Жить. Любить. Верить
Олег Юрьевич Рой
В романе известного писателя Олега Роя, посвятившего событиям на Донбассе и Украине целый цикл произведений, представлена реальная история молодого человека по имени Виктор. Он по своим убеждениям добровольно отправился в зону СВО, где пережил тяжелейшие ранения. Чтобы не обременять своих близких, Виктор принял непростое решение – представляться чужим именем в надежде на то, что родные сочтут его погибшим. После продолжительной и тяжелой реабилитации герой возвращается на фронт в качестве оператора беспилотников. Любимая девушка не верит в его кончину и отправляется в зону боевых действий в надежде отыскать любимого…
В романе рассказываются истории пацанов, которые пошли добровольцами на фронт и прославили себя подвигами, истории о настоящей и светлой любви, которой не страшны никакие преграды и которая способна победить смерть.
Олег Рой
Жить. Любить. Верить
© Рой О., 2026
© ООО «Издательство «Вече», 2026
Пролог
Сто метров
Стометровку бегали на соседнем стадионе. Физрук договаривался. Чтобы все как у взрослых. Потому что стадион был не сказать чтоб огромный, но – стадион: беговые дорожки вокруг футбольного поля, прыжковая яма, легкоатлетические снаряды, а над всем этим – расходящиеся вверх и в стороны трибуны.
Поглядеть на своих приходили некоторые родители, чаще бабушки-дедушки, изредка – приятели. Но легко было представить, что болельщики – не полупустой нижний ряд, что ряды скамей заполнены азартной толпой доверху. Подбадривают, вскакивают, затаивают дыхание, готовые взорваться криками восторга, приветствуя победителя – а то, может, и рекордсмена. На синем, какое бывает только в мае, небе заблудились два крошечных белых облачка. Таких же сияющих, как новенькие кроссовки Вика.
Славич (имя у физрука было абсолютно непроизносимое, отчество еще хуже, а вот странная комбинация из фамилии-имени-отчества прижилась) на обновку покосился (в глазах читалось: собьешь ноги – выводы сам сделаешь), но промолчал. Он вообще не высказывал своих недовольств словами. На первом уроке, когда велел всем отжиматься, чтобы «поглядеть, кто вы такие есть», и кто-то заканючил, что нормативы выдумывают ради издевательства – старик (им он тогда казался стариком) в застиранном спортивном костюме… упал. В последний момент выбросив вниз-вперед правую руку. Левый – пустой – рукав был заправлен за пояс. Отжался пару раз, повторил, сколько раз положено отжаться «для вашей возрастной группы», и велел приступать, уже не скопом, а по очереди. И отжимался параллельно с каждым – пока очередь не иссякла.
– Напоминаю: на «отлично» – тринадцать и восемь десятых секунды, на «хорошо»… – напомнил он теперь нормативы уже для стометровки. – Готовы? Абрамов первый, Бутину приготовиться.
Вик был в середине списка. Нет, он не боялся сбить ноги новыми кроссовками, наоборот! Он летел! Летел сквозь гулкую чашу стадиона, мимо восторженных толп на трибунах, через – через все! Как будто не утыкалась дорожка в привычную блекло-синюю фигуру с заправленным в карман рукавом, как будто прямо в небо она неслась!
– Тринадцать с половиной, – сообщил физрук и добавил: – Годится.
И головой покачал.
И качание это было круче всех аплодисментов, медалей и чего там еще за рекорды полагается.
Он смог!
* * *
«На горе, на горушке стоит колоколенка, – напевал иногда Славич себе под нос, – а с нее по полюшку лупит пулемет…»
Опорник, что торчит на пути, над местностью возвышается не особо. Не колоколенка. Когда бьют сверху, всяко хуже. Кто владеет высотой, владеет округой. Да только на той колоколенке, про которую напевал когда-то физрук, сидел единственный фриц с пулеметом, а тут – целый холм, в котором засели тысячи три нациков. И холм не сам по себе, а рукотворный. Восемь лет эти с-с-сволочи тут с-с-строили свою долговременную фортификацию. И вот она, здоровенная бетонная лепешка, настоящая крепость, пронизанная ходами, набитая до предела защищенными огневыми точками – черта с два достанешь, а секторы пристрелянные и друг друга перекрывают. Пулеметы, впрочем, тут тоже имеются, как без пулеметов: от древних, но до сих пор надежных «максимов» до крупнокалиберных ДШК, КПВТ и заокеанских М2НВ. И к ним – автоматические гранатометы АГС, обычные РПГ, видавшие виды безоткатки и ПТУРы со всего мира – каждой твари по паре, и добро бы по паре! И дроноводы – операторы беспилотников – сидят там по укрытиям, только птички их, омерзительно жужжащие, над головой вьются: и разведывательные, и те, что тащат под брюхом всякое взрывчатое, выискивая, куда бы смертоносный груз скинуть. И угодит ли сброшенное тебе на голову или под ноги – ну, как повезет, разница не особенно велика. Черный ворон, что ты вьешься над моею головой?
Зуб дракона. Неведомо, кто так обозвал эту дурынду, но – прижилось. Какой-то мифологический персонаж засевал зубами дракона поле – и вырастало из них смертоносное войско. Похоже. Только этот вот «зуб» не острый, а сплюснутый, кавернозный, а смертушку из себя выбрасывать еще хуже умеет. До мирных пригородов от этого опорника – рукой подать.
Не с бухты-барахты тут Зуб дракона вырастили, за ним прячутся системы ПВО и позиции арты – как раз по мирняку и долбят. Восемь лет долбили. И на весь мир рассказывали, что дончане сами себя обстреливают.
И не раздолбать эту мерзость, и танками не взломать – накроют из ПТУРа или той же артой, дроны-то наблюдательные не спят. Да и помощнее птички там имеются, танки ж тоже не вовсе неуязвимые. И не обойти эту дуру бетонную, плюющуюся смертью, не добраться до прикрытой опорником арты и ПВО. И укреплен этот чертов Зуб со всех сторон, а вокруг – ни овражка, ни пригорочка, ни балки. Ровненько все, и все просматривается и простреливается. Только брать в лоб. Тут до него всего сто метров.
Вышел в степь донецкую парень молодой… Вик, типичный горожанин, когда-то представлял себе степь чисто по-чеховски: ровный, как стол, до зевоты однообразный пейзаж. Донецкая же степь изрезана балками, усеяна терриконами, усыпана мелкими перелесками, чтоб как стол – это редко где. Но тут, между базовой позицией и проклятым опорником, – та самая столешница.
Позиция батальонной тактической группы – в лесополосе, точнее, в том, что от нее осталось. Перекореженный бурелом, ни единого целого дерева, мешанина из перерубленных снарядами, посеченных осколками и поваленных во все стороны стволов, скрученных узлами кустарников, жухлых зарослей неистребимой крапивы и репейника. Не лесополоса – засека, какие лет восемьсот назад ставили, защищаясь от всяких чингисидов. Против конницы – неплохо, против сегодняшнего оружия – так себе защита. Однако лучше, чем никакой.
Потому что дальше, вплоть до опорника, – пристрелянное и простреливаемое насквозь чистое поле. Сто метров открытой плоскости. Сто метров пустоты. Как ни вжимайся в комковатую высохшую землю, огибая выжженные проплешины, как ни пытайся спрятаться, будь ты хоть ниндзя, мастером скрадывания – для врага ты тут как на ладони.
На горе, на горушке стоит колоколенка, а с нее по полюшку лупит пулемет, и лежит на полюшке сапогами к солнышку с растакой-то матерью наш геройский взвод…
Как когда-то, как деды-прадеды, как в Отечественную, как в Первую мировую, как…
Из остатков лесополосы сто метров пустоты видны тоже насквозь. Бойцы, готовясь к штурму, вглядываются, мысленно отмечая борозды и рытвины – какие-никакие, а укрытия. Вик же вдруг совсем некстати вспоминает: по-английски говорят «do or die» – «сделай или умри», по-русски – «умри, но сделай». Получается, что для нас даже смерть – не отмена приказа. Умри, но сделай. Умереть-то, в сущности, очень просто: приподними голову чуть выше – и все, и страхи все кончатся, и ползти никуда не надо будет, и… Да только они здесь не для того, чтобы умереть, – для того, чтобы взять этот чертов Зуб дракона. Умереть ради этого придется многим, все просто, чего тут не понять, но, может, пуля, что попадет в тебя, не дотянется до соседа Саньки с позывным Портос – и он доберется до проклятого этого пулеметчика! Или наоборот.
* * *
03:30–06:00, начало
Война не знает перерывов. Войне без разницы, ночь или день, она работает круглосуточно, двадцать четыре на семь, на тридцать, на триста – на сколько придется. Сменяются только люди. А случается, и они работают в том же режиме, по несколько суток кряду довольствуясь лишь кратчайшими обрывками сна, когда десять минут – уже роскошь, когда человек действует почти что на одном адреналине.
И все же ночь – время особое. Несмотря на тепловизоры и прочие системы наблюдения, которым темнота не помеха, ночь все еще может скрыть бойца от глаз противника. Совсем невидимым она тебя не сделает, но менее заметным – да. И то хлеб.
Батальонные группы выдвигаются ночью – ползком, по-пластунски, по жесткой стерне скошенного обстрелами бурьяна, влажного от росы, хотя рассвет еще не близко. Вжимаясь в землю, осторожно ощупывая все перед собой – мало ли что может подстерегать на пустом, казалось бы, пространстве. Может, мина, может, колючка, может, торчащее лезвие осколка.
Сантиметр за сантиметром. Сто метров. Тысяча дециметров. Десять тысяч сантиметров. Каждый преодоленный метр – маленькая победа. Удача, сократившая проклятую стометровку на один процент. Но война не знает перерывов. И никакая удача не длится достаточно долго.
Вот луч прожектора – может, направленный одним из обладателей тепловизора, может, случайный – натыкается на одного из тех, кто, укрываясь тьмой, одолевает проклятые метры. Боец спешит отпрянуть, но – поздно. Опорник оживает.
Бой – всегда хаос. Ночной – вдвое, втрое, вдесятеро. Враг ведет огонь почти наугад, наши бойцы не отвечают: в неприцельной стрельбе нет смысла, боеприпаса на себе много не утащишь, сбережешь сейчас – пригодится потом, когда начнется штурм. Правда, там тоже можно будет разжиться: у врага боекомплект, в основном, тот же, что у нас.
Где-то рвутся ВОГи, взлетают и гаснут сигнальные ракеты, порой раздается слабый вскрик (ранили? убили?), тут же тонущий в какофонии перестрелки.
Оживает и арта противника, над полем зависают, медленно спускаясь на парашютах, осветительные снаряды. Ползущие бойцы то замирают, то, примерившись, стремительно перемещаются от света к тени. Кому-то удается, кто-то падает, сраженный пулей или осколками. Пушки нациков бьют вяло, экономят снаряды – будь тех вдоволь, перепахали бы все предполье, каждый квадратный сантиметр, на полметра вглубь. Боекомплект расходуется в разы, а то и на порядок быстрее, чем подвозится. И даже при самом щедром снабжении экономить приходится. Но вяло – это вовсе не затишье, стрельба не утихает ни на миг, бухают разрывы, летят осколки…
…Физрук, чуть морщась, тихонько подпевает старенькому плееру, что лежит на полке в подсобке спортзала. И поглаживает пустой свой рукав, и опять морщится. Будто хочет заплакать. Нет, не может быть, показалось…
…пули, как воробушки, плещутся в пыли – Митрия Горохова да сержанта Мохова эти вот воробушки взяли да нашли…
* * *
06:00–07:45, солнце за левым плечом
Темнота постепенно сереет, рассеивается, каждый комок и травинка перед глазами выступают все четче, сзади и справа, на востоке, разгорается полоса – сперва узкая, багровая, она ширится, разрастается, в ней все меньше багрянца и все больше золота.
Точно как тогда, когда они с Ольгой, пробродив всю ночь, стояли обнявшись над Яузой, завороженные светлеющей темнотой, побелевшим, потом заалевшим горизонтом, потом разгорающимся в небе пламенем. Восход прекрасен всегда. И тогда был, и сейчас. Если чуть повернуть голову и скосить глаза, его даже увидеть можно. Только сейчас любоваться им некому. Не до него. Надо выжить. Надо преодолеть эти чертовы метры – сколько их там еще из сотни осталось? Половина или уже меньше? Но каждый следующий метр – тяжелее и опаснее: в рассветных сумерках движение заметить легче.
Он ползет, втискивая локти в колючую землю, подтягиваясь – и тут же замирая, застывая, превращая себя в часть этой земли: помоги, родная! Недалеко ведь осталось: цель вырисовывается впереди смутной темной массой, если не знать, то и не поймешь, что это, лишь мелькающие там и сям на поверхности громады вспышки выстрелов говорят: вот он, опорник. Торчит, как больной зуб. Больной зуб больного дракона. Ничего, дракоша, и тебя вылечат… Чтоб и думать забыл, как людей жрать…
Сколько осталось от стометровки?
Сколько стометровок отсюда до… до Яузы?
Справа кто-то почти неразличимый, на мгновение привстав на колено, выпускает из «Шмеля» гранату. И тут же откатывается в сторону. Зацепили? Нет, вжался в борозду – здесь ведь когда-то было поле.
Когда-то. Когда-то Вик видел такой же тубус у своего друга Димыча – вот точно пусковой контейнер «Шмеля», только поменьше. В тубусе Димыч таскал чертежи к дипломной работе в техникуме. Отличная была тема: топология расстановки вышек связи в складчатой местности. Опорник – не этот, а тот, что штурмовали недавно, – стоял на срезанном с одной стороны холме, а сбоку изгибался овражек, неглубокий, но по нему можно было, сделав небольшой крюк, зайти опорнику в бок. Складчатая местность, как она есть. Вот только здесь и сейчас, вот этот вот кусок ее разглажен так, что и борозда когдатошнего поля – укрытие. И это затрудняет задачу неимоверно. И отдаляет то время, когда на этих холмах и терриконах поднимутся совсем мирные вышки совсем мирной связи.
Четыре часа. Вон ту черную скрученную железяку он видел из лесополосы. Теперь она почти за спиной. Значит, половина пройдена. Того, кто справа палил из «Шмеля», не видно. Отстал? Или остался там, позади? И кто еще? Тьмы все меньше, видимость все лучше, опасность все выше. Но думать об этом нельзя. Есть только упрямое движение вперед. Толкнулся локтями… подтянулся… застыл… толкнулся… подтянулся… застыл. Совсем краем глаза зацепил справа такое же движение… Еще полметра. Пятьдесят сантиметров, даже простой шаг длиннее – а поди преодолей этот пустяк. Слева – короткий вскрик. Нет, не убит, ранен, откатился в такую же разглаженную ветрами и дождями борозду. Если чуть зацепило – справится, если посильнее – почти приговор: санитарам сюда не добраться. Разве что потом, когда проклятый опорник будет наконец взят.
Наши лупят из минометов по его переднему краю. Давайте, ребята, давайте, родные, нам туда прорываться, пусть хоть немного, но легче будет.
Еще полчаса. Еще час. Шестьдесят пять метров. Семьдесят. Вон та полукруглая кривая дура, что блестит поодаль, – уже совсем светло – ее тоже видно было с позиции, это уже совсем рядом. Семьдесят пять метров. Или даже семьдесят шесть. Вот только свет уже совсем дневной, и встречный огонь усиливается. Плюется огнем опорник, из-за него лупит невидимая и пока недосягаемая для наших арта. Земля пахнет железом и гарью. Воздух царапает горло, каждый вдох хрипит как последний. Пахнет… Много чем пахнет. Но ничем хорошим.
То и дело близкий разрыв швыряется комьями жесткой сухой земли с торчащими кусками стеблей, проволоки, черт знает чего еще. Неужели здесь когда-то опять будет расти хлеб? Вот здесь, на крови? Вик пока еще не ранен, но кровавый привкус во рту с каждым метром все отчетливее. И еще кислый, и… мерзость, в общем. Зато впереди уже отчетливо видны земляные пятна на грязно-сером бетоне. И темные жерла амбразур, из которых плюются смертью пулеметы. Арта лупит, не останавливаясь, осколки бьют по плечам и спине – но пока только на излете. Где-то глубоко в экипировке таится ладанка, он чувствует ее кожей – она ли бережет? Ангел-хранитель, спаси и сохрани, мне еще дело сделать надо! Делай, ободряет ангел-хранитель прямо внутри головы.
Это, конечно, гул канонады, от которого звенит уже не только в ушах, но и там, в черепе, но ведь должен же быть ангел-хранитель? Потому что дроны, чертовы дроны жужжат, и головы не поднять, чтобы разглядеть, где они, – да и что толку, даже если разглядишь?
Желто-коричневый горб опорника плюется смертью и растет, растет, растет…
Восемьдесят метров. Восемьдесят семь…
В переходе на «Арбатской» у щуплой белобрысой девчонки с гитарой – голосок слабенький, но пела душевно – в ухе болталась странная серьга из сплетенных восьмерки и семерки. Почему восемьдесят семь? Спросить он тогда постеснялся, но обрадовался ужасно: из его окна были видны гаражи, и на одном тоже значилось «87», почему-то решил, что это очень хорошая примета. Что ж, может, и так. Хорошая примета сейчас не помешала бы.
Вот наша арта сменила тональность – сместили точку прицела? Ну…
* * *
07:45–09:14, штурм
Размочаленный обстрелами бруствер вражеского окопа возникает внезапно. Внизу пусто – наша арта обрабатывала вражеский передок все то время, что Вик полз свою стометровку. Нет, не только он, все, но сколько добрались до цели? Не он же один! Ведь добраться – это даже не полдела!
Скатываясь в окоп, он чувствует удар по спине – от плеча к пояснице – наверное, пуля срикошетила: осколок прошел бы в обратном направлении или наперерез. Рефлекторно он замирает на дне окопа, потом вскакивает, не распрямляясь – окоп совсем неглубокий, даже не полупрофиль.
Слева взрыв, потом справа: бойцы атакуют через амбразуры огневые точки врага – РПГ или просто ручными гранатами. Окоп заполняется людьми – своими, чужими, где кто – не сразу поймешь. Это не кино про войну, где все движения отточены и выверены, здесь удары не всегда достигают цели, и даже выстрел в упор ничего не гарантирует.
Свет дня на миг сменяется тенью – перекрытие или щель, от нее ход к огневой точке. Там бой. Кто-то, успев раньше, швыряет вглубь блиндажа гранату, взрыв на миг ослепляет, а звук не слышен. Звуки стали какими-то глухими, словно мир вокруг сорвал голос…
Выстрел – впереди темная фигура в чужом камуфляже оседает, схватившись за живот, роняя старый, еще советский АКМ. Обрывок матерной фразы, несколько очень близких выстрелов… Тупой удар в плечо, но боли нет. Ангел-хранитель пока бережет, но на сколько у него еще хватит сил?
Даже ангелы, наверное, устают…
Рядом кто-то из своих, раненый, а впереди – еще стрелковая позиция. Вик выпускает очередь по мечущимся в глубине теням и хочет уже метнуться вперед, но взрыв отшвыривает его назад, и на какой-то миг он теряет сознание…
Открыть глаза, подняться, сплюнуть грязь пополам со слюной и с небольшой примесью крови – возможно, он все-таки ранен, но боли нет. Контузия? К черту, не до того. На все уходят буквально доли секунды…
Впереди – развороченная взрывом стрелковая ячейка, искореженная арматура, расколотые в щепу доски, щебенка – и на всем кровь, грязь, копоть. Впереди фигура с белой повязкой на рукаве, призывно машет рукой. За гулом канонады не слышно слов, но и без слов ясно: опорник взят.
* * *
09:15–11:00, взял – держи
Деда Вик почти не помнил. Может, тот был пограничником, а может, скучным бухгалтером. В бабушкиной шкатулке лежала медаль «Дети войны». Маленький Вик придумывал, что дед был сыном полка, а иногда – что разведчиком в партизанском отряде. Потом понял, что глупость, в той же шкатулке лежали удостоверение труженика тыла и еще какие-то медали и значки, вроде бы почетные. Почему он тогда не спрашивал? А теперь и спросить-то не у кого… Нет! Шкатулка-то цела, и медали, и документы, и удостоверения. Легче всего расстроенно вздыхать «теперь и спросить не у кого». А это – неправильно. Если вернется, обязательно надо все разузнать, что ему, впервой архивный поиск проводить?
Нет, не если – когда вернется.
Он взглянул на часы. Из той же шкатулки, тоже дедовские. Не какие-нибудь там наградные, обычная «Победа», но совершенно неубиваемая, он их взял, потому что говорили, что электроника за ленточкой долго не живет: РЭБ и прочие такие штуки. Да и нельзя тут гаджетами пользоваться, будь то смартфон или умные часы, их сигналы запросто засечь – и готов прицел для арты или дрона.
Вот и пригодились часы-то. Бабушка рада была бы. Так печально она тогда попросила: «Пожалуйста!» Не про часы – про ладанку. Часы только в руке подержала, взглянула на Вика – и убрала опять в шкатулку. Ладанку он и не снимал – стыдно было. А про часы вспомнил, только когда… собирался. У них и стрелки светятся. То есть в темноте, сейчас-то, считай, день начался.
Девять пятнадцать. Странное время. Вроде и утро, а вроде уже и день. В гимназии как раз в девять пятнадцать заканчивался первый урок. И предстоял еще длинный-предлинный учебный день. Вот как сегодня. Первый урок закончился, а дальше?
