Рыцарь и мотылек
Рейчел Гиллиг
Inspiria Ромэнтези. Меч и клятваКоролевство Каменной Воды #1
Перед Провидицами собора Ашлин благоговеют и трепещут.
Девы, чей взгляд всегда скрыт за тонким покровом, легко меняют судьбы, ведь только им подвластна тайна толкования знамений Вещих богов.
Сибил, не знавшая жизни за пределами собора, привыкла к преклонению. И знать, и простой народ готовы пересечь бесконечные пустоши королевства, чтобы она открыла им будущее.
Однако есть и те, кто глух к ее словам. Например, таинственный рыцарь, сопровождающий короля, по имени Родрик Миндашес. У него три серьги в ухе, а рот полон язвительных речей, но именно он как никто другой знает, по каким законам живут обычные люди.
И когда Провидицы начинают пропадать из собора одна за другой, у Сибил не остается выбора, кроме как довериться ему. Грубияну, который не боится бросить вызов ее богам. Еретику, чье будущее она не может увидеть.
Рейчел Гиллиг
Рыцарь и мотылек
Ребенку в каждом из нас,
который жаждет быть особенным.
Бери меня за руку,
необычное маленькое создание,
И пойдем за стену.
© Николенко Е., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Собор Ашлин
Тебе знакома эта история, Бартоломью, хоть ты ее и не помнишь. Поведаю тебе все, уж как сумею, и клянусь говорить честно. А если не выйдет, то не моя вина. Рассказать историю – значит чуточку солгать, верно?
Однажды ты поднялся на самый высокий пик Траума, туда, где ветер напевает грустные мелодии. Там цвели маргаритки, и серые камни холодили твои босые ноги. Там стоял храм, – и ты, с губами в крови, крошечный словно букашка, прокрался через притвор в неф, затем по проходу. Там у алтаря из-под древнего камня бил родник; ты упал в него. Поднял взгляд на окно-розетку, и свет поцелуем коснулся цветного стекла. Твоим даром стало послушание. Ты оглашал имена богов и их знамения. Тогда ты научился грезить…
И тонуть.
Прости, Бартоломью, эта часть истории мне тоже не по душе. Но я порой гадаю…
Не будь ее, разве существовало бы остальное?
Глава первая
Шесть дев на стене
Горгулья, чудаковатый каменный истукан, что имел привычку изъясняться в основном туманными иносказаниями, прошаркал в темный угол галереи. Там, в паутине между железными канделябрами, билась муха.
– Все жужжит и жужжит… – Он погрозил мухе каменным пальцем, хриплый голос эхом раскатился по собору. – Поделом тебе! Уж сколько можно твердить: гляди куда летишь. А теперь… – Он склонился ниже и всмотрелся в паутину. – Сиди смирно. Я тебя вызволю.
Вызволять муху он, конечно, не стал. Вместо этого принялся дальше донимать несчастную букашку поучениями об опасностях полета. Обладай муха способностью мыслить, она, вероятно, предпочла бы сгинуть в лапах паука, нежели оставаться объектом заботы горгульи. Но муха не умела говорить, следовательно, и жалоб не высказывала. Она лишь продолжала жужжать, а горгулья – разглагольствовать.
Поэтому мне и удалось улизнуть от обязанности вытирать пыль с храмовых скамей – хотелось посмотреть, как король поднимается на холм.
Шлепая босыми ногами по каменному полу, я выскочила в неф, а потом и на улицу, залитую закатным светом, лучи которого проникали сквозь невесомый, как паутинка, покров у меня на глазах.
Часы посещений уже истекли, и на засыпанном щебнем дворе не было никого, кроме статуй из белого камня. Пять фигур с капюшонами на головах – безликие, древние, около десяти пядей высотой, с приветственно распростертыми объятиями. Все были как одна, различались только предметы, которые они держали в левой руке. У первой статуи – монета, у второй – чернильница. Третья сжимала весло, четвертая – колокольчик, а последняя, пятая – ткацкое грузи?ло.
Между статуй я пробралась на цыпочках: всегда в глубине души боялась ненароком поднять шум и разозлить их. Но камень не умел ни гневаться, ни любить. И все же они следили за мной из мрака своих капюшонов – суровые, недвижные. Я ощущала их взоры, как взор собора Ашлин, чьи витражные очи – безмолвные, древние, осуждающие – вперились мне в спину.
Я прибавила шаг.
Щебень двора сменился травой – я выскочила в сад с узловатыми деревьями. Лето подходило к концу, и кроваво-красные яблоки тяжело свисали с веток. Не медля, на ходу я сорвала спелый плод и выбежала из сада. Впереди высилась каменная стена. А на ней…
Ждали пять дев.
Они были в таких же блеклых платьях, как у меня, глаза – под таким же невесомым покровом. Девушки взобрались на старинную ограду и стояли там, купаясь в лучах закатного солнца, а ветер трепал подолы их одежд – точно пять белых флагов водрузили на стену в знак капитуляции.
Будто ощутив приближение последнего недостающего звена, они повернулись ко мне. Самая высокая, та, что чуть раньше помахала мне и прошипела от дверей собора «это ж король как-никак!», сложила ладони рупором и крикнула:
– Пошевеливайся!
Я прикусила яблоко зубами и коснулась мозолистыми пальцами старой каменной кладки. В высоту стена была двенадцать пядей, покрыта лишайником – не так-то просто на нее взобраться. Но за почти десять лет научиться можно чему угодно – так что для меня эта стена была знакома и особых сложностей не представляла.
Я взобралась наверх. Девы посторонились, освобождая мне место, и я уселась на стену верхом, перекинув через нее ногу.
– Это точно он?
Вторая – ее имени я не знала, только номер – высокая и мрачная, ткнула пальцем в сторону горизонта.
– Там, за обрывом, я видела пурпурные штандарты. Клянусь памятью матери.
– Если бы еще мать у тебя была… – пробормотала Третья.
– Подождите чуточку, – сказала вытянувшаяся в струнку Вторая, – сами увидите, я права.
Пятая – она стояла рядом со мной – отвела от лица прядь рыжих волос, но ветер швырнул их обратно.
– Дай откусить? – спросила она, кивнув на мое яблоко.
– Кисловатое. – Я протянула ей плод.
– Фу! – Она скривилась, швырнула яблоко со стены, и оно с глухим стуком приземлилось у обочины дороги – алым пятнышком в зелени. – Как ты вообще ешь эту гадость?
– Вряд ли мы это когда-нибудь выясним. – Сидевшая рядом Четвертая накрутила на пальцы черный локон. Она коснулась моего плеча, и наши взгляды встретились – или мне так показалось. Кто знает, куда она смотрела на самом деле? Наши глаза были спрятаны под тонкими покровами: я не знала ни имен своих подруг, ни цвета их глаз.
Я и цвета своих глаз не знала.
– Проклятье! – Четвертая медленно растянула губы в улыбке. – Вон он!
Мы повернулись. На востоке, из-за зеленых холмов выглянули…
Пурпурные штандарты.
Я прищурилась. Смотреть через тонкий покров было точно смотреть сквозь поднимающийся от котелка пар. Но пик, на котором стоял наш собор, был самым высоким, холмы Траума раскинулись широко, а воздух был столь чист, что мне не составило труда во всех подробностях разглядеть процессию короля Кастора, едва лишь та показалась на виду.
Их было около двух десятков – знаменосцев, оруженосцев и рыцарей. Ну и представление они устроили! Доспехи блестели на солнце, а шуму было столько, что тот, подхваченный ветром, летел к нам искаженным эхом, и речь всадников сливалась в неясный гул. Даже с такого расстояния мы догадались, кто из них король Бенедикт Кастор. Его доспехи были выкованы не из отливающего серебром железа, как у всей свиты, а из золоченого, словно он – солнце, а рыцари, окружающие сюзерена, – скопление малых звезд.
Вот так я впервые увидела юного короля.
Процессия скрылась за грядой холмов. Уже скоро всадники проедут в точности под стеной, на которой мы расселись в ожидании, словно воробьи на веточке.
Первая задумчиво постучала пальцем по подбородку.
– Многовато рыцарей для простого Прорицания.
– Нам же лучше, – усмехнулась Четвертая.
– Говорят, король совсем мальчик, – как обычно равнодушно обмолвилась Третья, словно читала вслух из книги. – Говорят, он боится даже собственной тени. Наверное, ищет помощи в старом жутком Ашлине.
– Мечи и доспехи здесь ничто, – прошептала я ветру.
Остальные кивнули.
– Что ж, тогда… – Первая запустила руку в бесформенные складки платья и достала шесть соломинок. – Двигайтесь поближе, злючки.
Хором застонав, мы придвинулись ближе. Вторая встала напротив Первой, которая протянула ей кулак с зажатыми в нем соломинками. Правила были просты.
Главное – не вытянуть короткую.
Вторая достала из центра пучка длинный стебелек. Первая потянула с края – снова длинный. Они вытягивали их, пока не осталось всего две соломинки. Помедлив, Первая сделала ход – резко дернула выбранную соломинку…
И усмехнулась.
– Короткая – у тебя, Вторая.
Та, высоко подняв подбородок, оглядела нас.
– Иди сюда, Третья.
Игра продолжилась. Вторая одержала победу над Третьей и с самодовольным видом отошла к Первой. Прочие взволнованно кусали ногти и ждали своей очереди. Четвертую победила Третья, а потом и Пятая.
Когда Четвертая осталась лишь со мной, своей последней соперницей, она застыла, точно каменная статуя.
Словно исполняя известный нам одним танец, мы пошли вдоль стены. Судя по шуму, королевский кортеж приближался. Сжав соломинки мертвой хваткой, Четвертая кивнула мне.
– Давай ты сначала.
Внимательно всмотревшись в обтрепавшиеся кончики соломинок, я вытянула длинную. Четвертой тоже повезло. Ржание лошадей и смех рыцарей раздавались совсем близко. Я выбрала еще раз – опять длинная. Четвертой досталась такая же.
Третья присвистнула.
– Две последних. Боишься, что будет тошнить и сил флиртовать не хватит, Четвертая?
– Заткнись! – Четвертая кивнула мне. – Тяни.
Я знала, о чем она думает. Мы все об этом думали. Потому и разыгрывали эту партию уже сотни раз.
Никому не хочется грезить.
