Она откинулась на спинку чужого стула, и стул под ней скрипнул не так, как скрипел бы её собственный.
— Вы что, собираетесь до пенсии сидеть в одном универмаге?
И вот здесь я сказал то, ради чего, как я теперь понимаю, ехал четыре часа по объездной, хотя сам себе в этом до Выселок не признавался.
— Нет, — сказал я. — Я хочу у вас попросить другое.
— Что?
— Отдайте «Юбилейный» в аренду.
Лаптева помолчала.
— Кому?
— Трудовому коллективу. По Основам законодательства об аренде. Они действуют с первого января. Коллектив создаёт арендное предприятие, горторг сдаёт ему имущество по договору, коллектив платит арендную плату, всё, что сверх неё заработано, остаётся коллективу. С правом последующего выкупа.
— Я знаю, что такое аренда, — сказала Лаптева.
Она действительно знала. У неё в папке, я был уверен, лежали и Основы, и постановление, и методические рекомендации управления на двенадцати листах. Их получил каждый начальник горторга в области, и каждый положил в папку, потому что аренда была для совхозов, для цехов, для строительных трестов, в крайнем случае для столовой при заводе. Аренда государственного универмага в районном центре не приходила в голову никому, потому что никому не приходило в голову, зачем это нужно.
— Магазин — не цех, — сказала она. — Цех производит. Магазин распределяет. Товар вам по-прежнему даёт база, цены вам по-прежнему утверждает отдел цен, фонды вам по-прежнему режет область. Что вы будете арендовать? Стены?
— Стены, прилавки, склады. И право решать, сколько платить людям.
— Фонд заработной платы утверждается сверху.
— У арендного предприятия — нет. У арендного предприятия фонд зарплаты зависит от дохода.
— А наценка?
— А наценка, — сказал я, — это и будет эксперимент. Если торговая наценка остаётся у коллектива, аренда выгодна. Если нет — нет. Этого пока никто в области не проверял. Проверим.
Лаптева смотрела на меня, и я видел, как у неё за лицом идёт работа.
Первым прошло раздражение. От должности не отказываются, а если отказываются — то не для того, чтобы через минуту попросить что-то, чего никто не просил. Это было нарушение порядка разговора, а порядок разговора Тамара Ивановна Лаптева ценила выше большинства вещей на свете.
Потом прошла осторожность. Первый в области опыт — это всегда первый в области скандал, если опыт не выйдет.
А потом я увидел, как она мысленно пишет строчку. Я не знаю, как именно это выглядело у неё в голове, но догадывался: «В порядке эксперимента на базе универмага „Юбилейный“ Крутоярского горторга создано первое в области арендное предприятие государственной розничной торговли». В докладе на следующую коллегию. Первым пунктом раздела «Новые формы хозяйствования».
Она поморщилась — едва заметно, как морщатся от лекарства, которое всё-таки надо пить.
— Я проработаю, — сказала она.
— Спасибо.
— Не благодарите. Я сказала «проработаю», а не «подпишу». — Она взяла со стола чужую ручку, покрутила и положила обратно. — Юристы управления посмотрят. Горторг даст заключение. Если заключение будет отрицательное, разговора не было.
— Понимаю.
— И запомните, Виктор Андреевич.
Она встала, и я встал.
— Второй раз я вас в горторг звать не буду.
— Я знаю.
— Хорошо, — сказала Лаптева. — Кандидатура у меня есть.
Я не спросил какая. Мне тогда показалось, что это сказано так, как говорят «ничего, найдём», чтобы оставить за собой последнее слово. Спрашивать было бы невежливо.
Потом я много раз вспоминал, что не спросил.
Обратно Толик выдержал до объездной.
— Ну что, Виктор Андреич? Начальник горторга?
— Нет.
Толик присвистнул и воткнул третью.
— Не дали?
— Дали. Не взял.
Он повернул ко мне голову и смотрел так долго, что я показал ему на дорогу.
— И правильно, — сказал Толик наконец, возвращая глаза на асфальт. — Там только штаны протирать. Щеглов вон протирает, так у него уже блестят.
Мы проехали километров десять.
— А чего тогда ездили?
— Попросил магазин в аренду.
— Это как?
— Это когда магазин берут у горторга. Как квартиру. Платят за него, а что заработали сверх — себе.
Толик переварил это до поворота на Выселки.
— Это что ж, — сказал он, — магазин наш будет?
— Не наш. Взятый.
— Взаймы, значит, — сказал Толик и больше до самого Крутоярска ничего не говорил.
Я тоже молчал, потому что он сказал ровно то, о чём я думал. Арик на середине Советской в феврале сказал мне, что я строю дом на чужой земле. Он был прав. Я только что сменял сорок три чужих магазина на один, который, может быть, когда-нибудь станет своим. Может быть. Когда-нибудь.
Если посчитать, обмен выходил плохой.
Я не стал считать.
Дома я был в девятом часу.
Аня сидела на кухне над прописями. На столе лежали: тетрадь в косую линейку, перьевая ручка, которую в первом классе отменили ещё до неё, но которую она выпросила у бабушки «для красоты», обычная шариковая для дела, промокашка и ластик, изгрызенный с одного конца.
— Пап, — сказала она, не поднимая головы. — Садись. Будешь писать.
— Что писать?
— Вот. — Она ткнула пальцем в образец. — «Мама мыла раму». Три строчки. Я уже. Теперь ты.
Спорить с человеком, который в семь лет уже написал три строчки, я не умел ни в той жизни, ни в этой. Я сел, взял шариковую ручку и написал.
Аня посмотрела на мою строчку так, как Гурьева в первую неделю смотрела на меня.
— У тебя наклон неправильный, — сказала она.
— Какой есть.
— Так нельзя, — сказала Аня терпеливо. — Надо, чтобы как палочки в заборе. Все в одну сторону. Вот так. — Она взяла мою руку своей, маленькой и тёплой, и повела. — Видишь? Как будто ветер дует.
Я видел.
Беда была в том, что рука, которую она вела, прекрасно знала, как это делается. Рука этого тела тридцать лет назад сидела за партой в косую линейку, и учительница водила её так же. Рука хотела наклониться.
Не давала голова. Голова в той жизни последние двадцать пять лет писала от руки только подпись, цифры на паллетах маркером и иногда список покупок. Всё остальное набирала на клавиатуре. От почерка у меня в той жизни осталось что-то прямое, раздельное, похожее на печатные буквы, какими подписывают коробки на складе. И когда я не думал, писала голова.
— Ещё раз, — сказала Аня.
Я написал ещё раз. Вторая «м» получилась с наклоном, третья опять встала прямо, как Гурин в дверях.
— Три с минусом, — сказала Аня, подумала и нарисовала на полях красным карандашом тройку. Минус рисовать не стала. Пожалела.
Я поднял голову и увидел Светлану.
Она стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, с полотенцем в руках. Давно стояла, судя по всему. Смотрела не на меня, а на тетрадь.
— У тебя почерк другой стал, — сказала она. — Раньше с наклоном был. Как у всех.
Сказала спокойно, между делом, как говорят «хлеб кончился». Ничего не спросила. Повесила полотенце на крючок и пошла в комнату.
Я остался сидеть над прописями.
Полтора года она замечала всё и молчала. Полтора месяца назад, на этой самой кухне, она сказала, что больше мы к этому не возвращаемся. И она не возвращалась. Она не спрашивала.
Она просто теперь замечала вслух.
Это было честное условие. Может быть, самое честное из всех, какие мне кто-нибудь ставил в этом городе. Она не требовала объяснений — она давала мне понять, что видит. А что с этим делать, решал я.
Я взял ручку и написал четвёртую строчку. Медленно, думая над каждой буквой.
Все палочки легли в одну сторону. Как будто ветер дует.
— Во, — сказала Аня. — Пять.
Всю следующую неделю ничего не происходило, и я этим пользовался.
Попросил Тарасюка найти в библиотеке горисполкома текст Основ об аренде и постановление к ним — не объясняя зачем. Тарасюк посмотрел на меня секунды на две дольше, чем нужно, ничего не спросил и принёс через два дня, с закладками в трёх местах. Закладки были бумажные, нарезанные ровно, одинаковой ширины.
Попросил Аду Львовну прикинуть, во что обходится «Юбилейный» государству — не по отчёту, а по-настоящему: амортизация, коммуналка, фонд зарплаты, всё, что при аренде пришлось бы платить самим. Ада Львовна тоже ничего не спросила, только сняла очки и сказала:
— Вы что-то затеяли, Виктор Андреевич.
— Пока нет.
— Значит, затеяли, — сказала она и надела очки обратно.
Двадцатого апреля, в пятницу, Толик вернулся из горторга с почтой, и в третьем часу Гурьева вошла ко мне в кабинет без стука, чего не делала ни разу за полтора года.
Она положила на стол лист. Копия приказа по областному управлению торговли, пришла в горторг утром, в горторге её уже размножили, и одна копия, как все копии в этом городе, дошла до «Юбилейного» раньше, чем её успели нам официально переслать.
«Назначить начальником Крутоярского городского управления торговли Пахомова Геннадия Фёдоровича, заместителя директора областной оптовой базы по отгрузке».
Я прочитал два раза.
Пахомова я помнил. Кабинет на базе, воспалённые глаза, голос человека, который третьи сутки кричит в телефон. Он пытался навесить на меня к ботинкам тазы неудачного цвета и четыреста чернильных приборов. Он сидел в кабинете у Кулакова на ярмарке, пока Кулаков предлагал мне дружбу. Зам по отгрузке. Кулаковский человек.
Теперь — мой начальник.
— Юрий Степанович, говорят, его не отпускал, — сказала Гурьева. — А он всё равно ушёл.
Я поднял на неё глаза. Гурьева всегда говорила ровно столько, сколько знала, и никогда — сколько догадывалась.
— Откуда говорят?
— У Зои Павловны племянница в кадрах управления, — сказала Гурьева. — Представление на Пахомова ушло из управления десятого числа.
Она постояла секунду, будто хотела добавить что-то ещё, передумала и вышла, прикрыв дверь.
Я сидел над копией приказа.
Десятого.
Тринадцатого Лаптева налила мне чаю с лимоном, сказала «я рекомендовала вас» и предложила горторг со всей мебелью.
