Когда все стихло, и мы лежали рядом, укрытые одним одеялом, ее голова покоилась на моем здоровом плече, а пальцы медленно, задумчиво обводили линию моего предплечья, будто она хотела запомнить это прикосновение на ощупь, впрок, на все дни вперед, когда меня рядом не будет.
- Три дня, - сказала она тихо, глядя в темноту потолка. - А потом обоз тронется в Москву, и все изменится - уже не моим гостем будешь, а тайным телохранителем, если сговоримся.
- Сговоримся, - сказал я, и впервые за все недели в этом веке произнес это слово так, будто оно значило больше, чем просто уговор о службе.
Она повернула голову и посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, только теперь в нем не было настороженности.
- Смотри, стрелец Вадим, - сказала она, и в голосе вернулась привычная властность, но смягченная теплом, которого раньше не звучало в ее обращениях ко мне. - Обещания я запоминаю накрепко. И спрашиваю за них строже, чем за долги.
- Буду должником с радостью, - сказал я.
Она впервые за все время нашего знакомства улыбнулась - открыто, будто позволила себе на миг забыть все годы, которые научили ее прятать эту улыбку от посторонних глаз.
Свеча погасла сама собой, оставив нас в темноте, полной тепла ее тела рядом с моим и того непривычного чувства, что впервые за много недель в этом чужом веке еще не было.
Глава 5
До Москвы добрались на пятый день пути - без нападений, без задержек. Будто сама судьба решила дать нам с Любавой время привыкнуть к тому, что случилось между нами в ее тереме, прежде чем бросить обоих в водоворот, который, ждал нас за городскими стенами.
Москва открылась мне не так, как я представлял ее. Тесная, шумная, деревянная почти сплошь, с редкими вкраплениями каменных палат, с колокольным звоном, перекрывавшим уличный гам. Кремль возвышался над этим морем деревянных крыш как остров иного порядка - белокаменные стены, золоченые купола, суета у ворот, где стража придирчиво оглядывала каждого, кто пытался войти.
Любаву в городе ждали с той вежливостью, с какой встречают человека, чье положение при дворе предстоит уточнить. Я узнал об этом уже в первый вечер. Она вызвала меня в свои покои под предлогом обсудить охрану дома.
- Дело у меня в Москве не пустячное, - сказала она, оставшись со мной наедине. - Покойный муж мой оставил тяжбу с соседями по землям - Ртищевы зарятся на добрую половину моих угодий, и в Разрядном приказе у них рука есть.
- Кто? - спросил я.
- Дьяк один, Федор Артемьич. Ртищевым он свой человек, а мне - никто, коли не подмажу как следует. - Она поморщилась, будто сама эта необходимость была ей отвратительна. - А еще говорят, Борис Федорович недавно интересовался, кто таков этот стрелец, что боярыню Волынскую от разбойников спас. Слухи в Москве быстрее лошади бегают.
Услышав имя Годунова, я напрягся - обостренное внимание историка, вдруг оказавшегося действующим лицом событий, которые прежде были для него страницами истории.
- Борис Федорович обо мне спрашивал? - переспросил я.
- Не о тебе лично. Обо всех, кто рядом со мной, - уточнила Любава. - Он такой человек - не любит, когда рядом с боярами появляются новые лица без ясного объяснения. - Она посмотрела на меня в упор. - Потому слушай меня внимательно, стрелец Вадим. При дворе я не могу держать тебя открыто телохранителем - не по чину простому стрельцу состоять при боярском доме постоянно. Но и без охраны здесь оставаться не могу - слишком много желающих поживиться моими землями, муж мой не встает больше из могилы, чтобы их защищать.
- Что предлагаешь? - спросил я.
- Отпрошу тебя у сотника под предлогом службы дому в память о спасении моей жизни, - сказала она. - Игнат Фомич не откажет, коли грамоту напишу с должным весом. Будешь при мне - не напоказ, а незаметно, как тень. Слуга, охранник, кто угодно, лишь бы никто не задавал лишних вопросов.
Так началась моя тайная служба - личная, скрытая, требовавшая осторожности. Игнат Фомич, получив грамоту от Любавы, хмыкнул, но перечить знатной вдове не стал - тем более что грамота сопровождалась достаточно щедрым подношением, чтобы развеять любые сомнения.
Первые недели в Москве прошли в непрерывном обучении меня правилам. Я сопровождал Любаву на встречи с приказными людьми, стоял у дверей во время ее переговоров с адвокатами и родственниками покойного мужа, учился слышать не только слова, но и то, что за ними скрывалось.
Московский двор, как я довольно быстро понял, жил по законам, которые не были прописаны ни в одном своде, но соблюдались строже любого закона. Здесь ценили умение выждать нужный момент, способность сказать одно, подразумевая другое. Я, привыкший к военной прямоте приказа и исполнения, учился искусству недосказанности.
Любава, к моему удивлению, оказалась в этом куда искуснее, чем я предполагал по первому впечатлению. Она умела улыбаться людям, которых явно презирала, могла выведать нужные сведения из разговора, казавшегося пустой светской беседой.
- Ты наблюдаешь за мной, - заметила она однажды. - Изучаешь, что я делаю.
- Изучаю, - не стал отрицать я. - Ты играешь в игру, правил которой я не знал прежде.
- Ты и сам неплохо в нее вписался, - сказала она с легкой усмешкой. - Молчишь там, где надо молчать. Не суешься, где не спрашивают.
Это была правда. Слишком быстро я осваивался там, где местным требовались годы. Слишком много знал того, чего знать не следовало простому стрельцу без роду без племени.
Опасность обозначилась отчетливее на приеме у одного из дальних родственников Годунова, куда Любаву пригласили спустя месяц после нашего приезда в Москву. Это было событие, которое она считала важным испытанием своего положения при дворе.
Прием проходил в просторных, богато убранных палатах, полных людей в дорогих одеждах, разговоров. Я стоял в числе прочей челяди, наблюдая за Любавой, беседовавшей с группой боярынь, и именно в этот момент ко мне подошел человек, - среднего роста, с узким, хищным лицом и глазами, что оценивали собеседника с той же цепкостью, с какой Любава оценивала меня при нашей первой встрече.
- Ты, стало быть, тот самый стрелец, что боярыню Волынскую от лихих людей отбил, - сказал он без предисловий, разглядывая меня с ног до головы. - Наслышан. Хвалят тебя.
- Служба, - ответил я коротко, тем же словом, каким привык отгораживаться от лишних вопросов.
- Служба, - повторил он с интонацией, в которой звучало что-то похожее на насмешку. - А скажи мне, служилый, где ж ты такой выучке набрался? Не по-стрелецки бьешься, люди сказывают. По-другому вовсе.
Внутри у меня похолодело - вопрос был направлен куда точнее случайного любопытства.
- Кто спрашивает? - спросил я.
Незнакомец улыбнулся - тонко, неприятно.
- Прохор Ртищев, - представился он, и я мгновенно понял, кто передо мной: тот самый сосед-тяжебщик, зарящийся на землиЛюбавы. - Не бойся, стрелец, вопрос праздный. Просто люблю знать, с кем боярыня Волынская делит стол и кров. Мало ли, вдруг однажды пригодится.
В этой фразе - «делит стол и кров» - прозвучал явный намек, куда более грязный, чем простое любопытство.
- Служу боярыне честно, - сказал я. - Больше знать вам ни к чему.
Ртищев прищурился, оценивая мой ответ.
- Ин ладно, - сказал он. - Погляжу еще, каков ты в деле, коли дойдет. - Он развернулся, чтобы уйти. - А ссору свою в сотне помнишь ли уже, стрелец? Или память так и не вернулась?
Вопрос ударил больнее любого клинка. Ртищев знал - или, по крайней мере, слышал - про ту самую забытую историю, которую от меня скрывали Микула и Пелагея с самого первого дня моего пробуждения в этом теле. Знал и намеренно бросил этот вопрос мне в лицо, чтобы посмотреть на реакцию.
- Помню то, что нужно помнить, - ответил я, не выдав, надеюсь, того смятения, что поднялось внутри.
Ртищев рассмеялся коротким, неприятным смехом и отошел, оставив меня с чувством, что человек этот знает обо мне больше, чем следовало, и что рано или поздно он найдет способ использовать это знание против Любавы - или против меня самого.
Позже, уже дома, когда прием закончился и мы вернулись в ее московские палаты, я рассказал Любаве о разговоре с Ртищевым.
Она выслушала со сосредоточенным вниманием. Когда я закончил, покачала головой.
- Ртищев - змея, - сказала она с нескрываемой неприязнью. - Земли моих ему мало, он и честь мою готов в грязь втоптать, лишь бы найти рычаг для тяжбы. Не удивлюсь, если он и весть о твоей ссоре в сотне раздул сам, чтобы посмотреть, как ты дернешься.
- Думаешь, он знает правду об этой ссоре?
- Не знаю, - призналась она. - Но узнать стоит нам самим, прежде чем он использует это против тебя первым. - Она посмотрела на меня внимательно. - Пошлю весточку сотнику твоему, разузнаю через верных людей, что за история случилась в сотне до нашей встречи. Пора уже перестать бояться собственного прошлого, стрелец Вадим.
В ее голосе прозвучала забота. Здесь враги не бросались с саблей наперевес - они улыбались, кланялись и ждали единственной ошибки, чтобы нанести удар исподтишка.
Глава 6
Удар пришел на исходе третьей недели. Тихо, ночью, и едва не оказался последним для нас обоих. Я спал в тесной каморке при доме, отведенной мне как охраннику. Я был на ногах раньше, чем успел понять, что именно меня разбудило, и в руке уже лежал нож, который с недавних пор держал под подушкой из осторожности, окрепшей после разговора с Ртищевым.
Тень скользнула по коридору к покоям Любавы. Я нагнал незваного гостя у самой ее двери - человек в темной одежде, его пальцы уже легли на щеколду. Я ударил его в бок, и мы оба рухнули на пол. Он вывернулся из-под меня слишком быстро для случайного грабителя, полоснул ножом по предплечью и метнулся к окну. Я успел ухватить его за полу одежды - ткань треснула, но он вырвался, оставив меня с лоскутом в кулаке и колотящимся сердцем. Дверь Любавы распахнулась. Она стояла на пороге встревоженная и со свечой руке.
- Что случилось? - спросила она.
- Кто-то шел к твоим покоям, - сказал я, зажимая рану на предплечье. - Быстрый. Умелый.
Она посмотрела на кровь, темневшую на моем рукаве, и на секунду ее лицо дрогнуло.
- Ртищев, - произнесла она. - Больше некому.
Мы не спали остаток ночи. Идти с жалобой в приказ означало ввязаться в разбирательство, в котором у Ртищева было куда больше рычагов, чем у вдовы без покровителя за спиной.
- Есть у меня родня по матери, в землях южнее, - сказала Любава к рассвету. - Небольшая вотчина, тихое место. Пересидим там, пока не найду способ достать Ртищева его же грехами. А грехов у него немало, поверь мне.
- Когда выезжаем?
- Сегодня, до полудня. - Она посмотрела на меня прямо. - Возьму немногих слуг, кому верю. Ты со мной, стрелец Вадим. Открыто. Хватит прятать то, что все и так видят.
В ее словах было решение вопроса охраны. И было еще признание того, что мы оба избегали называть все эти недели в Москве. Выехали спешно, малым числом: Любава, я, две служанки и старый слуга Емельян. К вечеру Москва осталась позади, сменившись извилистой дорогой среди деревьев.
Гнали коней, пока хватало света. К ночи остановились - двигаться дальше в темноте было не безопаснее, чем оставаться в Москве под ножом Ртищева. Разбили лагерь на поляне у ручья, развели небольшой костер. Емельян со служанками уснули быстро, вымотанные гонкой. Я остался у костра с Любавой. Она сидела, кутаясь в плащ, глядя на огонь.
- Испугалась? - спросил я, подсаживаясь ближе.
- Разозлилась, - поправила она. - На страх у меня не было времени. Была злость, что кто-то посмел прислать убийцу в мой дом.
Я смотрел на ее профиль в свете костра - острые скулы, упрямо сжатые губы, взгляд, направленный в огонь. Внутри поднималось тепло, которого я не ждал от себя в такую тревожную ночь.
- Ты сегодня чуть не потерял руку, - сказала она, повернувшись ко мне и посмотрев на повязку. - Из-за меня.
- Из-за Ртищева, - возразил я. - Вина не твоя.
Она протянула руку и коснулась повязки на моем предплечье.
- Я не готова потерять тебя раньше срока.
- Я не собираюсь никуда исчезать, - заверил я.
Она придвинулась ближе, я обнял ее. Небо над поляной было ясным, звездным, без единого облака.
- Смотри, - сказала Любава, глядя вверх. - Столько звезд. В Москве их за дымом да за светом от окон не разглядеть толком.
- В моем прежнем мире их тоже было почти не видно, - сказал я тихо.
Она посмотрела на меня внимательно, но не стала расспрашивать. Коснулась губами моей щеки, затем нашла мои губы.
- Здесь нас никто не увидит, - прошептала она. - Ни Москва, ни Ртищев. Только небо да костер.
Плащ соскользнул с ее плеч на траву. Я обнимал ее в свете догорающих углей. Здесь, вдали от чужих взглядов, она позволяла себе быть просто женщиной - той, что ищет тепла и отвечает на каждое прикосновение. Ее губы раскрылись под моими, поцелуй стал глубже, полон невысказанной жажды, копившейся долгие дни. Она прижалась ближе, будто хотела раствориться в этом моменте, в этом редком ощущении свободы.
Я опустил ее на расстеленный плащ, не разрывая поцелуя. Мои пальцы медленно развязали шнуровку на ее платье, и ткань послушно сползла, открывая плечи и грудь. Покрыл поцелуями ее шею, спускаясь ниже, к ложбинке между грудями. Мои губы ласкали ее грудь, язык мягко кружил вокруг чувствительных вершин. Ее дыхание участилось, а тело отзывалось на каждое движение легкой дрожью удовольствия.
Я перевернул ее на бок, прижимаясь сзади, чтобы чувствовать всем телом. Одна моя рука обхватила ее за талию, другая скользила по бедру. Она задрожала, когда мои пальцы нашли влажную, готовую для меня нежность и начали медленные, круговые движения. Любава прикусила губу, чтобы сдержать стон, но он все равно вырвался - низкий, полный желания.
Я вошел в нее сзади. Она охнула, принимая меня полностью, и на мгновение замерла, привыкая к ощущению наполненности. Потом начала двигаться сама - толкаясь назад, навстречу каждому моему толчку. Я перевернул ее на спину, чтобы видеть ее лицо. Вошел снова, глубоко, обхватывая ее ноги и закидывая их себе на плечи. Теперь каждый толчок заставлял ее выгибаться и тихо вскрикивать. Мои руки ласкали ее грудь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/raznoe/strelets-iz-budushchego-74305912/?lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
