Помолчали. Зубов забрал из рук Глеба кружку и налил в нее кипяток, кинув в него пару кусков сахара. Размешал и подал кружку обратно, прибавив к ней изрядный кусок хлеба.
– Поешь, – сказал он Глебу. – Я бы тебе горячего принес с кухни, да, наверное, не успею уже…
– Успеешь, иди, – кивнул Першин. – А мы пока поговорим.
Анатолий, позвякав котелками, ушел.
– О чем говорить, когда и так все ясно, – заметил Глеб, вставая с лежака. – Мне бы переодеться. А то хожу как пленный фриц. Сил не было вчера даже снять с себя эти тряпки, – говорил он, снимая с себя шинель и немецкое обмундирование.
– У тебя хоть есть во что переодеться? – поинтересовался Першин.
– Полушубок пришлось оставить в санях у поляков, – ответил Шубин. – Ничего, у меня тут еще шинель есть. На время сойдет. Не знаю только, много ли у меня осталось этого времени, – усмехнулся он и, махнув рукой, добавил: – Да теперь уже все равно.
– Что за поляки? – поинтересовался Першин. – Может, расскажешь, как у вас там все получилось? Я всех подробностей не знаю.
– Их пока никто не знает, кроме меня и тех, кто со мной вернулся, – снова усмехнулся Глеб. – Что ж, слушайте подробности…
Он рассказал майору все, как есть, не утаив ни одного слова или эпизода, а в конце добавил:
– Не мог я иначе поступить. Поэтому если решат, что виновен, то понесу наказание спокойно, оспаривать не буду.
– Да, дела, – покачал головой Першин. – Теперь, после того, что я услышал, тем более скажу, что на твоем месте я поступил бы так же.
– Андрей Михайлович, а почему вас послали за мной? Почему капитан Розанов из особого отдела или его помощник за мной не пришли?
– Хм, – усмехнулся Першин. – Видел бы ты, как Розанов чуть ли не радостно и вприпрыжку хотел с самого утра к вам в землянку бежать. Разве что не светился весь от счастья, когда пришел приказ доставить тебя в штаб армии. Но наш комбриг Захар Карпович его пыл малость остудил. Сказал, что сначала сам все проверит и узнает, а потом уже позволит тебя арестовывать. Ну и позвонил полковнику Кашину. А тот велел тебя не в армейский штаб, а в штаб фронта везти, в Сандомир. Мол, там и поговорят с тобой.
– Странно, зачем меня аж в Сандомир везти, если можно все вопросы решить и на уровне армии, то есть прямо тут, на месте?
– Открою тебе секрет, – подмигнул Шубину Першин. – Сам Рыбалко узнал о твоей истории. И кое с кем переговорил. Но ты очень-то не радуйся пока. Вполне может быть, что в главном штабе будет принято решение не в твою пользу. В общем, я сам предложил Слюсаренко отвезти тебя в Сандомир и там дождаться решения о твоей дальнейшей судьбе. Если что, буду просить за тебя от имени нашего комбрига. Эх, и времени-то на все про все у нас практически нет! Наступление назначено на послезавтра, на двенадцатое число. Так-то!
Першин замолчал, так как в землянку вернулся Зубов и принес для всех троих еду в котелках.
– Садитесь и вы с нами, товарищ майор, – пригласил он Першина.
Тот не отказался. Ели молча, неторопливо. Наконец Толик, не вытерпев долгого молчания, спросил:
– Товарищ майор, вы хотя бы мне скажите, Глеб вернется обратно в часть?
Першин и Шубин переглянулись.
– Ты что, подслушивал под дверью? – спросил Першин Зубова.
Тот смутился и ответил:
– Только в самом конце, когда уже вернулся с кухни, малость за дверью постоял. Ну, и кое-что расслышал. Но, конечно, не все. А потому остались вопросы.
– Понятно, – усмехнулся майор. – Можно было предположить, зная твой характер.
– Да я что? Я же никому ничего не скажу, – заверил его Зубов.
Першин укоризненно покачал головой:
– Вот и молчи. А насчет твоего вопроса так тебе скажу. Все будет зависеть не от меня, не от Глеба и даже не от нашего комбрига и даже не от самого командующего нашей 3-й гвардейской танковой армии. Был бы я верующий, так сказал бы, что от Господа Бога, а так… Не знаю. Вот и весь мой ответ.
– Когда поедем и какие вещи с собой брать? – спросил Шубин майора.
– Бери все, что есть, – уверенно ответил Першин. – Кто знает, что потребуется?
– Понял… Толик. – Шубин посмотрел на Зубова. – Напиши матери Рената. Я ему обещал. Самому написать, видишь, не получается. Напиши, что пал смертью храбрых и… В общем, сам знаешь, что написать… Обещаешь?
– Напишу, как надо, не переживай, – заверил Зубов. – Скажи только, где он погиб. Где то место? Чтобы знали…
– Напиши, что в Польше, неподалеку от Хмельников. Точнее сказать пока никак нельзя, – вместо Шубина ответил Анатолию Першин. – А я, когда вся эта буза успокоится, поговорю со Слюсаренко о представлении Рената и остальных ребят к наградам. Потому как погибли они как настоящие герои.
– К Красному Знамени посмертно. Не меньше, – предложил Зубов.
Першин не стал ничего обещать, и дальше разговор не заклеился. Глеб собирался молча, стараясь не забыть ничего из вещей. Першин был прав – мало ли как обернется дело. Шубину, конечно же, было жаль уезжать сейчас, накануне наступления. Он так надеялся сражаться рядом с теми, к кому успел привязаться за это время. Но судьба снова отправляла его в неизвестность. И в этот раз гарантии того, что он вообще вернется в строй и продолжит воевать, она, эта судьба, ему не давала. Впрочем, оставался еще вариант со штрафным батальоном, и этот вариант был для Глеба наиболее подходящим. Все лучше, чем быть отправленным в тыловой лагерь или быть расстрелянным за воинское преступление…
Какое именно это может быть преступление, Шубин не знал, да и знать не хотел. Какая разница, если после этого он не сможет принести никакой пользы ни своему народу, ни Родине?
Пока добирались до Сандомира на машине Першина, которую он вел по старой своей привычке сам, Глеб все больше молчал, размышляя, что он может сказать в свое оправдание, когда его будут допрашивать, и стоит ли вообще в чем-то оправдываться. Смысла в оправданиях он не видел, а говорить с особистами о совести и о долге перед простыми людьми было бесполезным занятием.
Особый отдел всегда руководствовался только буквой закона и воинского устава, а на чувства Шубина, да и остальных разведчиков, которые вместе с ним тогда принимали решение, им было наплевать. Ренат и все, кто был с ним, погибли, и встать на защиту Глеба и сказать, что они добровольно пошли на смерть, было некому. Значит, Глебу и отвечать единолично.
– Не думай о плохом, – словно бы читая его мысли, сказал Першин, нарушив молчание. – Не так уж все и плохо, как тебе кажется. Война на то и война, чтобы принимать единственно правильные на тот или иной момент решения. Думаешь, что ты один такой командир, который пошел на поводу своей совести, а не устава? Если ты так думаешь, то глубоко ошибаешься. Таких случаев, как у тебя, по всему фронту не один и не два. Каждый день бывают такие случаи. Всего в устав не запишешь.
Першин оторвал взгляд от дороги и посмотрел на Глеба. Тот молчал, глядя перед собой.
– Все обойдется, вот увидишь, – повторил майор.
Глеб понял смершевца по-своему и ответил:
– Не надо меня успокаивать, Андрей Михайлович. Я спокоен и приму все, что меня ждет, со спокойной совестью. Я и Ренат поступили так, как и должны были поступить в той ситуации. А если бы все было по-другому, то тогда… Тогда совесть у меня была не такой спокойной, как спокойна она сейчас. Вот и весь сказ.
В Сандомире поехали сначала в главный штаб фронта, но их оттуда перенаправили в здание, где временно размещался штаб Особого отдела.
– Не нравится мне все это, – проворчал Першин. – Спокойней было бы, если бы в штабе твое дело разбирала дисциплинарная комиссия. А если его сразу отдали в ОсО… Не нравится мне это, – повторил он.
Но Першин напрасно волновался. В здании их провели по коридору и, оставив возле одного из кабинетов, попросили подождать. Примерно через полчаса к кабинету подошел гвардии полковник Кашин – начальник разведки 3-й танковой армии. Поздоровавшись за руку с Першиным, он искоса глянул на Шубина, ничего ему не сказал и прошел в кабинет.
– Хороший знак, – заметил майор. – Если на разборе вопроса будет присутствовать Кашин, который лично курировал выполнение вашего последнего задания, то будем надеяться на хороший исход дела.
– Почему вы так думаете? – хмуро посмотрел на него Глеб. Он вспомнил, как ругал его Кашин, когда Шубин докладывал ему по рации о том, что им нужен самолет.
– Я гвардии полковника знаю с самого начала войны, – наклонившись к Глебу, негромко начал говорить Першин. – И знаю, что он как командир – строгий, а как человек – справедливый. Никогда не даст в обиду даже простого бойца, если будет уверен в его невиновности. Знаю несколько случаев, когда после вмешательства Кашина человека, приведенного в Особый отдел и находившегося под подозрением, отпускали без всяких последствий.
Глеб промолчал, но про себя подумал, что если так и есть, то, возможно, и у него есть шанс выйти из этого кабинета свободным и вернуться обратно в часть.
Мимо них в кабинет прошли еще три человека в военной форме. Один из них – широкоплечий, статный и высокий мужчина с густой, черной, уже седеющей шевелюрой и капитанскими погонами – остановился и, кивнув на Шубина, спросил у Першина:
– Это и есть тот самый капитан Шубин?
– Он, – кивнул майор.
Капитан внимательно, с ног до головы осмотрел Глеба и ушел в кабинет вслед за остальными.
– Капитан Шубин, входите, – выглянув из дверей, пригласил молодой лейтенантик. – А вам, товарищ майор, велено подождать, – посмотрел он на Першина.
– Да я и не собирался заходить, – проворчал майор и, похлопав Глеба по спине, произнес таким бодрым тоном, словно отправлял Глеба на сдачу экзамена, а не на дисциплинарную комиссию: – Давай, Глеб, покажи им всем…
Шубин выпрямился и, сделав глубокий вдох, шагнул в кабинет.
В помещении сидели четверо. Кроме Кашина, Глеб не знал больше никого. Но и хмурое, не обещающее ничего хорошего выражение лица гвардии полковника делало и его чужим и неприступным.
– Представьтесь комиссии, – попросил полковник Кашин Глеба.
Шубин назвал себя, год и место рождения, воинское звание и номер части, к которой он сейчас был прикреплен. Капитан, который интересовался Глебом у Першина и который назвался капитаном Великановым, представил всех, кто сидел рядом с ним за столом, и сказал:
– Капитан Шубин, расскажите нам, с каким заданием вы были отправлены в тыл, и все подробности его выполнения.
Глеб четко, как было положено по уставу, рассказал, что его вместе с группой разведчиков в составе девяти человек послали в район города Хмельник, чтобы обнаружить скрытый немецкий объект. На вопрос, что это был за объект, Шубин ответил, что, по данным разведки, немцы в районе Хмельников прятали бронетанковый корпус, который должен был во время наступления советских войск ударить нашим частям в тыл и сломить ход наступления.
– Вы обнаружили местонахождение этого секретного объекта? – задал вопрос Кашин.
Глеб с некоторым недоумением посмотрел на гвардии полковника.
– Так точно, мы нашли этот объект и сообщили по рации его координаты, – ответил он.
– Кто сообщал координаты? Вы сами? – чуть склонив голову набок, снова спросил Кашин.
– Нет, не я. Координаты местоположения секретного объекта и прочую информацию было поручено сообщить моему заместителю – лейтенанту Астафьеву. Это он в первый раз разговаривал со штабом армии.
– В первый раз? – переспросил капитан Великанов и вопросительно посмотрел на Кашина.
– Да, группа два раза выходила на связь, – ответил на его взгляд полковник. И, снова посмотрев на Шубина, продолжил: – Капитан, в своих объяснениях по поводу данного вашей группе задания вы сказали, что вам было приказано выходить на связь со штабом только в самом крайнем случае. То есть тогда, когда вашей группе угрожало уничтожение или окружение. Вы, а вернее, ваш заместитель вышли на связь именно при таких обстоятельствах? Ваша группа находилась в окружении, и ей грозило уничтожение?
Глеб помолчал пару секунд, потом ответил:
– Нет. На тот момент наша группа не находилась в окружении, и ей не грозило уничтожение.
– Так почему же вы решили нарушить приказ и выйти на связь со штабом? – поинтересовался капитан Великанов.
Глеб прямо и ничуть не смущаясь посмотрел на этого уже почти седого, хотя и довольно еще молодого капитана. Так как остальные присутствующие (кроме полковника Кашина) сидели и только слушали, не задавая вопросов, Шубин сделал вывод, что именно Великанову было поручено разбирательство его дела.
– Особые обстоятельства заставили меня, как командира, нарушить приказ, – четко произнес Глеб.
– Расскажите комиссии подробней об этих обстоятельствах, – попросил Кашин.
И Глеб рассказал. Он рассказал и о грузовиках, которые они увидели ночью на дороге, ведущей к Хмельнику, о своей вылазке на окраину города, о возвращении к группе, которая в это время пряталась в заброшенном храме. Рассказал и о том, что увидел во время разведки, – о детях, которых фашисты собирались вывозить из города, и о том, в каком состоянии находилась та девочка, которую он увидел, заглянув через забор. А потом поведал комиссии и о том решении, которое он принял.
– Вы самостоятельно принимали решение? – прервал Шубина Великанов. – То есть вы, как командир, поставили своих бойцов, которые зависели от ваших приказов, перед фактом?
– Не совсем так, – покачал головой Глеб. – После того, как я рассказал всем о том, что видел, я сказал, что остаюсь и попытаюсь что-то предпринять, чтобы освободить детей. Но так как я один не смогу этого сделать, то предложил остаться со мной добровольцам. Остались все. Я никого не принуждал.
– Но разве ваши слова и предложение остаться кому-то добровольно не считаются принуждением? – с ехидством в голосе поинтересовался один из до сих пор молчавших особистов по фамилии Степанов. – Вы, как командир, можно сказать, поставили всю свою группу перед фактом. О чем вы тогда думали, когда предлагали остаться добровольцам и помочь вам?
– Я думал о детях, – честно ответил Глеб. – Я думал, что если их сейчас увезут, то наверняка убьют. Убьют или сразу – в газовой камере, или не сразу, а постепенно, продолжая брать у них кровь для немецкого госпиталя. Разница, в общем, небольшая. Но дети погибнут – тут уж никаких сомнений. Я никого не принуждал оставаться со мной. Более того, как только вся группа высказалась за то, чтобы остаться, я предложил разделиться. Хотел, чтобы большая часть группы ушла. Но…
– Но все отказались от вашего предложения, – недоверчиво усмехнувшись, перебил Глеба Степанов и посмотрел при этом на Великанова.
– Да, отказались, – уверенно ответил Шубин. – Мои слова могут подтвердить бойцы, которые вернулись со мной…
– Мы спросим и у них, – прервал говорившего Великанов и добавил: – В свое время.
При этих словах он посмотрел на полковника Кашина, и тот кивнул ему с таким выражением лица, словно он уже знал что-то такое, чего не могли знать остальные. В сознание Шубина закралось подозрение, что гвардии полковник уже беседовал с кем-то из разведчиков его группы и уже знал, говорит ли Глеб правду или обманывает.
«Если это так, – подумал Глеб, – и Савельев или кто-то другой, а может быть, и все ребята рассказали Кашину, как было дело, то, возможно, у меня есть шанс выйти из этого кабинета не под конвоем».
– Так почему же вы тогда, как командир, не приказали уйти большинству и не оставили с собой, ну, хотя бы трех добровольцев? – поинтересовался Великанов.
Глеб молчал. Он понимал, что этот вопрос был задан не просто так и ответ на него должен был многое решить. Скажи сейчас Шубин, что никто его не послушал, в глазах комиссии он выглядел бы так, словно оправдывал себя. Скажи он, что не стал настаивать и позволил всем остаться – получится, что намеренно рисковал группой, а значит, виновен в гибели своего заместителя и остальных.
– Я не стал настаивать и позволил остаться всем, – наконец честно ответил он. – Я понимал, что если группа разделится, то риск погибнуть и не выполнить задачу, поставленную перед нами командованием, увеличится. Я с тремя бойцами не смог бы освободить детей. Убив нас, немцы сразу бы поняли, что неподалеку должна быть еще одна группа. Догадаться об этом просто. Немцы сделали бы все, чтобы окружить район и уничтожить вторую часть группы. У группы не было бы шансов вырваться из кольца и уйти.
– Почему вы так решили? – удивленно посмотрел на Шубина Великанов.
– Тут все просто. Перед тем, как идти в Хмельники, мы, находясь вблизи секретного объекта немцев, захватили двух языков. Двух охранников, которые охраняли секретный объект. Мы хотели узнать у них все подробности и понять, действительно ли мы нашли то, что искали, или эти охранники охраняли что-то другое. Например, обычный склад с боеприпасами.
– И что? – непонимающе посмотрел на Кашина капитан Великанов.
– Обычное дело – взять языка, – пожал тот плечами.
– Обосновывайте дальше, капитан, – разрешил Великанов Глебу.
– Охранников хватились во время пересмены, и немцы стали обшаривать район в поисках диверсионной группы…
– Почему сразу диверсионной группы? – опять усмехнулся Степанов. – Они могли бы подумать на партизан. Там наверняка есть поблизости партизаны.
– Может, и есть, – пожал плечами Глеб. – Но партизаны не стали бы брать в плен хорошо подготовленных охранников. Партизаны в Польше действуют по-иному, чем русские, принципу. Да, у них планируются и осуществляются акции. Но направлены они в основном на уничтожение железнодорожных узлов, подрыв поездов, вышек связи, нападений на полицию, карателей и тому подобное…
– Капитан знает, что говорит, – посмотрел на Великанова гвардии полковник Кашин.
– Ну хорошо. И дальше что? – поинтересовался капитан у Глеба.
– А дальше, – продолжил объяснять Шубин, – чтобы не попасть в ловушку и не быть отрезанными от пути отступления, нам пришлось отойти к Хмельникам. То есть немцы уже были в курсе, что где-то на этой территории работает разведгруппа, и, разумеется, были начеку. Освобождение детей точно бы связали с нами, а не с партизанами. А если бы мы разделились, то возникал риск, что обе группы не смогут выполнить задуманное. Одна бы – не смогла освободить детей ввиду своей малочисленности, а другая – не смогла бы выйти из оцепленного района, если бы шла пешком. А так у нас у всех был шанс прорваться на двух грузовиках и успеть уехать с детьми как можно ближе к нашим позициям.
Конец ознакомительного фрагмента.
