— Мирское сие, Александр Данилович, наследие великого пилить, якоже доску. Да и помолюсь я о душе Петра Алексеевича уж лучше там, где вас, чертей нет, – сказал, скорее всего, священник.
— Ты меня чертом назвал, Феофан? – взьярился...
Кто?
“Меншиков, уда гангренная, хрен моржовый!” – ворвались мысли.
— Пошли, Катька, и мы. Явись гвардии. Может и цыцку покажи, – Светлейший заржал.
— Ты княза не заговариваться, чай с амператрицей говоришь, – горделиво, но как мне показалось, игриво, сказала...
“Катька, сука,” – снова мысль пронеслась в голове.
— Обождать, Светлейшай, нужда. Знать же ты, как Петр можеть. Еще не дай Бог встанет, – сказала “любящая” жена.
Даже обида прорвалась из слепка чужого сознания.
Приоткрыл глаза. Но так, чуть щерясь, тайком. Впрочем, на меня никто и не смотрел. Умирающий, бывший при жизни небожителем, Петр Великий, был неинтересен так, как его наследство.
У изножья кровати, нервно комкая в руках кружевной платок, стояла женщина. Полная, с растрепанными волосами и оплывшим лицом. Сейчас ее черты исказила гримаса скорби, но сквозь эту дешевую театральную маску отчетливо проступало жадное, хищное и нетерпеливое ожидание. Или нет? Странное сочетание и вроде бы эмоции скорби, и радости одночастно. Что из этого игра, что жизнь – не понять.
Екатерина. В девичестве — Марта Скавронская. Та самая любящая женушка, что только что шипела про выпитую мной кровь, с нетерпением поглядывая на песочные часы.
Чуть поодаль, в тени массивного шкафа, маячила плотная мужская фигура в расшитом серебром кафтане с яркими, как бы не в бриллиантах, пуговицами. Мужчина грыз ноготь на большом пальце, его глаза лихорадочно бегали по комнате.
Александр Данилович Меншиков. Светлейший князь. Ворище таких эпических масштабов, что те губернаторы и министры, чьи схемы я вскрывал в двадцать первом веке, по сравнению с ним — жалкие, сопливые карманники, тырящие мелочь по трамваям.
Я это знаю, но он и отдушина, балагур и хранитель многих тайн. Но ведь вор...
Они ждали. Они тупо и обыденно ждали моей смерти. Ждали, когда этот гигантский, сломанный болезнью и изношенный механизм окончательно испустит дух, чтобы тут же вцепиться друг другу в глотки в драке за оставленный без наследника трон.
«Хрен вам по всей морде, — с холодной, кристально чистой яростью подумал я. Боль отступила на второй план, вытесненная профессиональной злостью. — Я — аудитор. И я органически, до дрожи в руках ненавижу, когда у меня за спиной нагло пилят казенное имущество. А Российская империя — это, мать вашу, очень большое казенное имущество!»
Очередной дикий спазм скрутил низ живота, заставив меня скрипнуть зубами. Мочевой пузырь. Вот где таилась смерть. Вот моя главная, первоочередная проблема. Уремия. Закупорка. Если я не избавлю организм от жидкости в кратчайшие сроки, меня ждет разрыв, перитонит, и тогда никакая сила воли попаданца не спасет меня от повторной, теперь уже окончательной смерти в луже собственной мочи.
В комнату чинно, как хозяин вошел еще один персонаж в выцветшем парике. Он был с какими-то пробирками, флаконами.
— Ну же, Блюментрост, скотина, когда дух государь издаст? – взъярился Меньшиков на входящего.
— Да все же... Молчит и не дышит, – сказал медик, академик, лейб-хирург меня, Петра Великого. – Приставилси.
И тут, только-только забрезжившаяся надежда погасла. Я мыслил, но перестал дышать, чувствовать свои конечности.
— Ну слава тебе Господи, приставилси, – сказал Меньшиков и запричитал: – да на кого ж ты нас... кормилец, свет наш в темноте... отец родной... Катька, двери приоткрой, да окно, а то никто не услышит меня. С чего ради стараюсь?
— Найти служку, Алексашка, кабы твой наказ исполнить, – отвечала моя жена, которая брала мою безвольную руку, поднимала и роняла. Забаву, сучка кухарская, нашла себе.
— Все будет, Катька... И слуги и Монсов молодых и горячих в постель тебе под дюжине в день засылать стану. Токмо полки ждут, матушка. И вот это вот сожги. Не гоже заветы Петра оставлять. Еще кто прочитает, – сказал Меньшиков, после я услышал его шаги.
— Подождать, Данильевич нужно жечь. А что, коли не выйдет, то вот... завещание. Пускать уж Анна царствовать станет, все лучше, чем гнойный ублюдок Алексея, Петр Алексеевич, – сказала Екатерина.
— Ну положи вон... в сундук малый. Нет... с собой возьму. Нет... в сундук... Пошли Катька, Ушаков уже привести гвардию должен. Смотри, пока иные не стали действовать. А то кухарку не захотят бояре недорезанные, – сказал Меньшиков.
И не стеснялся же доктора Блюментроста. Говорил такие вещи!
Перед тем, как я услышал удаляющиеся шаги, был еще и шлепок. Глухой такой, по одежде.
— Даниловьич, ты чего, хрен старый, быльее спомнить желать? – отреагировала Катька на шлепок.
— А что, матушка, чай не хуже твоего Монса покойника юбки задирать умею, – сказал Меншиков и с ржанием...
Сука... с откровенным смехом, когда я вроде бы как и умер, не шевелюсь, они резвились рядом с умершим императором, от которого завесили, кто им дал все.
Выждав время, ушел и Блюментрост. Нет, не сразу, а залез в ларец, в другой, выгреб кольца, перстни, еще что-то и побежал прочь.
Меня, ИМПЕРАТОРА, оставили одного. И только сейчас я окончательно впустил в голову это осознание. И вот что... Жутко хотелось жить. В этой реальности, в этом времени? Пусть. Зачем-то меня, аудитора, сюда забросило. Впрочем, не сложно же догадаться, зачем.
Но пока задача – выжить. И что-то мне подсказывает, что моему исцелению, коли уж такое случится, далеко не все возрадуются. И тогда своя голова окажется ценнее, чем царская.
Глава 2
Глава 2
Петербург. Зимний дворец.
28 января 5 часов 20 минут 1725 года.
Открыл глаза. Я лежал на спине. Надо мной нависал тяжелый, расшитый золотыми двуглавыми орлами бархатный балдахин зеленого цвета. Ткань была старой, пыльной и почему-то казалась невероятно тяжелой, давящей.
Боль отходила и я попробовал еще раз проанализировать свое состояние. Вспомнилось, что в клиниках для душевно больных можно, по слухам, так как я такие заведения обхожу стороной, и Наполеона встреть. Ну и Петра Великого. Мало ли... Психически больные люди вряд ли признают когда, что они таковые и есть.
«Так что... Где я? — мысль билась в воспаленном мозгу, как пойманная птица. — Реанимация? Склиф? Психушка? Почему такой балдахин? Какие, к черту, орлы?! Меншиков, Катька. Это не шиза, это все правда?»
Понятно какие орлы, двуглавые. Может не канонические гербы России, но рядом с этим. Но зачем такой пафос у больничной койки?
Самое поразительное заключалось в том, что я уже знал ответ. Я… Он… Мы… Петр Великий, умирающий на своем смертном одре.
Я попытался пошевелить рукой. Тело ответило, но это “не мое” тело.
Суставы хрустнули так громко, что звук показался мне пушечным выстрелом. И вновь Боль, опять в паху и резкая. О ней и о себе, обо всем разом и в одном крике, я жаждал сообщить. Страх проступил, что вот так и буду закопан, или лежать без ухода. В сознании, но погребенным. Жуть.
Изнутри, из самой черной глубины чужого, угасающего естества, рвался крик. И удивительным образом тем яростным ветром, который гнал этот вопль наружу, была чистая, первобытная воля. Неистовая жажда жить. Я хотел жить.
Тот исполин, чье тело я только что занял, в какой-то момент уже сдался. Он был окончательно сломлен и всем своим истерзанным существом желал скорейшей смерти. Я чувствовал отголоски его невыносимых, рвущих плоть мук — тех самых адских болей, с которыми он так долго и упрямо боролся, не прогибаясь, не закрывая глаз, а мужественно и прямо глядя в лицо той жестокой судьбе, что ему выпала. Но человеческие силы не безграничны. Даже у самого великого человека есть свой предел прочности. И даже у Петра Великого этот предел наступил.
Но теперь здесь был я. И порывом свежего, яростного ветра я гнал по его остывающим венам свою собственную волю. Я хочу жить! Я буду жить! Это абсолютно нормально, это самая базовая, фундаментальная установка любого живого существа, и я не собирался от нее отказываться ради исторической достоверности.
Глухо, где-то за толстыми стенами или за тяжелыми, задернутыми окнами — я еще толком не успел осмотреться в полутемной комнате — прозвучали выстрелы. Там, за пределами этой душной юдоли скорби, насквозь пропахшей приторным ладаном, застарелым потом, лекарствами и едкой мочой, уже вовсю разворачивались бурные исторические события. Гвардия волновалась. Империя готовилась осиротеть.
Мне бы хоть минуту тишины. Немного спасительной передышки, чтобы собраться с мыслями и хладнокровно прикинуть, что именно сейчас происходит в коридорах Зимнего дворца. Но нет! Все свои силы, всю ту клокочущую энергию, которая вдруг во мне проснулась, я жадно вытягивал наружу.
Я буквально проталкивал этот спасительный крик через всё свое новое, невероятно огромное, громоздкое тело. Тело, которое колоссально отличалось от того, чем я привык управлять в своей прошлой жизни. Два с лишним метра костей, мышц и угасающих нервов.
Голова работала на удивление ясно. Она успевала думать, но не вязко анализировать обстановку, а скорее молниеносно ее принимать. Нет времени для философских размышлений. Принять всё как есть. Как жесткую данность. Выкрикнуть. Заявить о себе этой эпохе. Иначе ничего не выйдет. Иначе этот измученный болезнью мозг прямо сейчас окончательно умрет от гипоксии и болевого шока, а мое сознание бесславно канет в Лету. А что там ждет дальше — Рай, Ад, холодная пустота или очередное переселение — мне думать категорически не хотелось. Мне хотелось дышать.
— А-а-арх! Я... живой!!!
Наконец я с хрипом, с бульканьем в горле вытолкнул этот рык. Он прозвучал как рев раненого, но не сдавшегося медведя.
И в ту же секунду меня словно ударило током. Мощнейший электрический заряд — или же концентрированный заряд той самой воли, который только что был занят проталкиванием крика, — словно бы перезапустил весь этот огромный, изношенный организм. Сердце дернулось и забилось с пугающей силой.
А вместе с жизнью вернулась и боль.
Та самая скручивающая, ослепляющая боль внизу живота, которая еще недавно заставила великого императора кричать сутками напролет, пока он не сорвал голос. Боль, испугавшая и сломившая того человека, который владел этим телом до моего прихода.
Сознание прежнего Петра Алексеевича, к моему легкому сожалению — я даже на мгновение почувствовал какую-то странную ответственность перед ним, — было во многом разрушено. От его личности почти ничего не осталось. Лишь только я, мое современное «я», да небольшие, разрозненные сгустки чужой памяти. Они висели в сознании, словно забытые файлы, хаотично разбросанные на рабочем столе компьютера: чтобы узнать, что внутри, к ним нужно еще дотянуться мысленной «стрелочкой» и кликнуть. Только жалкие, обрывочные осколки великой жизни.
В комнату зашли. Я тут же попытался прикинутся мертвым. Ведь если это тот же Алексашка Меншиков, того и гляди, что добьет, придушит подушкой. Но нет, это была женщина, прислуга.
— Свят, свят, свят! — истошно заголосила женщина.
С трудом сфокусировав зрение, я увидел служанку-портомою. Она уже больше минуты с брезгливой обреченностью пыталась вытянуть из-под меня мокрые, насквозь провонявшие мочой и уже не только ею, но и гниющим телом грязные простыни. Услышав мой голос, баба рухнула на колени, выронив тряпье, и в ужасе уставилась на ожившего мертвеца.
К этому моменту я уже был немного приподнят на подушках. Упершись двумя огромными, костлявыми руками, которые предательски тряслись и подкашивались от слабости, я, стиснув зубы, всё-таки смог подтянуть свое тяжелое тело. Сил едва хватило, чтобы сесть хотя бы полусидя и полностью оглядеть царскую опочивальню.
Еще один персонаж появился. Отнес, видимо, скотина, награбленное из моих ларцов, вернулся на свой пост.
— Вас ист дас?! Так быть не есть! Так не мочь быть! — в панике пробормотал, отшатнувшись от кровати, доктор Блюментрост, напрочь забывая русскую речь. А ведь родился же в России.
Знания стали расплываться, соединяться с тем, с каким багажом пришел в это тело.
Этот тучный немец, лейб-медик покойного — а теперь уже не очень — императора, носил огромный напудренный парик, чьи искусственные локоны спускались чуть ли не до его изрядного живота. Сейчас этот живот ходил ходуном от ужаса.
Блюментрост суетливо и истово крестился. Причем в состоянии абсолютного шока он явно путался, в какую сторону нужно совершать крестное знамение и как вообще держать пальцы. Сложив руку каким-то нелепым троеперстием, он осенял себя крестом то слева направо, то справа налево.
Так, на всякий случай. И по-католически, и по-протестантски, и по-православному. Мало ли, к какому обряду сейчас больше прислушивается Господь Бог, когда мертвецы вдруг начинают рычать и требовать жизни. И это, на секундочку, человек сугубо ученый, первый президент будущей Академии наук и светило европейской медицинской мысли!
— Где все? — хрипло спросил я, тяжело обводя комнату помутневшим, но осмысленным взглядом.
В опочивальне было слишком пусто для такого момента. Казалось, что вот буквально недавно, еще какую-то минуту назад, у этого смертного одра толпились люди. Здесь точно должна была быть Катька-шаболда — моя “любимая” женушка, бывшая портомоя и просто подстилка кабацкая, Марта Скавронская. Тут же, утирая крокодиловы слезы, должен был тереться и ее верный подельник, Алексашка Меншиков, Данилыч.
А сколько еще тех самых “Птенцов Петрова”? Вот так умирают великие люди, забытыми, под звуки выстрелов и криков гвардейской толпы за окном, уже делящими наследие. Пока царь-батюшка изволил корчиться в предсмертных муках, все пошли делить власть, подкупать гвардию и кроить империю по своим лекалам.
Ну что ж. Сюрприз будет.
А я ведь в школе не штаны протирал. Историю проходил от и до, учился как-никак на золотую медаль. Да и потом, живя в Питере, если у тебя в целом есть хоть какая-то минимальная тяга к познанию окружающего мира, не знать в деталях историю того же самого Петра Великого — это как жить в Сочи и не знать ни единого слова по-армянски. Нонсенс. Я знал, кто должен стоять у его смертного одра и что произойдет в империи в ближайшие часы.
— Батюшка наш... Ваше амператорское величество... А как же такое возможное-то? Никак Господь вас с того света вернул? — запричитала приходящая в себя служанка.
На удивление, из ступора первой вышла именно эта простая женщина-портомоя, которая еще минуту назад с обреченным видом меняла подо мной загаженные простыни. Она стояла на коленях, крестилась дрожащей рукой и смотрела на меня со священным, суеверным ужасом.
А вот просвещенный доктор Блюментрост тем временем окончательно потерял лицо. Он попятился к стене, судорожно бормоча что-то то на латыни, то на немецком языке, при этом обильно и весьма уместно сдабривая эту европейскую медицинскую тарабарщину отборными русскими матами.
— Тихо... Блюментрост... Под кровать залез быстро и чтобы там сидел тихо!
— Я...я, херр Петр,
— Хер Петр – это я! Еще какой хер и какой Петр! – сказал я, радуясь, что пусть и с судорогой челюсти, но мог говорить.
— Ваше величество, мля, хрен, – бормотал доктор, становясь на колени и в таком положении направляясь под кровать, как и было велено.
— А ты, баба, не кричи и не голоси на весь дворец, — хрипло, с трудом ворочая пересохшим языком, скомандовал я бабе. — Подойди к дверям. К караульным... коли такие там сейчас имеются. Скажи зайти сюда и помочь тебе. Скажи, что не справляешься ты с тяжелым телом моим, обмывать надобно. Поняла?
Я тяжело дышал, но мысль работала четко. Огласке предавать то, что я — ну, или Петр Великий, к чьему статусу мне еще предстояло привыкнуть, — выжил, я посчитал категорически ненужным. Понятно же, что дворцовая стая, оказавшись без грозного вожака, прямо сейчас будет скалить зубы и рвать власть на куски. Пока не нужно.
Весьма знакомая картина. Сколько такого видел, когда проводил аудит компаний после смерти владельца. Сколько участвовал в тяжбах по наследству. Молодые, да и старые, матерые волки, оставшись без жесткого пригляда, слишком быстро теряют голову от безнаказанности. Они жаждут уже самостоятельно задрать и поделить дичь. Пусть пока считают, что царь мертв. Это быстро покажет кто есть кто.
А мне бы в это время хоть немного освоиться в новом теле и подумать, что вообще произошло. Хотя ковыряться в метафизике и гадать, как вообще возможно переселение душ сквозь века, я посчитал излишним. Пустая трата драгоценных минут. Это то, о чем можно будет пофилософствовать за бокалом вина значительно позже. Если, конечно, это «позже» у меня вообще случится. Сейчас нужно было просто выжить.
Ступая спиной вперед, с безумно выпученными глазами, не переставая в священном трепете смотреть на меня, женщина в перевязанном пуховом платке, тяжелой серой юбке и съехавшем набекрень чепчике попятилась к массивным дверям.
Она приоткрыла створку, и в комнату с ужасно спертым, затхлым воздухом — дышать в которой здоровому человеку было бы определенно невозможно, если только не иметь к тому многодневной привычки сиделки, — хлынул спасительный, прохладный сквозняк.
Если кто-то из вас когда-то ездил в старых советских поездах на юг, в ту эпоху, когда там еще не стали массово появляться кондиционеры, тот меня поймет. Представьте себе раскаленный на тридцатиградусной жаре железный вагон. Поезд стоит на полустанке с наглухо закрытыми окнами, внутри адское пекло. И вот состав, наконец, трогается. Пассажиры судорожно дергают вниз рамы, открывают окна, и спасительный встречный воздух мощным потоком проникает вовнутрь, обдувая изрядно вспотевшие тела божественной прохладой.
Вот точно такое же благословенное облегчение сейчас ощутил и я. Мне тут же стало значительно, невообразимо легче.
А главное — в целом притуплялась та самая сводящая с ума боль. В паху уже не так страшно пылал всепоглощающий огонь, раздиравший внутренности прежнего хозяина тела, спазм словно начал отпускать, и я...
— Вот же конфуз... — пробормотал я, прикрыв глаза, когда вдруг ощутил, как теплая, скопившаяся жидкость самопроизвольно стала выходить из меня.
Тем самым местом, которое всё еще тянуще болело, но, хвала небесам, наконец-то расслабилось и стало пропускать мочу. Уремия отступала. То ли мощный выброс адреналина, то ли само внедрение нового, здорового сознания перезагрузило спазмированные сфинктеры больного организма.
Наступило колоссальное, животное облегчение. И теперь, если боль внизу живота и присутствовала, она была столь незначительной по сравнению с предыдущими адскими муками, что ее вполне можно было терпеть, стиснув зубы. Можно было даже попробовать встать на ноги, но я пока не решался делать резких движений. По всему было видно, что физическое состояние моего нового «сосуда» медленно, но верно приходит в норму.
Я, наконец, позволил себе внимательнее осмотреться. Помещение царской опочивальни оказалось на удивление небольшим, даже тесным. Огромная деревянная кровать с тяжелым, пыльным нависающим балдахином занимала практически треть от всей площади комнаты. Повсюду, на каждом свободном клочке пространства, чадили толстые восковые свечи. Их трепещущий желтый свет, как и яркие отблески от массивных позолоченных канделябров, немилосердно резал отвыкшие от света глаза.
Небольшое оконце, застекленное четырьмя толстыми мутными стеклами, густо покрылось крупными каплями испарины из-за тяжелого, душного жара, стоявшего в этой комнате, где еще недавно умирал великий император.
Я не слышал, что именно прошептала прислуживающая мне женщина двум гвардейцам, стоявшим в карауле за дверью.
Створки дверей скрипнули. В спальню, тяжело печатая шаг, но стараясь не звенеть амуницией, вошли двое гвардейцев. Зеленые мундиры Преображенского полка, красные обшлага, лица суровые, но бледные. Они шли за трупом государя.
Их массивные кремневые фузеи с примкнутыми штыками хищно водили по сторонам. Переминаясь с ноги на ногу на полусогнутых коленях, бойцы мгновенно взяли под прицел всю эту скудную, от силы пятнадцать-шестнадцать квадратных метров, комнату. Императорская спальня в Зимнем дворце действительно была поразительно тесной.
