Государь не повернул головы. Не вздрогнул, не сбился с дыхания — ничего. Я знал ветеранов десантных операций, приседавших от хлопка двери; мальчик выслушал выстрел так, словно штукатурка осыпалась в каком-то другом, постороннем дворце...
К этому времени от вошедших в зал сотен янычар боеспособной оставалась в лучшем случае половина, и половина эта на глазах превращалась в треть. Полковник произвёл перерасчёт раньше меня, подозреваю, он не прекращал его ни на секунду, и сделал единственное грамотное, что ещё оставалось в меню: отступил.
К дальней колонне, спиной к камню, с десятком штурмовиков и, судя по слаженности, лучших. Щиты сомкнулись в полукруг, ятаганы легли поверх кромок, и посреди разгрома образовался островок дисциплины. Эти десять держали строй — последний строй Порты в этом здании и держали его безукоризненно. Я смотрел на них со сложными чувствами. Только что эти люди убивали моих. Сейчас мне было почти горько наблюдать, как заканчивается чужая выучка.
Алексы не стали разбирать островок общей массой. Двое вышли из рисунка боя, и я узнал их прежде, чем разглядел: один заметно берёг битый коленный узел, второй держался к государю ближе, чем того требовала тактика.
Работали они одновременно и с двух сторон, как одна рука двумя пальцами. Алекс-1 принял на корпус два плазменных росчерка, шагнул внутрь полукруга и выбил у полковника щит — тот улетел за колонну вместе с куском крепёжного ремня. Алекс-2 в ту же долю секунды подсёк опорную ногу. Полковник упал — и не остался лежать: перекатом ушёл от добивающего, поднялся с ятаганом в руке и встал в стойку, которой я не видел лет пятнадцать. Старая школа, из тех, что не преподают, а наследуют.
И дальше случилось то, чего за весь вечер не сумел никто: он попал.
Финт нижним уровнем, перевод — и плазменное лезвие прошло Алексу-2 по предплечью. Кожух вскрылся, из-под серого блеснуло внутреннее устройство, рука машины начала двигаться скупее. Не скажу, что робот пошатнулся, эти не шатаются. Но отметина осталась, и одна она стоила всей сегодняшней битвы. За весь штурм — я проверю это позже, и проверка ничего не изменит — это оказалось единственным повреждением, которое люди сумели нанести серии «Алекс». Одна вскрытая крышка кожуха — цена, в которую лучшая пехота султана обошлась машинам Гинце.
Полковник дрался с двумя машинами одновременно и почти четыре секунды оставался в полном смысле слова жив. Про мои отношения с математикой вы уже знаете; эти четыре секунды — единственное, что она мне сегодня подарила.
На пятой Алекс-1 ударом манипулятора выбил ятаган, оружие ушло через полкомнаты и воткнулось в спинку опрокинутого кресла, а затем коротко, без замаха, сложил полковника на колени и зафиксировал ему руки за спиной. Замок был аккуратный. Почти бережный. Так держат не врага, а вещественное доказательство.
Остальной десяток к этому времени лежал вокруг колонны ровно там, где стоял.
Зал стихал толчками. Где-то в дальнем углу ещё возились и тут же кончили возиться. Стонали раненые, на двух языках, одинаково. Потрескивала плазма в брошенных клинках. Из тех, кто вошёл сюда за полковником, на ногах оставалась едва четверть, и эта четверть медленно, всем множеством, пятилась от серых фигур к стенам.
Государь пошёл через зал. Дорогу ему выбирать не пришлось — дорогу делали: Алекс-2 двигался на полшага впереди, и там, где он проходил, чёрная броня подавалась назад сама. Возле меня государь замедлился на долю мгновения, взгляд скользнул по моему боку и прошёл дальше. У меня осталось стойкое ощущение, что меня внесли в какой-то список.
К полковнику он подошёл вплотную — ближе, чем позволила бы любая охрана любой империи. Стоящий на коленях командир и стоящий на ногах мальчик оказались почти вровень. Глаза в глаза.
— Итак, вы пришли за мной, полковник, — сказал государь. — Я перед вами.
Полковник поднял голову. Долгую секунду он смотрел мальчику в лицо — искал там, полагаю, то же, что весь вечер искал я, и с тем же успехом. Потом опустил. У людей его породы это движение стоит дороже иного ранения.
— Ваша взяла, — глухо сказал он. — Прошу пощады. Не для себя. Для тех из моих людей, кто ещё жив.
Он показал пустые ладони
— Сложить оружие. Всем. Немедленно.
Я ждал, что не подчинятся. Их оставалась ещё толпа — озлобленная, вооружённая, загнанная. Но янычара подчинились сразу. Ятаганы и винтовки сложились на паркет вразнобой, с дребезгом; щиты падали плашмя. Люди, пришедшие сюда резать, стояли среди своих мёртвых и не отрывали глаз от серых фигур, из которых их командир — лучший из них, сумел одну лишь поцарапать. Арифметика сражения вышла людоедской: сотни лучших штурмовиков Османской Империи за единицу, и единица осталась в строю. Против такой арифметики не бунтуют. Под неё ложатся.
Я облегчённо выдохнул. Помню это отчётливо — потому что выдох оказался преждевременным.
Государь стоял над полковником и молчал. Молчание длилось, и в нём копилось что-то, чему я тогда не подобрал имени. Зал ждал. Даже раненые, кажется, стонали вполголоса.
— Пощады, — произнёс наконец государь, будто пробуя слово на вес. — Скажите, полковник. Когда ваши янычары входили в мою резиденцию и зачищали её от защитников — сколько раз вы слышали это слово?
Полковник не ответил.
— Его говорили вам женщины. Старики. Пленные, которых уже разоружили, — как вас сейчас. Я знаю, что вы оставляли после себя. Вы не оставляли ничего.
— Это война… — начал полковник.
— Война, — согласился государь. — Именно. Поэтому — горе побеждённым!
Он отступил на шаг — спокойно, как заканчивают аудиенцию, и звонким голосом произнёс:
— Уничтожить. Всех.
Четверть секунды — та самая вечность между решением и звуком ушла у меня на неверие. Показалось. Ослышался. Мальчик, вышедший под ятаганы, чтобы прикрыть собой раненых и прислугу, не мог сказать того, что я услышал.
Не показалось. Снова не показалось...
Серые фигуры двинулись одновременно — одной машиной, которой они и были. Без ускорения, без ярости, рабочим ходом. Безоружные у стен поняли всё раньше меня: по залу прошёл звук, которого я не слышал ни в одном бою, общий, низкий, утробный.
Я приподнялся на локте. Бок немедленно выставил счёт; я не стал его оплачивать. Мне было необходимо видеть. Не из любопытства, а из отказа верить собственным глазам.
Полжизни я провёл на войне. Я видел, как умирают, — во всех вариантах, предусмотренных уставом, и в десятке тех, что не предусмотрены. Я убивал сам, больше, чем хотел бы помнить. Но я не видел, чтобы сложивших оружие разбирали строем: деловито, по разнарядке, в том же безупречном ритме, в котором несколько минут назад защищали ребёнка. Танец никуда не делся. Сменился только репертуар.
Полковник до последнего не отводил взгляда от государя. Что было в этом взгляде, я не разобрал — далеко, дым, глаза слезились. Вероятно, к лучшему.
Я открыл рот — сказать что-нибудь уставное, спасительное, любое. «Ваше величество, так не ведут войну». «Ваше величество, они сдались». Из горла вышел хрип — больной бок добрался наконец до моего голоса. Впрочем, моих реплик в этом зале никто и не ждал, и меньше всех — восьмилетний человек, отдавший приказ.
Уцелевшие побежали. К дверям анфилады, в проломы, топча своих, бросая шлемы, на бегу срывая знаки орт — как будто это могло помочь. Паника — единственная команда, которая не нуждается в трансляторе и исполняется без репетиций. Алекс-1 повёл манипулятором — жест был короткий, служебный, каким отпускают дежурную смену, тут же десяток серых фигур снялся с места и ушёл следом, в двери, в темноту.
Добивать.
Борисевич стоял у дверей, уперев приклад в пол, и смотрел под ноги. После только что увиденного генералу нечего было сказать.
Государь уже шёл ко мне через зал, и я смотрел на него, вероятно, неправильно — потому что, подойдя, он присел рядом на корточки, по-детски, и заглянул мне в лицо снизу, как заглядывают взрослому.
Взгляд его прошёл по мне с внимательностью врача и скоростью писаря, принимающего опись.
— Не шевелитесь, Александр Иванович, — сказал он. Голос был прежний: ровный, звонкий. — Вам нельзя. Врачи скоро будут. Вы мне нужны живым.
Он по-отечески положил руку мне на плечо. Я подчинился...
Глава 3
Доклад пришёл в шестнадцать сорок по местному времени, и первые секунд десять Птолемей Граус искал в нём опечатку.
Слова были короткие, знакомые по отдельности и немыслимые вместе. «Сводный штурмовой отряд Порты уничтожен. Полностью». Не «понёс тяжёлые потери», не «отброшен», не «запрашивает поддержку» — те формулировки первый министр уже научился читать по диагонали. Уничтожен. Полностью. Отборная пехота султана, которую час назад грузили в десантные боты под завывание корабельных сирен, перестала существовать за следующий неполный час в здании, чей гарнизон штабисты накануне обозначали словом «горстка».
Граус перечитал донесение дважды. Опечатка не находилась.
— Подтверждение, — сказал он, не оборачиваясь.
— По двум независимым каналам, ваше высокопревосходительство. — Варенцов держался на полшага позади; голос у капитана «Агамемнона» был тот самый, нейтрально-ровный, каким он много лет доставлял дурные вести людям, не умеющим их слышать. — Третий канал молчит. Полагаю, отвечать по нему уже некому.
Мостик флагмана работал вполголоса. Операторы сидели прямее обычного, вахтенные сверялись с экранами чаще, чем требовала вахта, и ни один человек не смотрел в сторону первого министра — верный признак того, что смотреть хотелось всем. Птолемей ценил свой мостик именно за это. Страх здесь был вышколенный, дисциплинированный, застёгнутый на все пуговицы.
Собственный страх он пока не классифицировал. Отложил, как откладывают письмо с неприятным обратным адресом: вскрывать придётся, но не при свидетелях.
— Генерала Каткова, — распорядился он. — С поверхности. Немедленно.
Соединение дали через минуту, и минута эта окупилась сполна.
Экран развернулся рваным, прыгающим кадром: коридор, дым, спины в штурмовой броне цветов первого министра. Генерал, командующий планетарными частями, человек, бравший укреплённые районы на многих планетах, смотрел с экрана так, как не смотрел ещё никогда. Каска сидела криво. По виску тянулась кровь.
— …повторяю: мы атакованы!.. — Связь резала фразы, как торопливый цензор. — Роботы. Андроиды, модель не опознана, в каталогах серия не значится… Они прошли сквозь нас. У меня рота держала лестничный марш. Роты нет. Полторы минуты — и роты нет, ваше высокопревосходительство…
Титул генерал выговорил одним словом, скороговоркой. Человек на четвёртом десятке лет службы начал экономить слоги; Граус отметил это той частью рассудка, которая ведёт протокол при любой погоде.
— Сколько этих... машин? — спросил он ровно.
— Подсчитать невозможно… они не различаются! Темп нечеловеческий, стрелковое их не берёт… — Генерал обернулся за кадр, и стало слышно, как он сглатывает. — Докладываю: подразделения выходят с линии соприкосновения. Это не манёвр, это бегство. Я не могу их остановить и не уверен, что хочу…
Кадр дёрнулся. В глубине коридора, за спинами, мелькнуло серое — один раз, на полсекунды, без подробностей.
Связь оборвалась и больше не восстановилась.
Граус смотрел в погасший экран дольше, чем позволял себе на людях. Серый цвет он уже видел. В другом подземелье, на другой планете, среди собственных мёртвых операторов, под улыбку машины, которой улыбаться не полагалось по конструкции. Тогда его вытащили двадцать гвардейцев Волохова. За янычарами султана сегодня не пришёл никто.
— Гинце, — произнёс Птолемей вслух, на пробу.
Фамилия легла в картину, как ключ в замок. Профессор. Корпорация «Имперские КиберСистемы». Безымянная серия. Мальчик в резиденции не был чудом света. Мальчик был инвестицией, и сегодня инвестор предъявил доходность.
— Дежурный по связи, — окликнули из боевой части; голос молодой, старательно спокойный. — Сводка по поверхности. Подразделения первого министра отходят от резиденции по всем направлениям. Централизованного управления нет. Потери уточняются. Резиденция и прилегающие кварталы под контролем… — пауза вышла короткая, но Граус её расслышал, — …противника.
Противника. Ещё совсем недавно это слово означало кучку недобитков во главе с восьмилетним ребёнком. Слова, отметил Граус, приспосабливаются к обстановке быстрее генералов.
— Понятно, — медленно сказал первый министр. — Капитан Варенцов, орбитальный эшелон держать, курс без изменений. И освободите канал союзной связи.
— Ожидаете вызова, ваше высокопревосходительство?
— Ожидаю крика.
Крик пришёл минуты через четыре.
Керем Рейс ворвался в экран, как входят в чужой дом с обыском.
Граус видел старого османа разным. Вкрадчивым учеником за плечом Бозкурта. Невозмутимым триумфатором в час, когда того же Бозкурта объявляли предателем, — с лицом человека, у которого совесть и арифметика давно подписали мировое соглашение. Видел методичного флотоводца, двигавшего дивизию, как двигают мебель: без спешки и без зазора. Таким, как сейчас, он не видел его никогда.
— Мои янычары! — Титулы и приветствия сгорели где-то по дороге. — Все. Все до последнего, в одном здании! Я сам начинал в абордажных командах. Я знаю, сколько лет растят одного такого бойца и чего он стоит. Их вырезало железо!
— Мне уже доложили, — спокойно сказал Граус.
— Доложили! — Голос адмирала-паши сорвался на верхней ноте и вернулся вниз, страшнее прежнего. — Тогда вам доложили и остальное. Ваша пехота бежит из квартала. Моей больше нет. Между моими орудиями и этим зданием не осталось ничего, кроме воздуха. Я требую: орбитальный залп по резиденции. Немедленно. По всему квадрату. Я хочу видеть на месте этого дворца геометрически правильную яму!
Граус выдержал паузу. Не ради эффекта — эффектами он кормил Сенат, а потому что думал. Думал он быстро: единственное упражнение, в котором первый министр не изменял себе никогда.
Залп действительно решал всё. Мальчик, машины профессора, свидетели, само здание с его неудобной символикой — один накрывающий удар главного калибра превращал весь этот список в примечание. Соблазн был крупный и наглядный как витрина ювелирной лавки.
И опять-таки неприемлемый. По двум причинам, из которых Птолемей Граус, как всякий опытный администратор, собирался озвучить только вторую.
Первая называлась историей. В историю входят по-разному: регентом, спасителем отечества, на худой конец государственным мужем, трагически не понятым современниками, — все эти двери Граус держал для себя открытыми и смазанными. Человек, отдавший приказ сжечь восьмилетнего императора вместе с дворцом, входит через другую дверь, одну-единственную, и она захлопывается навсегда, без права на редактуру. Цареубийце не прощают даже победы. Победы — в первую очередь.
Вторая причина в эту минуту ротами и взводами бежала по кварталам вокруг резиденции, бросая тяжёлое снаряжение. Накрывающий удар сжёг бы отступающих вместе с противником, и этого первому министру не простили бы уже не историки, а собственные экипажи. Историки хотя бы работают медленно.
— Нет, — сказал Граус.
Рейс замер, будто налетел на стекло.
— Что — нет?
— Огня пока не будет, адмирал-паша. Мои подразделения выходят из зоны поражения. Отход неуправляем, маршруты не заданы, люди рассеяны по всему административному сектору. Любой удар по резиденции сейчас — удар по ним. Я не сожгу собственные войска. — Он дал голосу похолодеть на градус. — В Империи такая щепетильность считается старомодной, но я, видите ли, консерватор.
— О, эта ваша щепетильность! — Рейс подался к самому экрану. — Ваша пехота побежала первой, господин первый министр. Моя осталась лежать. Не говорите мне о щепетильности — вы, купивший меня, как покупают лошадь.
— И заметьте, не торговался, — парировал Птолемей.
Секунды три адмирал-паша молчал. За его спиной, на мостике «Барбароса Хайреддина», кто-то монотонно, по-турецки, дочитывал сводку потерь; судя по тому, как темнело лицо старика, список ещё не кончился.
— Мне нужна эта резиденция, первый министр, — произнёс наконец Рейс, и хрип в его голосе был уже не от ярости. — Мне нужен этот мальчик и это железо, которое он прятал. Мне нужно послать домой, в Порту, хоть что-нибудь, кроме списков погибших. Вы понимаете? Хоть что-нибудь.
— Я вас прекрасно понимаю, — сказал Граус.
Редкий случай: он не солгал.
Он сцепил руки за спиной и некоторое время смотрел мимо экрана — на тактическую сферу, где над синим шаром планеты висели ровные строчки османских отметок.
— Однако, — произнёс он.
Рейс поднял голову. Тридцать лет этот человек прослужил под началом тех, кто не договаривает, и слово «однако» умел слышать всем корпусом.
— Однако?
— Ваши корабли стоят на орбите, адмирал-паша. Орбита — это далеко: сотни километров вакуума между вашим гневом и его причиной. Атмосферная позиция сокращает подлётное время до неприличия. — Граус говорил размеренно, тоном лектора, диктующего под запись. — Введите свою дивизию в атмосферу. Займите эшелон над столицей. Проведите… учения. И будьте готовы ко всему.
— К чему именно?
— Ко всему, — повторил Птолемей Граус с удовольствием человека, нашедшего юридически безупречную формулировку. — Через полчаса, самое большее через сорок пять минут, последние мои подразделения покинут нужный сектор. Зона поражения опустеет. Что станет делать командующий Южным космофлотом со своей готовностью после этого — вопрос его компетенции. Я не командую флотом Порты, адмирал-паша. А также не отдаю ему приказов. И, что мне особенно дорого, не отвечаю за его решения.
Наступила пауза. Керем Рейс был в ярости, но ярость у людей его выучки не отменяет слуха. Старик услышал всё: предложение, конструкцию вокруг предложения и заботливо приготовленное алиби — не для себя.
— Самостоятельно, — повторил он наконец, медленно, по слогам, как читают мелкий шрифт в чужом договоре.
— Совершенно самостоятельно.
