– Может, тебе стоит сделать то же самое, сестренка: объединить Талли и Старков на своем гербе?
– Волк с рыбой в зубах! – Она расхохоталась. – Это было бы глупо. К тому же если девочка не может сражаться, зачем ей нужен герб?
Джон пожал плечами:
– У девушек есть гербы, но нет мечей. Бастард получает меч, но не герб. Не я устанавливаю правила, сестренка.
Внизу во дворе послышался крик. Принц Томмен катался в пыли, безуспешно пытаясь встать. Из-за всех этих подушек он походил на черепаху, барахтающуюся на спине. Бран стоял над ним с поднятым мечом, готовый рубануть, если поверженный противник снова поднимется на ноги. Мужчины расхохотались.
– Довольно! – проговорил сир Родрик. Он подал принцу руку и поднял его на ноги. – Хорошая схватка. Лью, Доннис, помогите им снять броню. – Он огляделся. – Принц Джоффри, Робб, не желаете сразиться еще раз?
Робб, уже покрывшийся потом в предыдущей схватке, бодро шагнул вперед:
– Охотно!
Отвечая на вызов Родрика, Джоффри вышел на солнечный свет. Волосы его блеснули золотой нитью.
– Это же игра для детей, сир Родрик, – проговорил он со скукой.
Теон Грейджой разразился хохотом.
– Вы и есть дети, – с усмешкой сказал он.
– Робб, возможно, и ребенок, – сказал Джоффри, – но я принц. И мне надоело рубить Старков игрушечным мечом.
– Ты получил больше ударов, чем нанес, Джофф, – возразил ему Робб. – Или ты боишься?
Принц Джоффри поглядел на него и ответил:
– О, я в ужасе. Ты ведь намного старше. – Кое-кто из Ланнистеров расхохотался.
Джон, хмурясь, глядел на эту сцену.
– Джоффри – настоящий маленький говнюк, – сообщил он Арье.
Сир Родрик задумчиво потянул за свои белые бакенбарды.
– Что вы предлагаете? – спросил он у принца.
– Настоящую сталь.
– По рукам, – ответил Робб, – сам же и пожалеешь.
Мастер над оружием положил руку на плечо Робба, чтобы успокоить его.
– Настоящая сталь слишком опасна. Я разрешаю вам взять турнирные мечи с затупленными краями.
Джоффри не ответил, но незнакомый Арье высокий рыцарь с черными волосами и со шрамами от ожогов на лице пробился вперед и стал перед принцем.
– Это твой принц, и кто ты таков, сир, чтобы указывать ему, может он или нет брать в руки острый меч.
– Мастер над оружием в Винтерфелле, Клиган, и советую тебе не забывать об этом.
– Вы здесь что, женщин обучаете? – поинтересовался рыцарь с обожженным лицом. Его мышцы вздувались, как у быка.
– Я воспитываю рыцарей, – подчеркнул сир Родрик. – Они получат сталь, когда будут готовы к ней… Когда достигнут нужного возраста.
Мужчина с обожженным лицом поглядел на Робба.
– Сколько тебе лет, мальчик?
– Четырнадцать, – ответил Робб.
– Я убил мужчину в двенадцать лет. И не сомневайся – не тупым мечом.
Арья заметила, как Робб ощетинился, гордость его была задета. Он обернулся к сиру Родрику:
– Позвольте мне сразиться. Я смогу победить.
– Победи его турнирным мечом, – ответил сир Родрик.
Джоффри пожал плечами:
– Встретимся, когда подрастешь, Старк. Но только не в глубокой старости. – Люди Ланнистеров расхохотались.
Ругательства Робба раздались во дворе. Потрясенная Арья прикрыла рот. Теон Грейджой схватил Робба за руку, чтобы удержать на месте. Сир Родрик недовольно потянул за свои бакенбарды.
Джоффри изобразил зевок и повернулся к младшему брату.
– Пошли, Томмен, – сказал он. – Время игр закончено. Пусть дети развлекаются.
Ланнистеры снова разразились смехом, Робб опять отвечал бранью. Лицо сира Родрика под белыми бакенбардами уже побагровело, как свекла. Теон удерживал Робба железной хваткой, пока принцы и их сопровождающие не отошли подальше.
Джон проводил их взглядом. Арья заметила, что лицо Джона сделалось столь же спокойным, как пруд в середине богорощи. Наконец он слез с окна.
– Представление закончено, – проговорил он, нагибаясь, чтобы почесать Призрака за ушами. Волк поднялся и потерся о хозяина боком. – Лучше бы тебе отправиться к себе в комнату, сестренка. Септа Мордейн уже притаилась там, и чем дольше ты будешь прятаться, тем суровее окажется наказание. Тебе придется шить всю зиму. А когда придет весенняя оттепель, найдут твое тело с иглой, все еще сжатой накрепко в твоих замерзших пальцах.
Арья не видела в этом ничего забавного.
– Ненавижу шитье! – проговорила она с пылом. – Это нечестно!
– Все нечестно, – ответил Джон, вновь взъерошил ее волосы и отправился прочь. Призрак безмолвно последовал за хозяином. Нимерия тоже было увязалась за ними, но остановилась и вернулась назад, заметив, что Арья остается на месте. Скрепя сердце она повернула в другую сторону. Все оказалось хуже, чем предполагал Джон: в комнате ее поджидала не только септа Мордейн, но и мать.
Бран
Охотники выехали на рассвете. Король хотел затравить дикого вепря для вечернего пира. Принц Джоффри сопровождал отца, поэтому и Роббу позволили присоединиться к охотникам. Дядя Бенджен, Джори, Теон Грейджой, сир Родрик и даже забавный младший брат королевы – все выехали в лес. В конце концов, это была последняя охота. Утром они отправятся на юг.
Брана не взяли, как не взяли Джона, девочек и Рикона. Рикон был еще младенцем, девочки оставались девочками, ну а Джона с его волком нигде не было видно. Впрочем, Бран и не разыскивал его слишком усердно. Он решил, что Джон сердится на него, ведь в эти дни Джон, похоже, сердился на каждого. Бран не понимал, что на него нашло. Джон должен был поехать с дядей Беном на Стену, чтобы вступить в Ночной Дозор. Это было немногим хуже, чем ехать на юг вместе с королем. Дома-то оставался Робб, а не Джон.
Бран никак не мог дождаться отъезда. Ему предстояло ехать по Королевскому тракту на собственном коне – не на пони, а на настоящем коне! Потом его отец в Королевской Гавани сделается десницей короля, и они будут жить в том самом Красном замке, который построили драконьи владыки. Старая Нэн говорила, что там обитают призраки, есть и темницы, где творились жуткие вещи, а на стенах повсюду развешаны драконьи головы. Подумав об этом, Бран поежился, но не от страха. Чего бояться? С ним будет отец и еще король со всеми своими рыцарями и присяжными мечами.
Бран намеревался когда-нибудь сделаться рыцарем, королевским гвардейцем. Старая Нэн говорила, что лучших мечей не сыщешь по всей стране. Их было всего семеро, они носили белые доспехи, не имели жен и детей, а жили только чтобы служить королю. Бран знал все рассказы о них. Одни их имена звучали песней: Сервин Зеркальный Щит; сир Раэм Редвин; принц Эйемон Рыцарь-дракон; близнецы сир Эррик и сир Аррик, погибшие от мечей друг друга сотни лет назад, когда брат воевал с сестрой в войне, которую певцы назвали Танцем Драконов; Белый Бык, Герольд Хайтауэр; сир Эртур Дейн, Меч Зари; Барристан Смелый.
Двое гвардейцев сопровождали короля Роберта в поездке на север. Бран смотрел на них как зачарованный и не смел заговорить. Сир Борос был лыс и имел два подбородка, сир Меррин обладал обвисшими веками и ржавой бородой. Более похожий на рыцарей из сказаний, сир Джейме Ланнистер тоже был королевским гвардейцем, но Робб сказал, что он больше не должен таковым считаться, поскольку убил старого безумного короля. Самым великим среди живых рыцарей считался сир Барристан Селми по прозвищу Смелый, лорд-командующий Королевской гвардии. Отец обещал познакомить Брана с сиром Барристаном, когда они приедут в Королевскую Гавань, и Бран отмечал на стене дни, с нетерпением ожидая отъезда, чтобы увидеть мир, о котором только мечтал, и начать жизнь, которую даже не представлял.
И все же, когда наступил последний день, Бран вдруг почувствовал себя потерянным. Он не знал иного дома, кроме Винтерфелла. Отец велел ему сегодня попрощаться со всеми, и Бран попытался это сделать. Когда уехали охотники, он отправился по замку со своим волком, намереваясь посетить тех, кто останется дома: Старую Нэн, повара Гейджа, кузнеца Миккена, конюха Ходора, который все время улыбался, заботился о его пони и никогда не говорил другого слова, кроме своего имени, а еще человека из теплиц, что угощал его ежевикой, если он являлся с визитом…
Но ничего хорошего не получилось. Первым делом Бран пошел в конюшню, где увидел своего пони в стойле, только теперь это был уже не его пони, Бран получил настоящего коня, и с пони нужно было расставаться, и внезапно Брану захотелось сесть где-нибудь и расплакаться. Он повернулся и побежал, прежде чем Ходор и остальные конюхи смогли заметить слезы на его глазах. Тем и закончилось его прощание. Вместо этого Бран провел утро в богороще, пытаясь обучить волка приносить палку, но успеха не достиг. Волчонок был смышленее любой собаки в своре отца. Бран поклялся бы, что зверь понимал каждое сказанное ему слово, но интереса к палкам при этом не испытывал.
Бран все еще раздумывал, как его назвать. Робб звал своего волка Серым Ветром, потому что тот быстро бегал, Санса дала своей волчице кличку Леди, а Арья выбрала для своей имя королевы-ведьмы из старинных песен. Маленький Рикон называл волка Лохматым Песиком, с точки зрения Брана – довольно глупое имя для лютоволка. Белый волк Джона носил кличку Призрак. Бран пожалел, что не придумал эту кличку первым, хотя его волк и не мог похвастаться белой шкурой. За последние две недели мальчик опробовал сотню имен, но ни одно из них не казалось подходящим.
Наконец Бран устал от игры с палкой и решил полазить. Из-за всего происходящего он уже несколько недель не забирался на разрушенную башню, и сейчас, возможно, был последний шанс.
Он побежал через богорощу окольным путем, чтобы не проходить мимо водоема, возле которого росло сердце-дерево. Оно всегда пугало Брана: он считал, что у деревьев не должно быть глаз, как не должно быть листьев, напоминающих руки. Волк следовал за ним.
– Жди здесь, – сказал Бран у подножия страж-дерева, росшего возле стены арсенала. – Лежать. Вот так. Теперь ждать.
Волк поступил как приказано. Бран поскреб его за ушами, обернулся, подпрыгнул, уцепился за невысокий сук и подтянулся. Он уже поднялся до середины дерева, легко перебираясь с ветки на ветку, когда волк вскочил на ноги и завыл.
Бран поглядел вниз. Волк умолк, глядя на него узкими желтыми глазами. Странный холодок пронзил Брана, но он полез дальше. Волк снова взвыл.
– Тихо, – сказал Бран. – Сидеть. Ты хуже, чем мать. – Волчий вой сопровождал его, пока он лез выше, – до тех пор, пока Бран наконец не перескочил на крышу арсенала и волк не смог более видеть его.
Крыши Винтерфелла были для Брана вторым домом. Мать нередко говорила, что он научился лазить прежде, чем ходить. Сам Бран не помнил, когда научился ходить, но не мог вспомнить и когда начал лазить. Возможно, мать действительно была права. Для мальчика Винтерфелл представлял собой серый каменный лабиринт: стены, башни, дворы и переходы, разбегавшиеся во все стороны. Покои в старой части замка успели накрениться в разные стороны, так что нельзя было даже сказать, на каком этаже ты находишься. Замок вырос за века, подобно какому-то чудовищному дереву, и ветви его сделались корявыми и толстыми, а корни углубились в землю, как верно заметил однажды мейстер Лювин.
Когда он выбирался из-под него и вскарабкивался наверх, почти к самому небу, Бран мог охватить взглядом сразу весь Винтерфелл. Ему нравилось, как выглядел замок, распростертый под ним, над головой кружили только птицы, а крепость внизу жила своей жизнью. Бран мог целые часы проводить между бесформенных, источенных дождями горгулий, нависавших над Первой твердыней, и наблюдать: за мужчинами, упражняющимися в фехтовании во дворе, за поварами, ухаживающими за овощами в теплицах, за псами, без устали снующими на псарне, за тишиной богорощи, за девушками, сплетничающими возле колодца. Здесь он чувствовал себя хозяином замка. Даже Робб никогда не сможет ощутить это в полной мере.
Так Бран узнал и некоторые секреты Винтерфелла. Оказалось, что строители даже не выровняли землю. За стенами Винтерфелла были свои холмы и равнины. Был здесь крытый мостик, который шел с четвертого этажа колокольни на второй этаж воронятни. Бран знал об этом. Еще он знал, что сумеет попасть во внутреннюю стену через южные ворота, подняться на три этажа и обежать весь Винтерфелл по узкому каменному туннелю, а потом выйти на уровне земли к северным воротам под сотнею футов стены, высящейся над головой. Даже мейстер Лювин этого не знал, Бран был в этом уверен.
Мать все боялась, что однажды Бран сорвется со стены и убьется. Он уверял, что этого не случится, но она не верила. Однажды она заставила пообещать, что он всегда будет оставаться на земле. Бран сумел выдержать обещание почти две недели, день ото дня ощущая себя все более несчастным, и наконец удрал прямо из окна детской, пока братья крепко спали.
В порыве раскаяния он исповедовался в преступлении на следующий день. Лорд Эддард отправил его в богорощу, чтобы очиститься. И расставил стражу, которая должна была приглядеть, чтобы сын его провел в лесу целую ночь, обдумывая свое неповиновение. Наутро Брана нашли не сразу; наконец он обнаружился спящим в ветвях самого высокого дерева рощи.
При всем гневе отцу оставалось только расхохотаться. «Ты не мой сын, – сказал он Брану, когда его доставили вниз, – ты какая-то белка. Лазай, если не можешь не лазить. Только пусть мать этого не видит».
Бран старался изо всех сил, хотя и понимал, что ему вряд ли хоть раз удалось ее провести. Поскольку отец больше не запрещал этого, мать обратилась за помощью к другим. Старая Нэн рассказала ему сказку о скверном маленьком мальчике, который забрался слишком высоко и был поражен молнией, а потом воро́ны выклевали ему глаза. На Брана это не произвело впечатления. Он видел много вороньих гнезд на вершине разрушенной башни, куда кроме него не поднимался никто, а иногда наполнял свои карманы зерном, так что вороны клевали у него прямо из рук. И никто из них ни разу не обнаружил никакого желания выклевать у него хотя бы один глаз.
Потом мейстер Лювин вылепил из глины фигурку мальчика, одел куклу в одежду Брана и сбросил со стены во двор, чтобы показать, что останется от Брана, если он упадет. Зрелище было забавным, но Бран только посмотрел на мейстера и сказал: «Но я не сделан из глины и к тому же никогда не падаю».
Некоторое время, заметив его на крыше, стража гонялась за ним, пытаясь поймать. Это была самая веселая пора. Все равно что играть с братьями, но здесь Бран побеждал всегда. Никто из стражников не умел лазить как Бран, даже Джори. А в основном его вообще не замечали. Люди никогда не смотрят вверх. Он любил крыши еще и по этой причине. Там, наверху, он становился как бы невидимым.
Ему нравилось и просто перебираться с камня на камень, впиваясь пальцами рук и ног в узкие щели. Он всегда снимал ботинки и лез вверх босым. И тогда ему казалось, что у него четыре руки вместо двух. Бран любил глубокую приятную боль, которая потом ощущалась в мышцах. Он любил сам воздух наверху – сладкий и холодный, как зимний персик. Любил птиц: ворон в разрушенной башне, крохотных воробьев, гнездившихся в трещинах между камнями, древнюю сову, которая спала в пыльной расщелине на вершине старого арсенала. Бран знал их всех.
Но больше всего он любил посещать места, где никто не мог бывать, и видеть расстилающийся внизу серый Винтерфелл, каким его не видел никто. Так целый замок сделался секретным уголком Брана.
Любимым местом своим он считал разрушенную башню. Некогда она была сторожевой, самой высокой в Винтерфелле. Давным-давно, за сотню лет до рождения отца, удар молнии воспламенил ее. Верхняя треть башни провалилась внутрь, и ее так и не восстановили. Иногда отец посылал крысоловов к основанию башни, чтобы убрать гнезда, которые всегда обнаруживались среди обуглившихся и сгнивших брусьев и битых камней. Но кроме Брана и ворон никто не поднимался к изломанной вершине сооружения. Он знал два способа забраться туда. Можно было лезть по стене башни, но камни в ней шатались, потому что связка, некогда удерживавшая их, давно рассыпалась песком. Бран не любил опираться о них. Более удобный путь вел от богорощи: надо было подняться по высокому страж-дереву и перебраться через арсенал и зал караульной башни, перепрыгивая с крыши на крышу босыми ногами так, чтобы стражники не услышали. Тогда он оказывался со слепой стороны Первой твердыни, стариннейшей части замка, круглой крепости, более высокой, чем она казалась. Лишь крысы да пауки жили там, но по старым камням было удобно лезть. Дальше можно было подняться наверх, к слепо глядящим в пустоту горгульям, перебраться от фигуры к фигуре на северную сторону, а оттуда, если как следует потянуться, можно было перелезть на разрушенную башню. Последний отрезок, не более десяти футов, приходилось карабкаться к вершине по почерневшим камням. Тут-то к нему прилетали вороны посмотреть, не принес ли он зерна.
Бран передвигался от горгульи к горгулье с легкостью, приобретенной опытом, когда вдруг услыхал голоса. Он испугался настолько, что едва не сорвался: в Первой твердыне никогда не обнаруживалось признаков жизни.
– Не нравится мне это, – проговорила женщина. Под Браном был рядок окон, голос доносился из последнего. – Десницей бы следовало стать тебе.
– Боги милостивые, – ответил ленивый мужской голос. – Этой чести я не добиваюсь. Она требует слишком больших усилий.
Бран застыл, прислушиваясь, с внезапным испугом. Если он попытается двинуться, они могут заметить его ноги.
– Разве ты не видишь грозящей нам опасности? – сказала женщина. – Роберт любит его как собственного брата.
– Роберт с трудом переваривает общество собственных братьев. Я не виню его. Одного Станниса довольно, чтобы вызвать несварение желудка.
– Не валяй дурака! Одно дело – Станнис и Ренли, другое дело – Эддард Старк. Роберт прислушивается к Старку. Будь прокляты они оба! Мне следовало настоять, чтобы он выбрал тебя, но я не сомневалась в том, что Старк откажется.
– Следует считать, что нам повезло, – проговорил мужчина, – король вполне мог назначить одного из своих братьев или даже Мизинца, спаси нас боги. Дай мне врагов честных, а не честолюбивых, и ночью я усну спокойно.
Они говорят об отце, понял Бран. И захотел услышать больше. Еще несколько футов… но что, если они заметят его за окном?
– Нам придется приглядывать за ним повнимательнее, – проговорила женщина.
– Я лучше пригляжу за тобой, – ответил мужчина со скукой. – Иди-ка сюда.
– Лорд Эддард никогда не испытывал интереса к тому, что творится к югу от Перешейка, – сказала женщина. – Никогда. Говорю тебе, он собирается принять меры против нас. Зачем еще ему покидать свои земли?
– По сотне причин. Долг. Честь. Может, он стремится вписать свое имя крупными буквами в летописи или удрать подальше от жены. Или и то и другое. Может, он решил просто погреться – впервые в своей жизни.
– Он женат на сестре леди Аррен. Просто чудо, что Лизы нет здесь и она не встретила нас своими обвинениями.
Бран поглядел вниз. Под окном был узкий карниз, лишь несколько дюймов шириной. Он попытался встать на него. Слишком далеко. Ему не дотянуться.
– Ты слишком много беспокоишься. Лиза Аррен просто перепуганная корова.
– Эта перепуганная корова делила постель с Джоном Арреном.
– Если бы она что-то знала наверняка, то бросилась бы к Роберту, а не бежала из Королевской Гавани.
– Когда он уже согласился отдать ее слабака воспитанником в Утес Кастерли? Не думаю. Она понимала, что жизнь мальчишки послужит залогом ее молчания. Теперь же, когда он находится в безопасности Орлиного Гнезда, Лиза может и осмелеть.
– Ох уж эти матери! – Слова эти в устах мужчины прозвучали ругательством. – По-моему, роды что-то делают с женским рассудком. Вы все безумны. – Он с горечью расхохотался. – Пусть леди Аррен набирается отваги. Что бы она ни знала, что бы она ни думала, что знает, доказательств у нее нет. – Он помедлил мгновение. – Или есть?
– Ты думаешь, что король потребует доказательств? – спросила женщина. – Говорю тебе, он не любит меня.
– И кто же виноват в этом, милая сестрица?
Бран посмотрел на карниз. Можно соскочить вниз. Было слишком узко, чтобы приземлиться, но, пролетая, он сумеет ухватиться за камни и подтянуться, однако при этом поднимется шум и они подойдут к окну. Не понимая услышанного, он знал, что разговор не предназначен для его ушей.
– Ты столь же слеп, как и Роберт, – сказала женщина.
– Если ты хочешь сказать, что я вижу то же самое, тогда согласен, – ответил мужчина. – Я вижу мужа, который скорее умрет, чем предаст своего короля.
– Он уже предал одного, или ты забыл? – ответила женщина. – О, я не отрицаю, что он верен Роберту, это очевидно. Только вот что будет, когда Роберт умрет и Джофф займет престол? А ведь чем скорее это случится, тем в большей безопасности мы окажемся. Мой муж с каждым днем становится все беспокойнее, а когда Старк окажется возле него, он сделается только хуже. Подумать только, он все еще любит его сестрицу, эту маленькую мертвую шестнадцатилетнюю девчонку. Того и гляди бросит меня ради какой-нибудь новой Лианны.
