— Я проработаю, — сказала она.
— Спасибо.
— Не благодарите. Я сказала «проработаю», а не «подпишу». — Она взяла со стола чужую ручку, покрутила и положила обратно. — Юристы управления посмотрят. Горторг даст заключение. Если заключение будет отрицательное, разговора не было.
— Понимаю.
— И запомните, Виктор Андреевич.
Она встала, и я встал.
— Второй раз я вас в горторг звать не буду.
— Я знаю.
— Хорошо, — сказала Лаптева. — Кандидатура у меня есть.
Я не спросил какая. Мне тогда показалось, что это сказано так, как говорят «ничего, найдём», чтобы оставить за собой последнее слово. Спрашивать было бы невежливо.
Потом я много раз вспоминал, что не спросил.
Обратно Толик выдержал до объездной.
— Ну что, Виктор Андреич? Начальник горторга?
— Нет.
Толик присвистнул и воткнул третью.
— Не дали?
— Дали. Не взял.
Он повернул ко мне голову и смотрел так долго, что я показал ему на дорогу.
— И правильно, — сказал Толик наконец, возвращая глаза на асфальт. — Там только штаны протирать. Щеглов вон протирает, так у него уже блестят.
Мы проехали километров десять.
— А чего тогда ездили?
— Попросил магазин в аренду.
— Это как?
— Это когда магазин берут у горторга. Как квартиру. Платят за него, а что заработали сверх — себе.
Толик переварил это до поворота на Выселки.
— Это что ж, — сказал он, — магазин наш будет?
— Не наш. Взятый.
— Взаймы, значит, — сказал Толик и больше до самого Крутоярска ничего не говорил.
Я тоже молчал, потому что он сказал ровно то, о чём я думал. Арик на середине Советской в феврале сказал мне, что я строю дом на чужой земле. Он был прав. Я только что сменял сорок три чужих магазина на один, который, может быть, когда-нибудь станет своим. Может быть. Когда-нибудь.
Если посчитать, обмен выходил плохой.
Я не стал считать.
Дома я был в девятом часу.
Аня сидела на кухне над прописями. На столе лежали: тетрадь в косую линейку, перьевая ручка, которую в первом классе отменили ещё до неё, но которую она выпросила у бабушки «для красоты», обычная шариковая для дела, промокашка и ластик, изгрызенный с одного конца.
— Пап, — сказала она, не поднимая головы. — Садись. Будешь писать.
— Что писать?
— Вот. — Она ткнула пальцем в образец. — «Мама мыла раму». Три строчки. Я уже. Теперь ты.
Спорить с человеком, который в семь лет уже написал три строчки, я не умел ни в той жизни, ни в этой. Я сел, взял шариковую ручку и написал.
Аня посмотрела на мою строчку так, как Гурьева в первую неделю смотрела на меня.
— У тебя наклон неправильный, — сказала она.
— Какой есть.
— Так нельзя, — сказала Аня терпеливо. — Надо, чтобы как палочки в заборе. Все в одну сторону. Вот так. — Она взяла мою руку своей, маленькой и тёплой, и повела. — Видишь? Как будто ветер дует.
Я видел.
Беда была в том, что рука, которую она вела, прекрасно знала, как это делается. Рука этого тела тридцать лет назад сидела за партой в косую линейку, и учительница водила её так же. Рука хотела наклониться.
Не давала голова. Голова в той жизни последние двадцать пять лет писала от руки только подпись, цифры на паллетах маркером и иногда список покупок. Всё остальное набирала на клавиатуре. От почерка у меня в той жизни осталось что-то прямое, раздельное, похожее на печатные буквы, какими подписывают коробки на складе. И когда я не думал, писала голова.
— Ещё раз, — сказала Аня.
Я написал ещё раз. Вторая «м» получилась с наклоном, третья опять встала прямо, как Гурин в дверях.
— Три с минусом, — сказала Аня, подумала и нарисовала на полях красным карандашом тройку. Минус рисовать не стала. Пожалела.
Я поднял голову и увидел Светлану.
Она стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, с полотенцем в руках. Давно стояла, судя по всему. Смотрела не на меня, а на тетрадь.
— У тебя почерк другой стал, — сказала она. — Раньше с наклоном был. Как у всех.
Сказала спокойно, между делом, как говорят «хлеб кончился». Ничего не спросила. Повесила полотенце на крючок и пошла в комнату.
Я остался сидеть над прописями.
Полтора года она замечала всё и молчала. Полтора месяца назад, на этой самой кухне, она сказала, что больше мы к этому не возвращаемся. И она не возвращалась. Она не спрашивала.
Она просто теперь замечала вслух.
Это было честное условие. Может быть, самое честное из всех, какие мне кто-нибудь ставил в этом городе. Она не требовала объяснений — она давала мне понять, что видит. А что с этим делать, решал я.
Я взял ручку и написал четвёртую строчку. Медленно, думая над каждой буквой.
Все палочки легли в одну сторону. Как будто ветер дует.
— Во, — сказала Аня. — Пять.
Всю следующую неделю ничего не происходило, и я этим пользовался.
Попросил Тарасюка найти в библиотеке горисполкома текст Основ об аренде и постановление к ним — не объясняя зачем. Тарасюк посмотрел на меня секунды на две дольше, чем нужно, ничего не спросил и принёс через два дня, с закладками в трёх местах. Закладки были бумажные, нарезанные ровно, одинаковой ширины.
Попросил Аду Львовну прикинуть, во что обходится «Юбилейный» государству — не по отчёту, а по-настоящему: амортизация, коммуналка, фонд зарплаты, всё, что при аренде пришлось бы платить самим. Ада Львовна тоже ничего не спросила, только сняла очки и сказала:
— Вы что-то затеяли, Виктор Андреевич.
— Пока нет.
— Значит, затеяли, — сказала она и надела очки обратно.
Двадцатого апреля, в пятницу, Толик вернулся из горторга с почтой, и в третьем часу Гурьева вошла ко мне в кабинет без стука, чего не делала ни разу за полтора года.
Она положила на стол лист. Копия приказа по областному управлению торговли, пришла в горторг утром, в горторге её уже размножили, и одна копия, как все копии в этом городе, дошла до «Юбилейного» раньше, чем её успели нам официально переслать.
«Назначить начальником Крутоярского городского управления торговли Пахомова Геннадия Фёдоровича, заместителя директора областной оптовой базы по отгрузке».
Я прочитал два раза.
Пахомова я помнил. Кабинет на базе, воспалённые глаза, голос человека, который третьи сутки кричит в телефон. Он пытался навесить на меня к ботинкам тазы неудачного цвета и четыреста чернильных приборов. Он сидел в кабинете у Кулакова на ярмарке, пока Кулаков предлагал мне дружбу. Зам по отгрузке. Кулаковский человек.
Теперь — мой начальник.
— Юрий Степанович, говорят, его не отпускал, — сказала Гурьева. — А он всё равно ушёл.
Я поднял на неё глаза. Гурьева всегда говорила ровно столько, сколько знала, и никогда — сколько догадывалась.
— Откуда говорят?
— У Зои Павловны племянница в кадрах управления, — сказала Гурьева. — Представление на Пахомова ушло из управления десятого числа.
Она постояла секунду, будто хотела добавить что-то ещё, передумала и вышла, прикрыв дверь.
Я сидел над копией приказа.
Десятого.
Тринадцатого Лаптева налила мне чаю с лимоном, сказала «я рекомендовала вас» и предложила горторг со всей мебелью.
Представление на Пахомова к тому времени уже три дня лежало там, где такие бумаги лежат, и было подписано, я не сомневался, её рукой.
Она знала, кого назначат, когда предлагала горторг мне.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
