Гектор могучим движеньем схватил за лодыжки супругу,
Стройные ноги жены он разъял, возгораясь желаньем,
И сладострастным копьем прободал детородное лоно,
Стон наслажденья исторгнув из уст Андромахи…
«А когда же в последний раз мы делали это с Инь?» – снова озадачился я.
Пытливая мысль вонзилась в толщу памяти и потерялась там, подобно буру в бесконечной Кольской скважине.
Я разогнулся, скрипя поясницей, надел халат, запахнулся, завязал пояс и сурово спросил:
– Где этот чертов Артем?
– Убежал, как обычно. – Жена тряхнула спутанной прической, отодвинула меня в сторону и вошла в ванную, громко заперев дверь.
– Спинку потереть?
– Обойдусь.
Лет десять назад не отказалась бы. Старость – это когда вожделение становится разновидностью сарказма. Интересно, ухаживает за ней кто-то из постоянных клиентов, тот же Гильдин? Хотя бы в шутку… А если да, то как она реагирует: сердится, смеется или слегка поощряет – для тонуса? В полноценную измену я не верю – не тот возраст. А там кто ее знает… «Святая тайна женского порока…» (Раич.) В последнее время она довольно часто бывает у Гильдина. Сначала ездила к нему в Дом на набережной, где он купил и соединил две квартиры, в одной прежде жил нарком, а во второй какой-то командарм. Оказывается, будущий владелец «Продмагии» рос в небогатой еврейской семье. Однажды, побывав в гостях у одноклассника, жившего в этом огромном, сером, как линкор, здании, мальчик был потрясен размером жилплощади и поклялся: когда вырастет, поселится именно там. И своего добился. Уважаю! Но в совершенно телячьем восторге Инь вернулась из его загородного поместья:
– Сев, ты помнишь «Светлые дали»?
– Конечно… – кивнул я.
Как забудешь, ведь именно в упомянутом спецпансионате мне довелось впервые увидеть Инь без трусиков, правда, в тот день это никаких последствий не имело: я все еще был как идиот влюблен в Парфенову.
– Представляешь, это теперь все его, собственное, – даже озеро!
– Не представляю. – Я пожал плечами, ибо в самом деле не понимаю, каким образом дачный поселок, где при советской власти отдыхали десятки семей, может принадлежать одному человеку.
– И ведь ничего не предвещало. Обычный снабженец…
– То есть – ловчила?
– Не без этого.
– Ты-то откуда знаешь?
– Я его стригла.
– Когда?
– Когда ты в армии был. У него, кстати, недавно жена умерла…
– Здоровье не купишь.
От ее страстных рассказов о сказочной жизни владельца «Продмагии» в моей душе зашевелилось что-то похожее на досаду и классовую неприязнь. «И станет не до жиру им, как все экспроприируем!» (Демьян Бедный.) Моя голова с юности набита стихотворными строками, как свинья-копилка гривенниками. Нет, надо все-таки выбрать время, настроиться, мобилизоваться, принять таблеточку «Елды-батыра» и сделать с женой то, чему в молодости мы предавались, как голодающие Поволжья, достигнув хлебного места. Есть такое слово: надо. Иначе супруги превращаются в сообщающиеся сосуды без воды. Не зря же Инь так злится! Из-за того, что я замешкался в душе? Чушь! Ну, задумался муж, ну, замечтался… Я же не виноват, что меня одолевают эти чертовы мемуаразмы!
Подумаешь, трагедия! А если я завтра приведу в дом юную деву и скажу: «Знакомься, дорогая, это моя внебрачная дочь!» Именно такой фортель выкинул Котомкин, и никто не убил его каминной кочергой. Жена сперва поистерила и успокоилась: дело-то житейское. А если завтра начнется война с консолидированным Западом или взорвется Йеллоустоун? Бабах – и все мы под десятиметровым слоем пепла. Кстати, в Помпеях нашел гипсовый слепок патриция, пристроившегося по большой нужде. Так вот и сидит, сердечный, раздумывая о смысле жизни, две тысячи лет. Есть версия, что Роден ваял своего «Мыслителя» с помпейского горемыки. К чему я всё это вспомнил? А к тому, что мы теперь не хомо сапиенс, мы хомо комфортус. Наверное, по-латыни это звучит как-то иначе, да и черт с ней, с латынью! У нас в пединституте она была всего один семестр. «Хомо хомини лупос эст». И хватит.
На кухне работала плазма, прикрепленная к стене над холодильником. На канале «Россия-24» шли новости. Знаменитая прежде дикторша, когда-то прехорошенькая, а теперь обрюзгшая, бесстрастно артикулировала вялым ртом, глядя в мир пустыми глазами. Я сам человек телевизионный и все понимаю, но, воля ваша, на экране, как на витрине мясной лавки, все должно быть первой свежести. Да, я сам не молод – так и сижу на нашем задрипанном «АРТ-канале» с аудиторией в три миллиона идиотов, ушибленных культурой. А эта прошлогодняя отбивная вещает на всю страну!
Пошел сюжет об ожесточенных перестрелках в районе Нью-Йорка, это не в Америке, а на Донбассе, хохлы, как ненормальные, переименовывают все, что пахнет Русью. Показали донецкого ополченца в камуфляже, он, скрывая лицо балаклавой, объяснял, что первыми, как всегда, начали «укропы», разнесли школу, где занимались дети, есть погибшие, пришлось отвечать из всех стволов. Чем все это закончится? Думали, вот выберут этого комика Зеленского и он, как человек с юмором, все спустит на тормозах, замирится. А вышло еще хуже. Эх ты, великодушный и глупый Советский Союз, разве можно было искренне верить в дружбу народов? Они, как хищники под угрозой кнута, будут тебе прыгать через обруч, стоять на задних лапах, им иной раз можно даже голову в пасть засунуть, но стоит, входя в клетку, забыть бич или повернуться к ним спиной, пиши пропало…
Я переключился на свой родной «АРТ-канал». Стоп! А это еще что такое? Кошмар! С ума сойти! Нобелевскую премию мира в этом году получил, только не падайте, Дима Муратов, «главнюк» «Новой газеты». Крупным планом дали бородатую рожу с хитрющим взглядом. За что дали? «За усилия по защите свободы выражения мнений, которая является предпосылкой демократии». Ха-ха! Да из «Новой газеты» даже умеренных либералов всегда гнали пинками, не говоря уже о патриотах. Но парни вроде Димы умеют имитировать правдивость натурально, как опытные проститутки каскадный оргазм. Первым лауреатом этой премии был у нас подкаблучник Сахаров, вторым – подкаблучник Горбачев, третьим, значит, Муратов. Если динамика сохранится, дотрахаются до мышей и четвертым нобелиатом станет какой-нибудь прохожий, мужественно разнявший двух подравшихся алкашей. С Димой мы пару раз выпивали, мужик – кремень, на откровенность не пробьешь даже после литра водки.
Нажав кнопку, я надоил из кофемашины «Саеко» большую чашку капучино, подсушил в тостере «Бош» кусок хлеба с отрубями (его продают в герметичной обертке, заранее аккуратно нарезав), достал из трехкамерного холодильника «Либенхер» (напоминает немецкое альковное прозвище!) крошечные упаковки финского масла и джема – как раз на один бутерброд.
О, где ты, где ты, буханка моего детства – мягкая, душистая – за 28 копеек, огромная, как СССР? Ломоть от нее, величиной с независимый Казахстан, не влез бы ни в какой тостер! А где теперь добыть настоящее сливочное масло? Оно желтым, чуть оплывшим кубом возвышалось на алюминиевом разделочном столе, за прилавком. Продавец вежливо уточнял: «Вам какого – несоленого?» – «Да, из серединки…» И он отрезал длинным ножом требуемый кусок, бросал на чуткие весы, застеленные куском серой плотной бумаги, – и вот, получите, будьте любезны! Соленое масло стоило почему-то подешевле, а шоколадное, кажется, чуть дороже. В чем тайна ценообразования? Кого спросить? Некого. Все, кто знал, давно умерли. В прошлом году похоронили мамину сестру – тетю Галю, помнившую, сколько стоил суповой набор костей до денежной реформы 1961-го…
А где ты, сладость моего детства – бабушкино густое малиновое варенье в трехлитровой банке? Зачем, зачем я променял тебя на плевок конфитюра в пластмассовой скорлупке? Чего ради? Скоро через завалы полиэтиленовой шелухи по сибирской тайге не продерешься! В океане сбились архипелаги из синтетического хлама. А стеклотара не только не загрязняла окружающую среду, она еще обладала удивительным свойством: ешь хоть большой ложкой без разрешенья, убыль почти незаметна. Правда, когда через месяц-другой обнаруживалось, что лечиться от простуды нечем, целебного варенья осталось на донышке, вопрос: «Кто сожрал?» – даже не поднимался. И так ясно. Отец мой Иван Дмитриевич, царствие ему небесное, молча качал головой и неторопливо расстегивал брючный ремень, а я без звука, скинув с плеч бретельки, снимал штанишки. Зачем спорить с неизбежным: заслуженное наказание омывает душу. Иначе для чего людей сажают в тюрьму?
Недавно я попытался выпороть внука Павлика за зверски сломанный «паркер»: такое впечатление, что золотым пером этот маленький негодяй вворачивал шурупы. И что же? Пацан прочитал мне целую лекцию о личном пространстве, вреде воспитательного насилия и неприкосновенности детских ягодиц. А ведь «паркер» мне подарил к 60-летию сам Донишевский и всякий раз, когда я захожу в его большой кабинет, он спрашивает, улыбаясь в усы: «Ну как самописка? Пользуешься?» – «О, это чудо! Буквально сама бежит по бумаге!» – лгу я с благодарной гримасой. Борис Леонидович, мой однокашник, а ныне начальник и покровитель, тоже любит старые советские словечки: «самописка», «тунеядец», «полпред», «очковтиратель», «верхогляд», «ликбез», «стахановец»…
– Я тебе устрою ликбез, дурища! – орал Борька на Чипу, никогда ничего не слышавшую про писателя Голсуорси.
– А что такое «ликбез»? – поплакав в углу и успокоившись, спросила она у меня.
– Ликвидация безграмотности, деточка!
– Всеволод Иванович, сколько вы всего знаете! А я так и останусь, наверное, дурой…
Зазвонил телефон. На всякий случай я снял трубку. Бархатно-повелительный мужской голос пообещал почти беспроцентный кредит до пяти миллионов рублей под залог недвижимости. Ну вот откуда они знают, что мы живем в собственном доме за городом и нам срочно нужны деньги? Неужели все мы теперь «под колпаком у папаши Мюллера»? Стоит в разговоре вскользь бросить слово «отпуск», как тут же на смартфон прилетает туча предложений от туроператоров. Шуринов уверен, нас чипировали, когда прививали от ковида, и это лишь малая часть секретного проекта «Новый Израиль». Петька вчера позвонил мне перед сном и спросил:
– Смотришь Дубоносова?
– Нет.
– Напрасно.
– Что-то интересное?
– Из семи гостей в студии шесть евреев, включая ведущего. И один армянин. У вас там на телевидении русские остались?
– Я остался.
– А кроме тебя?
– Вспомню – перезвоню.
– Надо срочно увидеться и посоветоваться. Есть очень важная информация.
– Очень? Ну, давай завтра вечером. В «Эрике»? – предложил я, зная, что к шести часам Слава уже придет в себя от счастливого потрясения и отбудет к мужу в Тихославль.
– Договорились. У меня педсовет, может затянуться. Но я буду стараться.
Петя Шуринов со студенческих лет – убежденный юдофоб и сталинист, но не буйный, не агрессивный, а вялый, как бы летаргический. Иногда он, вроде Обломова, просыпается, вскидывается, озирается по сторонам, обнаруживает вокруг «иго иудейское», ужасается и снова уходит в забытье, бормоча сквозь сладкий сон: «Пропала Россия, пропала матушка…»
7. Фазенда
Съев бутерброд, я, как был в халате, вышел с чашкой кофе на крыльцо. Вот это октябрь: плюс двадцать два, теплее, чем в августе! Небо такое синее, что ломит глаза. Так в детстве после долгой простуды выходишь наконец на лучезарную улицу, и голова кружится от яркого света. Сегодня с утра почти жарко, но воздух уже по-осеннему горчит. Листья, словно бабочки-лимонницы, слетают с веток на землю, и под ними почти уже не видно травы. У забора моя любимая рябина тяжело опустила ветви с рыжими кистями. Ягоды клюют сойки – большие, красивые и наглые птицы. В дальнем углу горит багряный куст бересклета, а яблони стоят совсем зеленые, точно в июле. Огромные шапки гортензии напоминают белые купола многоглавой церкви. Розы цветут как летом, выбрасывая все новые и новые бутоны. В многослойных лепестках, похожих на пачку крошечной балерины, сладострастно роется неведомо откуда взявшийся шмель. И в сердце набухает совершенно весеннее ожидание нечаянной радости. Так и хочется срезать лучшую розу, выйти на людный городской перекресток и подарить цветок первой понравившейся девушке, просто так, без всяких надежд. С годами начинаешь относиться к женской красоте как к произведению искусства. Да, именно так. Вам же не въедет в голову склонять к интиму Венеру Боттичелли? Мне тоже…
Слева под навесом стоял наш семейный транспорт: новенький, без единой царапинки «Пежо» цвета морской волны. Инь купила его в прошлом году и любила до исступления, будто своего внебрачного ребенка. Рядом громоздился мой видавший виды «Ниссан», некогда белоснежный, как советский холодильник. Судя по шинам, заляпанным глиной, и грязным дверям, зять брал машину без разрешения и куда-то ездил. Мог бы и спросить у владельца! Ну ладно, хорошо, сгонял втихоря – тогда хоть помой на обратном пути. (О доливе бензина я даже не мечтаю.) Нет. Никогда! Экономный парень нам попался!
По боковой дорожке, выложенной тротуарной плиткой, прибежал Павлик, на конопатом лице охотничий восторг, в руках шампур с нанизанной добычей – огромными оранжевыми слизнями. Эти чудовища появились на участке лет пять назад, говорят, их завезли к нам с фруктами из Испании, и они жутко размножились, потому что наши птицы их не клюют – противно, а ежи не жрут – вредно. Руками их тоже брать не рекомендуется, они покрыты ядовитой слизью, можно ожечься, как о медузу. Сначала я с ними сражался в одиночку, подхватывал с земли каминными щипцами и бросал в банку с соленой водой, они ее не переносят. Но тут подрос внук, увлекся моей борьбой и предложил новый способ: он протыкает прожорливых тварей, нанизывая на проволоку, потом поджаривает, как шашлык: после термической обработки пернатые с удовольствием расклевывали испанский деликатес. Инь, правда, беспокоится, не спровоцируем ли мы у Павлика синдром детской жестокости. Но Гингема позвонила своей однокласснице Амалии, ставшей после университета интернет-психотерапевтом. Я ее помню: блеклая, зашуганная, она всегда приходила к нам в гости со своими тапочками и каждые пять минут бегала мыть руки. Амалия успокоила: в сравнении с компьютерными «пулялками» ликвидация вредных садовых слизней – занятие невинное и даже в чем-то полезное, приучает бороться со злом. За консультацию Гингема заплатила по таксе, правда, со скидкой.
– Видел? – Павлик гордо тряхнул шампуром.
– Маленький гигант большого бизнеса! – похвалил я.
За каждого уничтоженного вредителя ему полагалось десять рублей. На этом настоял Артем, считая, что ребенка к коммерческому мышлению и законам рынка надо приучать сызмальства. Более того, поскольку внук еще не решил, на что именно копит, ему на руки деньги не выдавались, а просто записывались в столбик карандашом на обоях, рядом с черточками, которыми отмечали в дни рождения его рост. А за то, что средства до поры до времени остаются в семейном бюджете, пацану был обещан при расчете бонус – десять процентов от общей суммы. Это тоже придумал мой зять – выдающийся финансист-теоретик. Он, между прочим, хотел назвать сына Степаном в честь одного из своих дедов. Гингеме, как обычно, было до фени. Но Артем в ту пору увлекся горными лыжами, денег на экипировку не хватало (хобби не для безработных), и мы с Инь фактически купили у него для внука имя Павлик.
– Сегодня всего на девяносто рублей набрал, – вздохнул внук.
– Посмотри еще под шифером! – посоветовал я.
– Точно! – обрадовался он и убежал.
Налетел ветер, и бабочки-лимонницы золотым ливнем хлынули с ветвей на землю. Боже, до чего же красиво! Какое счастье, что мы живем на природе. «Распахни мне объятья твои, густолистый, развесистый лес!» (Афанасий Фет.)
Однажды, еще при советской власти покойной теще Зинаиде Николаевне, всю жизнь проработавшей в бухгалтерии Сельхозакадемии, повезло: она выиграла участок в дачном поселке на станции Лысенковская. Когда умер один из сподвижников народного академика, его гектарную латифундию поделили на пять частей, самую большую с трехэтажным домом оставили наследникам, а еще четыре надела разыграли между сотрудниками, так как желающих получить безвозмездно, то есть даром, пятнадцать соток в сорока минутах езды от Москвы оказалось выше крыши – человек сто.
Конечно, в былые времена казенную земельку распределили бы по-тихому на совместном заседании парткома и профкома между активистами и передовиками, но в ту пору началась гласность, и руководство академии поступило в духе времени – устроило лотерею. Дело было в актовом зале, и, к всеобщему изумлению, тихая Зинаида Николаевна, тщательно скрывавшая свои дворянские корни, вытащила из деревянной миски, расписанной хохломскими узорами, бумажку «Участок № 3». Он граничил с литфондовскими угодьями. Таким образом, в дополнение к очень приличной квартире у родителей Инь появилась еще и фазенда, так советские люди, посмотрев сериал «Рабыня Изаура», величали свои садово-огородные сотки.
– Ну вот, Зинка, и ты дождалась от советской власти компенсацию, – шутил тесть, намекая на имение возле Егорьевска, отобранное после революции у помещиков Мещериных.
Вообще-то добытчиком у Абросимовых всегда считался мой тесть Виктор Тимофеевич – передовик и орденоносец, его портрет бессменно висел на Доске почета экспериментального завода «Вымпел». Трешку возле метро «Динамо» он получил еще в семидесятые, такие хоромы в те годы семье из четырех человек давали только за ударный труд на одном месте в течение многих лет. Четвертый – мой шурин Тима, отличный парень: когда мы с Инь были молодоженами и обитали какое-то время у них в запроходной комнате, он из деликатности перебрался к приятелю, чтобы не мешать нашему бурному счастью, сказав, правда, перед отъездом сестре: «Не думал, что ты у нас такая шумная…»
Ее родители весь наш медовый месяц отсиживались на фазенде. Там постепенно, благодаря премиям за рацпредложения и тринадцатой зарплате, появились сарайчик, избушка, банька, уличный сортир, слаженный не в виде телефонной будки, а в форме сказочного теремка. Под Смоленском еще доживал свой век Тимофей Егорович, фронтовик, а участникам войны партия и правительство даровали право приобретать дефицитные стройматериалы без проволочек, точнее, по ветеранской, укороченной очереди. Пользуясь льготной оказией, неугомонный тесть впрок запасался кирпичом, брусом, тесом, шифером, планируя построить на пятнадцати сотках еще домик для детей и внуков.
Но сын Тима вот уже четверть века живет в Вене. Думаете, дипломат? Ничего подобного. У них в семье вообще уважают только «людей с руками». Когда Виктор Тимофеевич узнал, что дочь собирается замуж за студента-филолога, будущего педагога, сильно огорчился. Инь привезла меня знакомиться с родителями на «Динамо»: мы выпили с будущим тестем водки под хорошую закуску (теща бесподобно солила рыжики, а собирала их в егорьевских лесах, родовых владениях), и глава семейства спросил напрямки, переходя на «ты»:
– Сколько тебе еще, парень, учиться?
– Годы. Но я уже работаю в школе.
– Добро́! А руками-то что-нибудь делать умеешь?
– Пожалуй, ничего… – сознался я, решив, что выпиливание лобзиком не в счет.
– Зря, Сева! Вот у Зинаиды Николаевны дядя был с университетским образованием, пять языков знал, но когда за голубую кровь и длинный язык упекли его в места не столь отдаленные, знаешь, чем спасся? Не поверишь: книги искусно переплетал, а начальник лагеря библиофилом оказался. Так и выжил. А вот тебе, парень, моя семейная быль. Батя мой загремел в Соловки – избил уполномоченного по хлебозаготовкам, чудом не расстреляли: председателем комбеда был его двоюродный брат – отмолил, выкупил за четверть первача. И что? Дед столярничал, мог одним топором сладить резной буфет с горкой. А начальство везде, хоть в тюрьме, хоть на луне, хорошую мебель уважает. Вернулся целехонек, еще повоевал. Давай выпьем, парень, за рукомесла! Жену берешь с хорошей профессией! Я настоял, а то, дуреха, на Иняз собиралась.
По тому, как вздохнула Зинаида Николаевна, я понял, что у нее по этому поводу совсем другое мнение, но она держит его при себе.
Так вот, шурина Тимофея, хорошего паркетчика, однажды направили от фирмы «Заря» (была такая, если помните) стелить полы в австрийском посольстве, и подрядчик-немец, оценив мастерство, забрал парня к себе, на берега голубого Дуная. Так что видимся теперь редко…
А вот сам Виктор Тимофеевич нежданно-негаданно дожил до черных дней. После 91-го новый директор завода акционировал «Вымпел» с помощью ваучеров, обанкротил и продал частями под склады, офисы, рестораны и казино. Место козырное, Ленинградка, возле «Войковской». Тесть как член профкома сопротивлялся, организовывал пикеты, ходил на зюгановские митинги, писал лично Ельцину, напоминая беспробудному гаранту про обещание лечь на рельсы, если реформы повредят трудовому народу, но все бесполезно: для начала уволили, а потом неизвестные качки в черных кожаных куртках отметелили правдолюба в подъезде. Оправившись от побоев, он на почве торжества всеобщей несправедливости слег еще и с инфарктом. А «прихватизатор» распатронил завод, отъехал за границу, прикупив замок в Баварии, где через пару лет изнемог и помер от злоупотребления немецким пивом, ирландским вискарём и ядреными шлюхами, которых гуртами выписывал с Украины.
Зинаида Николаевна ненадолго пережила мужа. Никогда не жаловалась на здоровье, делала по утрам зарядку, пила натощак отвар шиповника, бегала по Ходынскому полю на лыжах, но есть такая болезнь – рак, и кого в следующий раз эта сволочь схватит своими смертоносными клешнями – неведомо. Когда я в последний раз видел ее в больничной палате на «Каширке», несчастная напоминала узницу Освенцима, так и не дождавшуюся Красной армии-освободительницы. Она завещала квартиру и фазенду детям. Ах, какая была у меня теща, мудрая, заботливая, незлобивая, все правильно понимавшая, внучку обожала, с меня пылинки сдувала, а готовила покойница – пять звезд от Мишлен. Такую можно только в лотерею по имени «жизнь» выиграть. Однажды я случайно услышал разговор на кухне (мы жили тогда с ними). Инь жаловалась, что я стал заглядываться на других женщин, а Зинаида Николаевна ответила:
– Дочка, семья для того и нужна, чтобы от грехов отдыхать.
Трешку сначала сдавали, и это была серьезная прибавка к семейному бюджету, но Тимофей настоял на продаже и, получив половину от выручки, купил себе убитый домик в Гринциге, пригороде Вены, своими руками со временем сделав из развалюхи времен Франца-Иосифа конфетку – ее даже иногда туристам показывают. Наша старшая внучка сейчас живет у него – якобы совершенствует свой немецкий, а на карманные расходы зарабатывает покером по интернету. Зинке долго везло. Поверив в свою удачу, стала играть по-крупному, но как доложил на днях шурин, фортуна отвернулась от нее, и она продулась в пух и прах, развели лохушку, как в гоголевских «Игроках». Ладно бы еще местным профукала, они люди цивилизованные, даже если и шулеры, так нет же – нашим кавказцам, а с этими не поспоришь. Часть долга он вернул и выпросил месяц, чтобы собрать остальное, а всего (страшно вымолвить) – десять тысяч евро. Инь еще ничего не знает. С ума сойдешь с этим потомством!
8. Кто посадил Бродского?
Хлопнула калитка – вернулся с пробежки Артём. Лицо лоснится счастьем, ранняя лысина (он постарше Гингемы) блестит от заслуженного пота. Зять словно сошел с рекламной картинки: серая футболка, тайтсы цвета маренго, обтягивающие ляжки, будто балетное трико, и еще черная жилетка со светоотражающими полосками, на поясе подсумок с флягой, а на ногах кроссовки, похожие на игрушечные тракторы. Вся экипировка фирменная, с непременной галочкой фирмы «Найк» в самом видном месте. На запястье часы размером с банку икры, они показывают не только время, но и все процессы, происходящие в организме во время целительного бега: пульс, давление, тонус… С зятем вернулся и наш ризеншнауцер. Ницше. Он в самом деле своей заросшей с проседью мордой похож на великого философа. Немолодой пес (по собачьим меркам мой ровесник, полупенс), тяжело дыша, доплелся до крыльца и рухнул на бок, косясь на меня умирающим карим глазом, мол, пристрели, хозяин, чтобы не мучился! А нечего с молодыми бездельниками равняться, старый дурак!
– Пятнадцать километров! – снисходительно посмотрев на ризена, доложил Артем с таким гордым видом, точно вернулся из забоя, поставив мировой рекорд по добыче угля.
– Поздравляю! – кивнул я, сдерживаясь, чтобы не сказать какую-то гадость.
Во времена моей советской молодости граждане, нигде не работающие, бегали в основном от милиции, ведь за тунеядство могли и срок впаять: кто не работает, тот не ест. Только не рыдайте мне сразу о Бродском! Там совсем другая история. Во-первых, его не посадили, а выслали на свежий воздух в северном направлении. Во-вторых, кто ему мешал вступить в ленинградский профком литераторов, где состояли на учете все местные бумагомаратели, не принятые в Союз писателей? Поди плохо: трудовой стаж идет, бюллетень оплачивается и всегда наготове бумажка для участкового. Так нет же, он нарочно нарывался, биографию рыжий делал, как догадалась умная Ахматова, тоже большая мастерица сочинять о себе небывальщину.
Вот, к примеру, наш сосед Яша Ямбов, живущий в литфондовской халупе, бузил, пьянствовал, развратничал, вел антиобщественный образ жизни, но чуть что – справку от профкома, как охранную грамоту, в нос милиционеру, а тот под козырек: «Извините, товарищ писатель, неувязочка вышла!» Чтобы всерьез поссориться с советской властью, надо было отчубучить что-то вроде Даниэля и Синявского, который под псевдонимом Абрам Терц хаял в зарубежной прессе СССР, а сам тем временем, будучи научным сотрудником Института мировой литературы им. Горького, строчил статьи о триумфальном шествии метода социалистического реализма. Вот за такое двурушничество строго наказывали и правильно делали. Как справедливо заметил Шолохов: не гадь в корыто, из которого ешь!
Впрочем, у осведомленного Пети Шуринова есть своя версия посадки Бродского, позаимствованная из мемуаров Евгения Рейна, опубликованных в «Литературной газете». Тот пишет, что упек под суд будущего нобелиата его же соплеменник по фамилии Лернер, председатель профкома института, где Иосиф учился. Этот тип по совместительству возглавлял еще и районную народную дружину, а значит, был вхож в местные правоохранительные органы. От него-то и прилетело Бродскому. Резкий по натуре, поэт надерзил старшему по званию еврею, тот поклялся отомстить и обещание выполнил. Впрочем, Лернера и самого вскоре «закрыли» за ношение чужого боевого ордена и хищение из вузовского клуба бархатного занавеса, который за хорошие деньги он продал цеховикам, строчившим вечерние дамские платья.
– И еще я отлично пропотел, – добавил стайер, жмурясь от удовольствия.
– Очень хорошо! А что у нас с засором на втором этаже?
– Я залил «Тирот». Если будет время, посмотрю, – поморщился он так, словно я спросил его о чем-то совсем неприлично-сокровенном – качестве утреннего стула или яркости последнего внебрачного оргазма.
– Какой к черту «Тирот»? Там земснаряд нужен. Сидишь дома, так сделай хоть что-нибудь!
– Я вас услышал.
Да, зять у нас – фрукт! А чем еще взрослая дочь может отомстить отцу за свое недоласканное детство, за прогулы родительских собраний, за поздние возвращения в семью с пирушек и пропущенные обязательные поцелуи в лобик на сон грядущий, за обиды матери, чующей измену, как служебный пес наркоту, за обещанные и не подаренные игрушки, за опоздание домой к моменту задувания свечек на торте в день рожденья… Чем, чем? Разумеется, замужеством.
Булькнул мобильник: это Кот сбросил мне свой очередной шедевр с припиской: «Привожу в порядок архив. Вот нашел – зацени! Проведаешь друга?»
Коля Котомкин плодит рифмованные непотребства с неутомимостью кролика. В институтские времена на скучных лекциях он передавал свои «эростишья», пустив по рукам адресованную мне записку. И горе было однокурснице, развернувшей из любопытства плотно сложенную бумажку: щеки у нее потом горели от стыда до конца пары, а то и дольше.
Когда я из-за Парфеновой загремел с четвертого курса в «непобедимую и легендарную», Кот присылал мне свои творения в армию в конвертах без марки, и я откупался его паскудствами от суровых «стариков», они ржали на всю казарму, записывали лихие строчки в дембельские альбомы и угнетали меня вполсилы. Позже, когда я вернулся домой, восстановился в институте, пошел работать в школу и взялся за ум, Котомкин декламировал мне «эростишья» по телефону или при встрече вживую, под рюмочку. А едва наступила эра мобильной связи, он начал бомбардировать меня эсэмэсками с текстами, вроде того, что прилетел минуту назад:
Все сохраняет память. А на кой
Мне помнить то, что звали Маргаритой
Буфетчицу с вагиною небритой,
Которая жила на Скаковой?
М-да, в мастерстве автору не откажешь, говорю как специалист-филолог. К тому же это абсолютно в традициях отечественной поэзии. Не будем брать такие крайности, как Барков или Тиняков, но у большинства классиков есть немало строчек «не для дам-с», и Пушкин тому – живейший пример. В ответ я написал другу: «Заценил: смешно! Особенно хороши рифмы. Давай на следующей неделе?» И присовокупил дурацкий смайлик.
На дорожке появился со своим шампуром гордый Павлик, он даже не подозревает, что чуть не стал на всю жизнь Степаном, а сейчас, когда на Украине вовсю распоясались бандеровцы и бомбят Донбасс, за такое имечко и в глаз получить можно.
– На сто сорок пять рубчиков! – сообщил внук.
– Почему?
