– Владимир Саныч, прекратите. – Палыч повторил, обращаясь к Кольке: – Марш!
– Стоять!
Пожарский деликатно спросил:
– Так что делать-то, граждане? Бежать или стоять?
Славин проговорил, уже без шипений и крайне отчетливо:
– Акимов, Люба узнает – я тебе сам шею сверну.
Палыч, совершенно спокойный, уже шарил по чужой машине в поисках аптечки, рассеянно спросил:
– А она что, разве вернулась?
Славин сменил тон, можно сказать, взмолился:
– Сергей, будь человеком! Еле простила, в распоследний же раз! Завтра приезжает… – Он заскреб пальцами по земле, пытаясь подняться, даже кое-что ему удалось. – Помоги до дома добраться – и тебе проще, и мне будет. Серега, будь человеком.
Колька, откашлявшись, напомнил о себе:
– Сергей Палыч, я не нужен? Мне в центр надо.
– Беги, пацан, – разрешил побитый, но добрый Славин. Он уже восстал из пепла, то есть сел на земле. Здоровенный мужик, даже когда сидит, заметно. Колька глянул на часы – последний поезд через пять минут:
– Сергей Палыч?
Акимов колебался. Славин уже вовсю пытался встать, разве что шею держал с опаской – но держал ведь. Вот разве что когда фонарь вновь очнулся и вспыхнул, Славин машинально глянул вверх – и снова чуть не рухнул, но, применив матерное заклинание, устоял. И уже взмолился чуть слышно:
– Серега. Пощади. – И так отчаянно смотрел глазами с одинаковыми зрачками. Вроде бы с одинаковыми… В общем, Акимов сдался. Или сжалился.
– Иди, Николай, свободен.
«Спасибо, что не “гуляй”», – Колька видел, что не поспевает, но решил попробовать и пустился бежать.
Как только Пожарский скрылся из виду, Славин снова обмяк, повалился на землю, одной рукой поддерживал голову, второй хлопал по штанине, бормоча:
– Грязь, извазюкался весь, ох и попадет мне.
Акимов, вздохнув, закинул его руку себе на плечи, помог подняться.
– Володя, боюсь за тебя.
– А ты не бойся. Что нам… не впервой. Ох.
– Дойдешь?
– Мы пойдем потихоньку, пойдем и обязательно того… доберемся. По чуть-чуть. Серега, дай отдышаться.
Акимов усадил его на кресло в машину, спросил:
– Что стряслось-то?
Славин нырнул вниз всем телом, но удержался и только все тыкал и тыкал рукой:
– Там… Серега… аптечка.
Акимов вынул из аптечки нашатырь, откупорил, поднес, предупредив:
– Головой не тряси.
– О-о-о-ох, не буду, – пообещал, оживая, Славин. – Что случилось… а то сам не видишь.
Он прикоснулся к затылку и тотчас одернул руку, выдал долгое матерное ругательство, помянув некую стерву.
– А, – с пониманием протянул Акимов.
– Не то слово. Любушка с гастролей должна была сегодня вернуться, а там дополнительные концерты, что ли. Проторчал на вокзале, как дурак, злой, ну и завернул в ресторан нервы успокоить. А там одна. Хор-р-роша, стервь! Вот веришь ли…
Он принялся рассказывать, как умел только он, военкор – то есть вкусно и в отвлеченных, неконкретных деталях. Верный муж Сергей перченое пропускал мимо ушей, усвоил лишь то, что блондинка, а к этой разновидности дам он и до брака был равнодушен.
– И главное, понимаешь ли, одета простенько, а детальки – ну перчаточки, вуалька такая, а говорит! Ох. Такое, понимаешь ли, породистое картавенькое «р», как кошка мурлыкает… да.
– Ну-ну.
Славин, ободрившись, подхватил:
– Понимаешь, ага?
Сергей ничего не понял, но заговорщицки «угукнул». Славина он знал давно и хорошо, и не только по публикациям. Глупо было и ожидать от него конкретного словесного портрета той, по чьей вине он оказался с разбитым затылком, в расхристанном виде, без запонок, часов и верхней одежды.
Володя Славин иссяк наконец и горестно завершил свою донжуанскую эпопею:
– …Шампанского выпили, коньячку, ну а как я к ней тут, в машине, туда-сюда, она мне сверху и тюк бутылкой.
– Может, все-таки подашь заявление? От такой всего можно ожидать.
– Ни-ни. Ни за что. Бебехи все эти – да пусть подавится, а если Люба узнает, что я опять… а ведь только простила. Нет, Серега. По-дружески прошу, ни звука!
Акимов все попытался вразумить:
– К врачу бы тебе. Удар сильный.
– Холодного приложить – и само пройдет. Или слу-у-у-шай, – тут красные глаза зажглись от вдохновения, – давай поссоримся с тобой, и ты меня вроде бы того, треснешь… а?
Сергей вежливо отказался.
– Ну нет так нет, а то было бы красиво, по-гусарски.
– Что пропало-то?
– Пес его… бумажник вроде пропал. Черт, ксива… Серега, отвези домой? Что, машину тут бросать?
– Нет. Я и нормальные машины не вожу, а тут такая коробчонка.
Славин обиделся, забормотал что-то о двигателях, клапанах и передачах, но Акимов прервал:
– Пешком. Я помогу.
Они и пошли.
…Ну а Кольке последняя электричка в центр показала красный хвост. Хотя он уже не особо переживал – остыв, он решил, что нечего сепетить. Яшка в любом случае под присмотром, в Склифосовского и не таких откачивали, а что Колька сделает лучше врачей? То-то и оно.
В общем, Колька развернулся и пошел к спуску с платформы. Причалил и отвалил поезд в сторону области, и вдруг сзади застучали каблуки. Какая-то гражданка собиралась куда-то идти одна по темени, ну Колька и глянул – не проводить ли.
Посмотрел – и чуть не подавился. Потому что перед ним маячила бледным мороком Лехнович.
Вот это номер. Идет себе с чемоданчиком. Плащ эдакий, ботиночки, перчаточки, и выступает – ну что твоя фифа на улице Горького, которые в шляпках с вуальками да с дурацкими плоскими зонтиками.
Лехнович без интереса глянула на Кольку, чуть сморщила белый лоб, как бы припоминая, узнав, кивнула и пошла себе. Ну а поскольку дорога одна, пошел и Колька, а поскольку у Кольки шаг шире, то вскоре и они поравнялись. Молчать было невежливо, он и спросил:
– Ты снова к нам?
– Да, на фабрику.
Вот оно что. Колька припомнил: за чаем мама Вера что-то говорила, и Ольга сегодня болтала: на фабрике очередной договор на соцсоревнование, подписать подписали, а работать некому. Очень большая текучка кадров, в райкоме уже был разговор.
– Что Максим, жив-здоров?
Она вежливо спросила:
– Кто это?
Колька напомнил:
– Твой брат, Максим.
Она сухо заявила:
– Я сирота.
– Вот как, – глупо сказал парень и замолчал.
Прошли перекресток с дорогой на «Летчик-испытатель», Колька глянул: машина на месте, но свет уже в салоне не горит, и никого рядом не было.
Шли дальше молча, по сторонам дороги сгущалась поросль, потянуло сыростью. Лидка поежилась, подняла воротник – и Кольке почудилось, что еле-еле, чуть заметно, но несет от нее чем-то не тем. Тянет от нее вроде бы вином и духами. Что за запах странный: горечь, сладость и почему-то чудится гнильца, как от забродивших яблок. Вроде противно должно быть, а хочется еще раз вдохнуть… тут как раз дошли до развилки, где дорога шла на фабрику, и Колька с облегчением распростился.
«Нагрянула, беда бледная. Интересно, каково это Андрюхе будет».
Глава 3
Помнится, день начинался замечательно – как всегда, когда руководство в отлучке. К тому же Остапчука очередь сидеть на приеме, так что с утра можно было заниматься текучкой.
Сергей уж который раз приступал к этой самой текучке, надеясь, что нагрянет муза и дела отпишутся сами. Не нагрянула, не отписались, а хладнокровно копились. Текучка укоризненно возвышалась на столе, вальяжно развалилась на подоконнике, приходилось стыдливо задвигать занавески. Сергеевна собралась как-то и у них помыть окна, но не решилась, честно признав:
– Боюсь.
– Чего боишься-то?
– Мишки осиротеют, – пояснила Катька, – завалит жену и мать.
Акимов, как честный человек, был готов признать: «Великовата стопка». Все это надо проверить, дописать то, что не дописано, подшить (только не это), увязать для архива… черт, там какой-то новый циркуляр по архивам, что там?
Сергей подогрел чаю для всех, достал упомянутые бумажки, принялся образовываться. «Организация делопроизводства строится на принципах социалистической экономии, единообразия, унификации, упрощения… о-хо-хо». Непросто будет всю эту кипу по правилам отписать.
Когда занят целый день, как-то внимания не обращаешь на всю эту канцелярию, а как голову поднимешь – матушки мои, откуда столько навалилось!
«…Так. “Контроль сроков документов”. Черт», – эти два слова – «контроль» и «сроки», а там еще ниже абзацем что-то про «ответственность».
«Так-с. Труд, труд и труд», – Сергей потер руки и направился перекурить.
Хорошая погодка стоит, необычно теплая, как в июне. Поднимает настроение и навевает игривые мысли, хочется радоваться жизни и беззлобно шутить. Проходя мимо кабинета Введенской, он услыхал за дверью некий гвалт, остановился полюбопытствовать.
Сергеевна со спокойствием, которое предваряет обычно вопли, спрашивала:
– …должна же быть какая-то причина. Если без причины, то это очень плохо.
Ответа нет.
– Мне что же, тебя на учет ставить?
Заговорил мальчишка, уже с ломким голосом:
– Валяйте, ставьте, мне-то что за дело?
– Так в управлении благоустройства так и требуют, чтобы тебя по всей строгости, – втолковывала Введенская, – по твоей вине тут полплощади синие!
Акимов понял: вот оно что, нашли диверсанта. С неделю назад выехал один на поливальной машине, а из нее на центральную площадь пролились синие струи. Все поголубело – и мостовая, и новые побеленные стены, и пол-Ильича по касательной задело. В цистерне оказалось полно синьки. Вымывали цистерну, да так и не вымыли, списали все в утиль. Шоферу впаяли полную матответственность и последнее китайское предупреждение: еще раз подобное случится – и вышвырнут по собачьей статье. Тот потел, блеял, клялся, что невиновен, как новорожденный.
Конец ознакомительного фрагмента.
