернуться, уже более настойчивый.
«Катюша» возвращается минуты через три. С того же места, с того же слова, точно старику вернули отобранную вещь. Голос прежний, домашний. Только я теперь слушаю не мелодию, именно паузы в ней.
— Опиц? — одними губами спрашивает Биндер.
— Нет.
Больше он вопросов не задаёт. Кем был человек, считавший шаги — из тех, кто готовил Клаусу квартиру, из полиции или вовсе по другую сторону всех наших дел, я пока не знаю и гадать вслух не собираюсь. Дальше мы говорим шёпотом, фонарь я больше не открываю целиком.
— С Аптекарем сколько раз встречался лично?
— Два.
Первую встречу Клаус помнит лучше всего, хотя прошло три года.
В шестьдесят девятом его пригласили за город якобы от имени брата. Машина ждала на стоянке у автобана. Внутри сидел немолодой человек, говорил тихо, заставляя Клауса наклоняться к себе. Он разложил на сиденье фотографии: Хорст выходит из мюнхенского дома, Хорст с женщиной у магазина, Хорст садится в автомобиль. Потом спросил, хочет ли Клаус передать брату деньги и письмо.
— Ты согласился?
— А что я должен был сделать? Я почти десять лет его не видел, — недоумевает Клаус.
— Это не ответ, — напоминаю ему я.
Биндер сжимает губы.
— Согласился.
Вторая личная встреча состоялась этой зимой, уже как проверка перед большим заданием. Тот же тихий голос, тот же платок. Аптекарь доставал его, тщательно протирал пальцы и убирал, через несколько минут повторял всё сначала. Его лицо Клаус видел, но сейчас описывает довольно плохо — за пятьдесят, худой или просто узкий в плечах, волосы с проседью, глаза светлые. Никакой хорошей приметы, кроме рук и платка.
— Почему Аптекарь?
— Я сам так его назвал. Из-за рук. И запаха, от него все время пахло мылом или спиртом. Настоящего имени я не слышал.
— Он немец?
— Думаю, да.
— Это ты слышал или решил?
Биндер устало трёт лицо.
— Решил. Говорил, как немец. Без акцента.
Я отмечаю про себя: немец — не факт, а только впечатление Биндера.
— Тот русский у кладбища действовал через Аптекаря?
— Я не знаю. У него был правильный знак. Он сказал, что обычный канал не успевает.
— Аптекаря он упоминал? — вот еще хороший вопрос, на который мне требуется ответ.
Клаус перестаёт тереть лицо.
— Я спросил, почему приказ отдаёт не он. Русский ответил: «Аптекарь обеспечивает связь. Решение не его». Я тогда впервые подумал, что Аптекарь тоже кому-то подчиняется.
«Все-таки в голове у самого Клауса твердо отложилось, что человек в машине именно русский», — понимаю я после его слов.
Это очень важно, как он сам считает и называет того в нашем разговоре.
— Или человек в машине хотел, чтобы ты так подумал? — сомневаюсь я.
— С тобой невозможно рассказать хоть что-нибудь до конца, — недовольно бурчит Клаус.
— Наоборот. Я как раз пытаюсь оставить конец открытым, — объясняю ему я. — Значит, мы не знаем, кто кому у них подчиняется.
— А это важно? — не понимает Биндер.
— Иногда важнее фамилий.
Я прошу его ещё раз вспомнить прямую встречу.
— Зачем человек, имевший газеты, тайники, телефоны и опасную красавицу Инге, сам сел в машину у кладбища?
Биндер пожимает плечами, но все же отвечает:
— Торопился.
— Да. Что ещё?
— Не доверял Аптекарю?
— Возможно.
Теперь Клаус замолкает, придется спросить мне:
— Боялся доверить дело бумаге?
— Откуда мне знать? — удивляется Биндер.
— Неоткуда. Я спрашиваю о том, что думал ты сам, — настаиваю я. — Ты же что-то подумал?
Клаус смотрит на свои сильно грязные ботинки.
— Я подумал потом, уже после встречи, что он хочет лично увидеть, соглашусь ли я. Не по донесению узнать, а сам посмотреть.
Это лучше моих аккуратных схем. Если Биндер угадал, человек приехал не только передать приказ. Он хотел сам посмотреть на исполнителя и решить, выдержит ли тот последние метры до выстрела. Многие не выдерживают, но Биндер все-таки справился с собой и нажал курок.
— Он считал меня мёртвым ещё до выстрела, — вдруг откровенно говорит Биндер.
— Почему?
— Не знаю. Так смотрел… вернее, даже не смотрел на меня. Говорил при мне вещи, которые живому человеку знать обычно не дают.
Интересное предчувствие сработало у Биндера. Значит, он уже тогда понял, что его могут списать совсем.
«Поэтому мне удалось так просто убедить его, чтобы он сбежал со мной», — теперь понимаю я.
Глава 7
Я запоминаю данное объяснение. Не как какой-то строго определенный факт, только как личное ощущение человека, сидевшего в той машине.
Фонарь под жестянкой начинает понемногу садиться. Я шевелю батарейку, свет на секунду становится ярче, высвечивает лицо Биндера. В вагоне он был белым от страха, теперь уже стал серый от усталости.
— Расскажи, с чего всё началось, — говорю я.
— Я рассказал. С братом.
— Нет. С того места, где ты впервые сделал для них что-то сам, — настаиваю я, понимаю, почему Клаус не хочет отвечать.
Сам он неглупый человек и точно знает, когда начал говорить лишнее. Его вербовщики хорошо понимают в подобном вопросе, как создать особо доверительную атмосферу общения, чтобы жертва начала рассказывать хоть что-то. За это хоть что-то можно уже привязать измену родине и социалистическому образу мыслей. Поэтому нужно всего чуть-чуть лишней откровенности, потом правильная подсечка и рыбка почти всегда оказывается на крючке.
Биндер долго не отвечает, но потом все же начинает вспоминать:
— Хорст уехал на Запад в пятьдесят девятом, за два года до Стены. Не бежал ночью, не перелезал через проволоку, просто с билетом сел в поезд к невесте и не вернулся. Первое время писал часто, рассказывал о своей новой, непростой поначалу жизни. Потом письма стали приходить реже, некоторые вскрытыми, некоторые не приходили вовсе.
— Второй брат, Вернер, остался в Дрездене. У него жена Эльза и две дочери, сам он как раз уехал на несколько недель в Карл-Маркс-Штадт запускать оборудование. По воскресеньям я прихожу к девочкам с карамелью и чиню в квартире всё, до чего Вернер не успевал добраться, делать мне все равно нечего, — заметно угрюмо вспоминает Клаус.
«Но в ту сторону его никто не тянул, конечно, обычная семья рядом плохо годилась для тайного крючка. Крючком сделали Хорста — далёкого, уже совсем недоступного и потому особенно дорогого», — понимаю я начало вербовки.
— В шестьдесят девятом меня остановили у трамвайной остановки двое. Назвали имя брата и передали короткую записку его рукой, там было написано, что Хорст жив, помнит, просит не бояться. Внизу другим почерком были проставлены день и место встречи. Можно было пойти, можно не пойти, но я все же пошел. Так я попал в ту машину на стоянке у автобана и впервые увидел Аптекаря.
Да, вот тут уже была расставлена откровенная, хорошо понятная ловушка, Клаус должен был сразу отправиться к местным контрразведчикам, спросить в той же полиции про них. То, что он так не поступил, даже просто не разорвал связь, уже закономерно привело Биндера туда, где он оказался в итоге.
— Сначала речь шла только о брате. Можно передавать письма, иногда деньги, получать фотографии. Ничего опасного. Взамен попросили один пустяк, совсем ерунду — назвать, кто из советских специалистов на заводе отвечает за приёмку новой линии, — медленно рассказывает мне Клаус.
— Ты назвал? — почему-то я совсем не удивлен, с подобных мелочей обычно все и начинается.
— Это не было никаким секретом. Его фамилия висела в графике у мастера, ее все могли увидеть, — начинает он сразу спорить, тоже все правильно уже понимая.
— Но спросили все-таки не мастера? Спросили именно тебя? — срезаю я все его возражения одной фразой.
Клаус отворачивается, потому что сказать ему нечего.
В следующей закладке лежало письмо Хорста и сто западных марок. За что они там лежат вообще было непонятно, вроде, как плата за помощь, хотя Клаус не просил платить. Деньги он всё-таки взял, потому что это получалась половина обычной зарплаты инженера. Десять марок потратил почти сразу, купил Хайке французские духи у человека на вокзале, а ей соврал, что достал через знакомого шофёра.
— Мне хотелось хоть один раз подарить ей что-то настоящее, — говорит он сейчас.
«Да, если взял деньги — тогда совсем пропал. Так, уже в рассказе появляется Хайке, да еще с приличным подарком. Значит, она не просто так промолчала. Тут у нашего ликвидатора Клауса все серьезно. Как же он тогда согласился на убийство при ней?» — не понимаю все еще я.
Был ли в курсе сердечной симпатии Биндера сам Соболев, мне теперь не узнать, а для себя я снова кладу данное знание на полку.
— Остальные деньги спрятал. Но через месяц в тайнике появилась фотография, как я получаю первый конверт у машины. Никакой угрозы не было, только приписка, что теперь связь должна быть особенно аккуратной. Потом их заинтересовала всякая мелочевка, кто на работе пьёт, кто конфликтует с начальством, кто берёт домой дефицитный припой.
Я слушаю откровенный рассказ Клауса и все больше узнаю работу спецслужб.
Задания росли незаметно. Сначала фамилии и привычки. Потом графики смен. Потом номера плавок, брак на новых узлах, приезды советских инженеров. Каждый отдельный вопрос казался меньше предыдущего страха. Когда Клаус попытался отказаться, перед ним положили целую стопку фотографий и черновик заявления в МГБ. Там были валютные операции, разглашение, связь с Западом за финансовую поддержку. Брата обещали оставить в покое, если Клаус не станет усложнять сотрудничество.
Здесь я сам заметно удивляюсь:
— Ты верил, что они могут добраться до Хорста в Мюнхене? Испортить ему жизнь?
— Нет, — он ненадолго замолкает. — Да. Когда боишься, веришь сразу в противоположные вещи.
С тех пор он не спал по пятницам. По пятницам приходили указания или надо было звонить. В четверг вечером начинало сводить желудок, к утру субботы отпускало, если неделя проходила без встречи.
«Наш Клаус прямым ходом двигался навстречу язве желудка! Измена Родине и страх наказания не проходят просто так у подобных людей», — понимаю я сейчас.
— А деньги? — спрашиваю я про основную приманку.
— Почти все целы, — даже с какой-то гордостью отвечает Клаус.
— Зачем брал дальше? — теперь опять не понимаю я.
— Сначала потому, что уже взял. Потом… — он сжимает здоровую руку. — Не знаю. Если не брать, выходило бы, что я делаю это только из-за страха. Так можно было говорить себе, что я хотя бы не бесплатно…