Подпольщик
Денис Старый
Я очнулся в августе 41-го. Фронт ушёл на восток, армия отступила. Я, лейтенант Красной Армии остался в окружении. Собрав небольшой отряд красноармейцев, мы грызли землю, прорывая кольцо окружения. Потом приняли бой вместе с защитниками белорусского города Гомель.
И я сознательно оказался в оккупированном городе. На улицах немецкие патрули, кругом доносчики и облавы, а за связь с партизанами виселица. Нацисты убивают людей, свозя их в расстрельные ямы за городом, сгоняют в концлагерь.
И мой фронт теперь здесь.
Немцы решили, что Гомель покорился, но они ошибаются. Сначала пропадёт патруль, потом сгорит склад... А после впервые произнесут новое имя, которое станет дурной приметой для оккупантов. Призрак Гомеля. И пусть огонь горит под ногами фашистских мразей.
[Основано на воспоминаниях защитников Гомеля и очевидцев, допросов немцев, приказов гомельского подполья. Прототип главного героя – героический подпольщик Иван Шилов]. Вечная слава героям!
Денис Старый
Подпольщик
Глава 1
Наше время
Грязь и вода проникали в тактические ботинки. Вода доставляла неудобства, но только и всего. Мысли, устремления лишь на то, чтобы выполнить боевую задачу. Взять тот укрепрайон, у которого уже полегло немало парней.
Мы брали опорник, самый злой из девяти, где засели спецы из Германии и Польши. Третий час мы вгрызались в эту проклятую лесополосу, выжигая противника из каждой норы. Устали до чертей. Но на соседнем участке парни уже продвинулись вперед и нельзя никак отставать.
— Пошли, пошли, пошли! — заорал я в гарнитуру, хотя из-за грохота автоматных очередей парни скорее читали по моим губам и жестам.
Воздух над нами мерзко, по-комариному зудел. В сером небе висели вражеские и наши «Мавики». Каждые несколько минут сверху летел сброс — ВОГи или самодельные «хаттабки» рвались то слева, то справа, осыпая нас комьями мерзлой земли и секущими осколками.
Причем так густо кружили “птицы”, что наверняка операторам приходилось применять все свои навыки, чтобы выполнять задачи и не сталкиваться друг с другом, хотя еще вначале штурма я видел несколько дуэлей бездушных машин, сбивавших недруга ценою падения собственного БПЛА.
— Воздух! — гаркнул пулеметчик, вжимаясь к стволу ближайшее дерева. Сзади грохнуло, запахло кислым тротилом, но обошлось без криков «ранен!». Значит, идем дальше.
Впереди показался первый крупный блиндаж. Из узкой амбразуры и черного зева входа огрызались огнем, не давая нам поднять головы. Пули с противным свистом срезали ветки прямо над моей каской.
— Крою! — крикнул второй номер, выпуская длинную очередь из ПКМ прямо по накату блиндажа, заставляя стрелка внутри на секунду пригнуться.
Этой секунды мне хватило. Я рывком сократил дистанцию, упал на бок, спасаясь от ответной очереди, и потянулся к разгрузке. Обычной гранаты-«эфки» для этого укрепления было мало.
Показал жестом бойцу из нашей штурмовой тройки, который тащил нужный боеприпас. Он поднес, ценой ранения в ногу тяжелую противотанковую мину — мы еще перед выходом кустарно переделали под нее взрыватель для штурма закрытых помещений.
— Ложись! – выкрикнул я, но боец уже лежал и истекал кровью, пуля попала ему в вену на ноге.
Земля содрогнулась. Ухнуло так, что из входа выплюнуло облако густой серой пыли вперемешку с щепками. Не дожидаясь, пока пыль осядет, я первым прыгнул в узкую, извилистую траншею. Я повел стволом автомата, выявляя противников. Никого...
За мной, в метрах ста уже подходила вторая тройка из моего взвода. Опорник наш. Тут уже без вариантов. И это несмотря на то, что здесь еще был враг, человек шесть, что для опорника в последние месяцы войны даже и не мало. Как же изменилась война!
Началась зачистка. Адская, грязная карусель ближнего боя. Короткие очереди, броски гранат за повороты окопа, крики, запах сгоревшего пороха, свежей крови и перекопанной глины. Мы шли жестко, выдавливая их метр за метром. Бравые европейцы, приехавшие на сафари на русских, но ставшие сами дичью, дрогнули. Огневой контакт стал смещаться дальше, вглубь их второй линии. Мы взяли первую траншею.
И тут тональность боя изменилась.
Где-то далеко, за линией горизонта, басовито ухнуло. Раз, другой, третий. Выходы тяжелой арты. Я рефлекторно вжался в стенку траншеи, прислушиваясь. Звук нарастал, превращаясь в леденящий душу, пронзительный визг, падающий прямо на нас.
— Это не по нам, это перелет… — начал было кричать командир второй группы, но осекся.
Я поднял голову и вдруг понял. Не перелет. Они поняли, что потеряли первую линию вместе с теми своими, кто не успел отойти. И они вызвали огонь артиллерии прямо на свои собственные позиции. Жестокая война... коса на камень. Но мы победим!
— В укрытия! Арта! Кроют по сво...
Договорить я не успел. Мир вокруг схлопнулся.
Чудовищной силы удар обрушился сверху, сминая реальность. Я не слышал взрыва — звук просто исчез, сменившись абсолютной, звенящей пустотой. Меня подбросило, как тряпичную куклу. Я еще видел, как вдруг земля стала удалятся от меня. Успел осознать, что это все...
Как там? Воины не умирают, они уходят в вечность? Видимо, придется на себе проверить это суждение.
Темнота....
***
БССР. Жлобинский район. Деревня Старая Рудня
17 августа 1941 года
Сознание возвращалось странно. Вообще странно, что оно возвращалось. Звуки... Они наполняли все вокруг, но были какими-то другими. И автомат строчит не так, и небо не такое, чистое, ясное, не жужжащее, как рой шмелей над ухом, яркий луч солнца так и щиплет глаза.
— Es ist vorbei! Legt die Waffen nieder, dann bleibt ihr am Leben! [Все кончено, бросайте оружие и будете жить] — кричали на немецком языке.
Я знаю немецкий? Ну да! А кто я?
Поток чужого сознания захлестнул, как мощный водопад потоком. Чуть не снесло мою, собственную сущность. Мысли... сожаление, верность, признательность... Генерал Петровский... Не уберег. Он не уберег. Я... адъютант, хотя нет, так меня только генерал называл. Я офицер по поручениям.
— — Herr General, Sie sind allein und verwundet! Geben Sie auf, und wir behandeln Sie mit allen Ehren! [Господин генерал, вы одни и ранены! Сдавайтесь, и мы будем обращаться с вами со всеми почестями!], – услышал я.
“Спасти... выручить... документы... карты” – мысли и образы заполнили голову.
— Идите в жопу, суки германские! – выкрик и...
— Бах! – прозвучал выстрел и я не видел, хотя глаза уже открыл, я понял, почувствовал, что генерал Петровский последним патроном прервал свою жизнь.
“Застрелишь меня, Ваня, если фашист возьмет,” – набатом звенели слова генерала в голове. – “Да не дрейфь, не придется! У меня всегда на себя пуля найдется”.
Он шутил. Такой вот юмор. А сейчас кажется, что словно и пророчество.
Я нащупал руками оружие... дисковый автомат. Тут же пришлось давить острое желание встать в полный рост и дать очередь. Но по кому? Я слышал немецкую и что удивительно, русскую речь. Вот только нужно взглянуть на врага.
Врага, однозначно. И тут думать не стоит. Причем “оба мои сознания” четко определили и “не спорили” по этому вопросу. Не было сомнений и что делать. Противоречия появлялись только в том, как именно поступить, чтобы выполнить поставленную мной самим же себе боевую задачу.
Я лежал на спине, на дне неглубокой земляной ямы, похожей на воронку от снаряда. Попытался пошевелить руками. Получилось. Странно, но ничего не болело. Абсолютно. Тело казалось чужим, невесомым, словно под анестезией. При этом я был весь в крови, как будто бы только что со скотобойни вернулся.
Липкая одежда создавала дискомфорт, сковывала движения. А еще и земля налипла. На мне не было плитника. Не было мультикама и разгрузки с запасными магазинами. Вместо этого грудь обтягивало плотное, грубое зеленое сукно. Я с трудом приподнял голову. Жесткий стойка – отложной воротник. А на плечах…
Мой взгляд уткнулся в плечи. А там... А ничего привычного нет. Выкрутил голову, прижал подбородок к шее, посмотрел на воротник... Петлицы лейтенанта два «кубика», или даже скорее квадрата. Многое нужно было бы обмозговать. Но все после. Сейчас боевая работа.
Я потянул к себе автомат, стараясь не шуршать травой. Пальцы скользнули по холодному металлу.
— Мля… — выдохнул я. Даже не губами — одной лишь мыслью.
Тяжелый дисковый магазин ППШ был безнадежно смят. Стоп... А этот коротыш не ППШ. Это, как подсказывала память, ППД, изделие Дегтярева. Но болезни у него те же и даже больше. Знаю, слышал, войной, той самой, интересовался. Где ты родненький Калаш?
Рядом торчал из земли не такой уж и большой камень — видимо, об него автомат и приложило при падении. Тонкая жесть барабана вогнулась внутрь, намертво зажав механизм подачи. Чувствительная, капризная система. Даже если внутри под завязку залит семьдесят один патрон, толку от них теперь ноль: первый же выстрел даст глухой клин и перекос.
И не нужно было обращаться к памяти моего “соседа” в голове, чтобы понимать очевидное.
Рука привычно скользнула к бедру. Кобура на месте. ТТ. Воевать с одним пистолетом против более десятка врагов, а судя по все еще доносящимся разговорам, и того больше? Это чистое самоубийство.
Мозг, еще не до конца осознавший реальность, услужливо подкинул предательскую мысль: «Спокойно. Сползи по оврагу. А потом вскакивай и беги сломя голову. Спасайся». Я зло мотнул головой, моментально выкидывая этот липкий шепоток животного страха. Не мой страх... Я не прощу себе слабость.
Да и умирать, честно говоря, не страшно. Все говорило о том, что я уже однажды умер. Так что... на кураже, но не теряя окончательно разума. Но бьем врага.
— Schneller [быстро]! Осматривайте машину и уходим! Документы генерала у меня! — хлестко разорвал тишину гортанный голос на ломаном русском языке вперемежку с немецкими словами.
Стрельба стихла. Слышалась лишь возня, металлические щелчки открываемых дверей автомобиля и торопливое шуршание бумаг, соперничающее с шелестом листвы на деревьях.
Я перекатился на живот, вслушиваясь в собственное тело. Никакой пульсирующей боли, кости целы, суставы работают. Разве что форма перемазана, уже начавшей подсыхать кровью — рядом я не обнаружил ни трупа, ни раненого. Моя кровь? Но о нелепостях, или чудесах не время думать.
Тело слушалось на удивление хорошо, состояние было в норме, словно оно налито тугой силой. Подтянувшись на руках, я осторожно раздвинул стебли густой травы. На широкой, разъезженной грунтовке стоял автомобиль — из тех, что в моем покинутом будущем можно было увидеть только в кино про войну или о предвоенном времени. Следы от протектора на грунтовой дороге.
Может автомобиль был и не один. Второй сознание не подсказало, так ли это. Оно словно затаилось, наблюдая за моими действиями и мыслями.
Вокруг суетились немцы, но частью они были обряжены в советскую форму. Те, кто в немецкой форме частью говорили на ломаном русском, другие на немецком, а их командир, в советской форме, но в накидке, маскхалате, обращался на чистым, даже без региональных особенностей, русском языке. Человек двенадцать возле самой машины, плюс еще двое или трое контролировали периметр, прячась за деревьями в лесу. Диверсанты. Работают грамотно. Или нет? Скучились у машины, не видят опасности.
Где-то на периферии сознания фиксировался тяжелый, раскатистый гул. Работал крупный калибр, громыхали прилеты. Интенсивность артиллерийской канонады была такой плотной, какую редко услышишь даже в моем времени. Бои шли серьезные.
И тут взгляд выцепил его. На обочине, уткнувшись лицом в землю, лежал наш боец. А перед ним, опираясь на сошки — ручной пулемет Дегтярёва. Знакомый плоский блин диска сверху.
Я вжался в землю и медленно пополз вниз. Контролировал каждый дюйм, каждое движение, чтобы ни одна сухая еловая веточка не хрустнула под локтем.
Время уходило. Командир диверсантов снова рявкнул, приказывая быстрее заканчивать с обыском и уходить в лес. Нужно было ускоряться.
Рывок. Еще рывок. Вот он, павший пулеметчик.
Вдох. Медленный выдох.
Мозг в последний раз попытался крикнуть о несуразности всего происходящего: другое время, чужое тело... Я безжалостно заткнул его. Рефлексии — потом. Сейчас — боевая работа.
Впереди копошились не реконструкторы с холостыми патронами. Впереди была война. Та самая, Великая Отечественная, на памяти о которой я рос и которая теперь стала моей единственной реальностью.
“Сука, у меня два деда погибли, моя прапрабабушка с голоду умерла в блокадном Ленинграде. Сама не ела, детей кормила...” – подумал я, одновременно изготавливаясь к бою. Медленно, контролируя взгляды врагов.
А ведь были еще отголоски чужого сознания… Моего сознания. Память Ивана Шиловича, порученца комкора Петровского, проступала всё отчетливее, пульсируя глухой виной. Он — то есть я — не уберег командира. Это было очевидно. Отомстим.
Я быстро, по-пластунски, подобрался к пулемету.
— Прости, братишка, — одними губами шепнул я, аккуратно, но с силой отодвигая в сторону тяжелое тело павшего героя.
Поправил сошки Дегтярёва, вдавив их в мягкую землю. Чуть раскинул ноги для жесткого упора. Приклад лег в плечо. Цель на мушке. Пора.
— «Да что за млядство?!» — взвыло в голове.
Пулемет молчал. Как я ни давил на спуск, спусковой крючок стоял намертво. Перекос? Пустой диск? Нет, тяжелый блин магазина говорил об обратном.
Предохранитель! Я лихорадочно зашарил пальцами, ища привычный флажок или рычажок сбоку. Ничего. И тут память Шиловича, вбитая на тренировках, подкинула спасительную моторику: рука сама нащупала тугую стальную клавишу прямо за скобой спускового механизма.
Спуск тут же подался под указательным пальцем.
— Тра-та-та-та-та!
