— С-спасибо, — прошептал Мика, крепко сжимая монеты в кулаке.
Что за богатство! Аж столько денег? Неужели удача повернулась к нему лицом?
Но Харон не убрал руку. Вместо этого он порылся в другом кармане и достал тонкую кожаную верёвочку с небольшим костяным амулетом. Резьба на нём была непривычной — какие-то древние руны, переплетённые в сложный узор красных линий.
— И это тоже возьми, — Харон накинул амулет Мике на шею, заправив его под рубашку.
Кость была прохладной и гладкой на ощупь. От неё исходило едва ощутимое тепло, словно внутри тлел крошечный уголёк.
— Послушай совета, — продолжил Ходок, наклонившись ближе. — Турнир начнётся через несколько дней. Когда начнутся бои — не высовывайся. Такие турниры всегда приносят реки крови. Особенно в конце дня, когда все нажираются и спорят о том, чей кандидат сильнее. До этого, в приюте, ты был в безопасности. А так… Лучше купи лекарство сестре и спрячьтесь.
— Что это за амулет? — нахмурился Мика.
Харон положил тяжёлую руку на плечо парня:
— С учётом того, что я видел в той пещере… лучше никогда не снимай. Мир меняется и не в лучшую сторону. Амулет поможет, когда придёт время. Не спрашивай как — просто верь.
— Спасибо, — искренне прошептал Мика, прижимая амулет к груди сквозь ткань.
— Не благодари, — отмахнулся Харон. — Просто выживи.
Ходок отступил на шаг назад, его фигура начала расплываться в ночной тьме.
— Будь осторожен, Мика. Мало хороших, добрых людей осталось. Останься собой.
И он исчез — просто бесшумно растворился.
Парнишка остался один в пустом переулке, сжимая в кармане спасительные монеты. Он несколько минут смотрел в темноту, пытаясь сообразить о чём Харон говорил. Но так ничего и не понял, а бо́льшую часть слов воспринял неоднозначно. Спятил он там, в этих глубинах, что ли?
Мика снова нахмурился, но тут из тьмы раздался знакомый, неприятный голос:
— Так-так-так… Вот так удача.
Из темноты медленно выступил Зверь. Главарь улыбался широкой, хищной улыбкой.
— Кого это мы тут встретили с полными карманами…
Глава 3
Мика замер.
Переулок был узким — идеальное место для засады.
— Интересный вечерок у тебя выдался, а? — Зверь шагнул вперёд, и тусклый свет из окна верхнего этажа выхватил его лицо.
Коренастый, широкоплечий, с этим уродливым шрамом через левую щёку. Говорили, что когда-то давно его полоснул собственный питомец.
— С самим Хароном пошептался, — продолжил бандит. — А теперь думаешь, что домой потопаешь? Как бы не та-а-а-ак, парень.
Мика медленно отступил на полшага. Спина коснулась влажной стены. Мозг лихорадочно просчитывал варианты, как делал это всегда — привычка, вбитая годами выживания.
Бежать? Бесполезно. Его звери догонят за несколько ударов сердца, повалят, вцепятся в горло.
Драться? Ещё глупее. У Мики не было оружия, не было силы, не было ничего, кроме рук, которые умели только резать и шить. А если Зверь их сломает? Как тогда вообще работать? Нет, нужно…
Договориться.
Единственный шанс.
— Я заплачу, — сказал Мика, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Срок ещё не вышел. Два дня есть, сам сказал.
— Срок? — Зверь хохотнул, смех был похож на лай. — Какой срок, парень? Я просто пожалел тебя с сестрой, а сейчас денег у тебя мно-о-о-ого.
Он сделал ещё шаг. Между ними осталось не больше двух метров.
— А значит — плати сейчас.
Протянул руку ладонью вверх. Жест был ленивым, почти дружеским. Так просят угощение. Но глаза над этой рукой не улыбались.
— Всё отдай. И разойдёмся. Красиво, мирно, без лишнего шума.
Всё?
Мика почувствовал, как внутри что-то сжалось в тугой, болезненный узел. Серебро в кармане — каждая монета — это его надежда! Сейчас денег хватало, чтобы выдохнуть хотя бы на пару недель. Уйма времени, чтобы заработать ещё, придумать что-нибудь.
А теперь что? Опять играть со смертью наперегонки?
На миг Мика представил, как его сестра умирает. Не мог выгнать эти образы из головы. Чёрная кровь будет расползаться по венам. Сначала шея, потом грудь, потом лицо. Боль станет невыносимой. Она будет кричать по ночам, а он будет сидеть рядом и держать её за руку, потому что больше ничего не сможет сделать.
А потом она перестанет кричать.
— Ходок тебя убьёт, — вырвалось у Мики. Голос дрогнул, и он возненавидел себя за эту слабость. — Он дал эти деньги. Узнает, что ты забрал их…
Зверь от души расхохотался.
— Ходок? — он вытер выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Парень, ты дурак или прикидываешься? Харон уже исчез. А когда появится в следующий раз — через пять лет? Десять?
Он развёл руками, словно извиняясь.
— Не дури, Мика.
Шаг ближе. Ещё один.
Теперь парнишка чувствовал его кислое дыхание.
— Давай сюда. По-хорошему.
Мика не двинулся.
Это было глупо. Он понимал, что глупо. Разум кричал: отдай, выживи, найдёшь другой способ. Но руки сами прижались к карманам, защищая звенящее там серебро, и он НИЧЕГО не мог с этим сделать.
Пальцы сомкнулись на монетах сквозь ткань — твёрдые, тёплые от тела кружочки.
Ника.
Её бледное лицо всплыло перед глазами. Улыбка, которую она всё ещё пыталась выдавить, когда он приходил домой.
Как дела, жабий мастер?
Она всегда верила, даже когда не за что было верить.
— Нет, — слово вылетело тихо, но твёрдо. Мика сам удивился, услышав его.
Зверь перестал улыбаться. Лицо изменилось — словно маску сняли. Под напускным добродушием обнажилась холодная, расчётливая жестокость человека, который привык получать своё.
— Нет?
Он произнёс это слово так, будто пробовал на вкус что-то незнакомое.
— Ты сказал мне «нет»?
Первый удар Мика даже не увидел.
Кулак врезался в живот — точно под рёбра, в солнечное сплетение. Воздух вышибло из лёгких одним рывком. Мика согнулся пополам, рот открылся в беззвучном крике, руки инстинктивно прижались к животу, но парень резко дёрнул свою сумку.
Лишь бы по Тине не попал!
Второй удар — в челюсть, снизу вверх. Голова мотнулась назад, затылок врезался в стену. Искры брызнули перед глазами, во рту стало солёно — он прикусил язык, и хлынула горячая кровь.
Мика упал на колени.
Камни мостовой впились в коленные чашечки. Но руки всё ещё прижимались к карманам. Даже сейчас, полуослепший от боли, он защищал деньги.
— Упрямый щенок, — процедил Зверь.
В голосе не было злости. Только холодное удивление.
Удар ногой в рёбра опрокинул Мику на спину. Боль прошила бок, но он успел перебросить сумку. Что-то хрустнуло, он не понял, что именно — может, ребро, может, просто хрящ.
Попытался свернуться, закрыться, защитить хотя бы голову. Но следующий пинок пришёлся в почку — и мир взорвался белой вспышкой.
Боль была такой, что он не смог даже закричать.
Просто лежал, разинув рот, и смотрел в тёмное небо между крышами.
Ещё удар. В бедро.
Ещё один. В плечо.
Зверь бил методично, без спешки. Не калечил насмерть, но и не щадил. Каждый удар был рассчитан — причинить боль, сломать сопротивление, показать, кто здесь хозяин.
Мика потерял счёт времени.
Потом избиение прекратилось.
Грубые руки рванули его за ворот, перевернули на спину. Ткань затрещала, но выдержала. Лицо Зверя нависло сверху.
— Сам виноват, — сказал он почти ласково. — Я по-хорошему хотел.
Пальцы полезли в карманы. Мика дёрнулся, попытался оттолкнуть руку, но тело не слушалось — мышцы отказывались подчиняться, каждое движение отзывалось вспышкой боли.
Серебро звякнуло, покидая карман.
Монета за монетой. Мика слышал, как они падают в ладонь Зверя — тихий перезвон, похоронный колокол по его надеждам.
— Неплохо, — хмыкнул бандит, пересчитывая добычу. Монеты поблёскивали в тусклом свете, переходя из руки в руку. — Ходок щедрый оказался. Теперь это моё.
Серебро исчезло в кармане Зверя.
Мика лежал на холодных камнях, глядя в никуда. Внутри было пусто — та особая пустота, которая приходит, когда надежда умирает. Он знал это чувство. Испытывал его в приюте, когда окончательно понял, что проживёт тут до восемнадцати. Испытывал год назад, когда болезнь Ники вернулась.
Но каждый раз находил силы подняться. А сейчас сможет?
Нет, слишком больно.
ДОСТАЛО!
— А это что?
Голос Зверя изменился, зазвучал с любопытством и жадным интересом.
Пальцы что-то нащупали. Кожаная верёвочка натянулась, впиваясь в шею.
Мика вздрогнул.
— Отдай, — прошептал он сквозь разбитые губы. Даже не знал, почему. Амулет был просто безделушкой — кость и верёвка, красивые руны. Но Харон смотрел так серьёзно, когда надевал его. «Поможет». — Это не… не ценное…
— Ага, конечно.
Зверь дёрнул шнурок.
Кожа обожгла шею. Верёвочка лопнула, и амулет оказался в руке бандита. Он поднёс костяную подвеску к глазам, разглядывая в тусклом свете.
— Интере-е-есно. Я видел, как он давал его тебе. Шептались вы там, загадочные такие. Думал — может, записка какая, послание. А тут вон что, побрякушка.
Он повертел амулет в пальцах. Красные руны тускло блеснули.
— Ценная вещица, небось. Ходок просто так ничего не дарит. Заберу на всякий случай. Вдруг продать получится, а не получится — самому сгодится. Талисман на удачу, ха!
Амулет исчез в кармане — туда же, где лежало украденное серебро.
Мика закрыл глаза.
Деньги. Амулет. Всё, что у него было этим вечером — всё забрали.
Попытался приподняться, но рёбра отозвались такой болью, что перед глазами потемнело. Он снова упал на камни, тяжело дыша. Во рту скопилась густая, солёная кровь. Сплюнул в сторону, красное пятно расплылось на сером булыжнике.
— И вот ещё что.
Зверь присел рядом на корточки. Движение было плавным, почти дружеским — так садятся, чтобы поговорить по душам. Лицо со шрамом оказалось совсем близко.
— За дерзость, — сказал он тихо и почти интимно. — За то, что заставил меня руки марать. За то, что посмел сказать «нет».
Пауза. Зверь наслаждался моментом, как гурман — редким блюдом.
Мразь.
— Долг твой теперь не двенадцать серебряков. Семнадцать. Понял? Было шесть с рыла, стало восемь с половиной. Накинул пятёрку сверху — за науку.
Семнадцать серебряных.
У Мики не было даже одного. И взять было неоткуда.
— Через два дня ты отдашь мне остаток, — продолжал Зверь, поднимаясь. Отряхнул колени, поправил куртку. — И попробуй только не принести. Сестрёнку твою я лично заберу, если что.
Он наклонился ещё раз, почти прикоснулся губами к уху Мики.
— Или с собой рядышком оставлю…
Развернулся и пошёл прочь.
Шаги гулко отдавались от стен — размеренные такие, неторопливые. Шаги человека, который получил всё.
Мика остался один.
Он лежал на холодных камнях переулка, смотрел в небо и тихонько плакал. Вот бы кто-то пришёл к этому Зверю и просто уничтожил его. Ну почему он такой СЛАБЫЙ!
ПОЧЕМУ?!
Где-то справа капала вода, слева шуршали крысы, копошась в куче мусора. Обычные звуки трущоб — фон, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать.
Рёбра горели огнём при каждом вдохе. Лицо распухало, левый глаз уже почти не открывался. Во рту стоял привкус крови и поражения — тяжёлый, как будто наглотался ржавчины.
Сколько он так пролежал?
Минуту. Может, десять. Или час? Время потеряло значение.
В голове была та звенящая пустота, которая приходит после катастрофы — когда случилось самое страшное, и думать больше не о чем.
Ника.
Мысль пришла откуда-то издалека, пробилась сквозь туман боли.
Она же ждёт! Ника больна. Ника умрёт без лекарства.
Он должен вернуться.
Мика попытался встать и тут же рухнул обратно. Ноги не держали, колени подгибались, мышцы отказывались работать. Тело было одной сплошной раной.
Тогда он пополз.
Просто не смог встать. Потому перевернулся на живот, упёрся локтями в камни и потянул себя вперёд. Сантиметр. Ещё один. Острые края булыжников впивались в кожу сквозь тонкую рубашку, каждое движение отзывалось вспышкой боли в избитых рёбрах.
Но он полз. А спустя пару минут всё же смог подняться на ноги.
Выбрался из переулка. Свернул направо — знакомая улица, он ходил здесь тысячу раз. Мимо покосившегося сарая, мимо колодца с треснувшим ведром, мимо дома вдовы Марты, которая иногда давала ему чёрствый хлеб.
Люди обходили его стороной.
В трущобах не принято задавать вопросы. Шатается человек в крови — его дело. Может, заслужил. Может, не повезло. Каждый сам за себя, и кто сунется помогать — тот следующий.
Мика не винил их. Он бы тоже прошёл мимо.
Дверь в их дом показалась через целую вечность. Последние метры преодолел, цепляясь за стену.
Лестница далась тяжелее всего.
Ступени скрипели под руками, перила шатались. Он поднимался, оставляя на дереве тёмные мазки крови. Каждый этаж — передышка, минута, чтобы отдышаться и собраться с силами.
Второй, и, наконец, Третий. Последний.
Дверь в их каморку была приоткрыта. Сквозь щель пробивался слабый свет — огарок свечи, который он оставил для Ники.
Мика ввалился внутрь.
Привалился к косяку, хватая ртом воздух. Перед глазами плыло, комната качалась, как палуба корабля в шторм.
Ника спала.
Она лежала на узкой кровати у стены, укрытая тонким одеялом. Да, оно было ветхим, в нескольких местах просвечивало насквозь, но Ника кутала в него ноги и говорила, что теплее одеяла на свете нет. Она просто делала так, чтобы брат не заботился ещё и об этом пустяке.
Лицо её было бледным — тем особенным оттенком, который дают болезнь и недосып. Волосы разметались по подушке, грудь поднималась и опускалась в ровном ритме — лекарство ещё действовало.
Чёрные вены на шее почти не проступали, но Мика видел их. Тонкие линии под кожей, едва заметные в свете свечи. Паутина, которая опять вернулась и медленно расползалась.
Сегодня — шея. Завтра — ключицы. Через неделю — грудь.
Он знал, как это выглядит в конце.
Мика сполз по стене на пол.
Прижал руку к рёбрам — боль была почти утешительной. Напоминала, что он ещё жив. Что ещё может что-то сделать.
Но что?
Денег нет. Долг вырос с двенадцати до семнадцати — сумма, которую он не заработает и за месяц. Через два дня Зверь придёт снова. Придёт за сестрой.
А лекарство…
Мика закрыл глаза.
Подвёл.
Снова подвёл.
Как тогда, в приюте, когда старшие мальчишки избивали его друга, а он прятался за углом — маленький, трусливый, бесполезный. Как год назад, когда их выгнали на улицу, и он не смог найти нормальную работу. Тот самый год, когда болезнь вернулась с новой силой, а он не нашёл денег вовремя.
Как сегодня.
Всегда одно и то же. Он старался, работал, цеплялся за любую возможность — и каждый раз что-то шло не так. Судьба забирала всё, что он добывал. Оставляла его с пустыми руками, разбитым лицом и отчаянием в груди.
Ника тихо вздохнула во сне.
Её пальцы дёрнулись, сжались в кулачок, потом расслабились. Губы шевельнулись — она что-то неразборчиво бормотала. Так по-детски.
Мика смотрел на сестру.
Единственный человек в мире, ради которого стоило жить. Единственная причина вставать по утрам, работать до кровавых мозолей, терпеть унижения и побои. Без неё — зачем всё это?
Он должен её защитить.
Должен найти деньги, купить лекарство, вылечить. Увезти отсюда — из этих проклятых трущоб, подальше от Зверя и его банды, куда-нибудь, где светит солнце и не пахнет гнилью.
Вместо этого он сидел на полу в темноте, избитый, ограбленный, беспомощный.
Нужно что-то придумать. Но мысли путались, расплывались. Боль пульсировала в висках, в рёбрах, в каждой клеточке тела.
Украсть? Он не вор, не умеет. Попросить в долг? Не у кого. Убить Зверя? Смешно даже думать.
Нужно… А что нужно?
Ника снова вздохнула.
Свеча догорала, тени ползли по стенам. Где-то за окном кричала ночная птица.
Мика не знал, сколько им осталось.
Но точно знал одно — он не сдастся, потому что выход уже есть.
Он найдёт того торговца со странным зверьком. Как же его звали?
Точно! Фукис.
А на утро его встретила боль.
Мика очнулся на жёстком полу, свернувшись калачиком возле стены.
Спал он урывками, просыпаясь каждый раз, когда случайно поворачивался на повреждённый бок. Левый глаз распух окончательно, превратившись в болезненную щель, сквозь которую мир казался размытым и тусклым.
Плечо горело.
Когда он попытался приподняться на локте, весь торс взорвался болью — мышцы заскрипели, суставы застонали в знак протеста.
Сквозь единственное окно пробивались первые лучи солнца, превращая пыльный воздух в светящуюся завесу. Мика проследил взглядом, как эти пыльные вихри поднимаются от его движений, закручиваются и медленно оседают на потёртые половицы.
Где-то за тонкими стенами их дома просыпался квартал. Скрипели соседские двери, хлопали ставни, раздавались приглушённые голоса. Кто-то ругался, кто-то кашлял. Привычная симфония трущоб.
Сегодня она резала слух.
Ника ворочалась на кровати. Даже сквозь дрёму он слышал, как она сглатывает, словно во рту пересохло до боли. Тонкое одеяло сбилось, обнажив худенькие плечи и шею.
Мика заставил себя подползти к ней, игнорируя протесты разбитого тела. Каждое движение давалось как подъём на гору.
То, что он увидел, заставило его замереть.
Чёрные вены на шее Ники вернулись и стали заметнее.
Проклятье.
— Мик? — слабо открыла глаза сестра, медленно поворачивая голову в его сторону. Движение далось ей с видимым трудом. — Господи, что с твоим лицом?
Голос звучал хрипло, будто она всю ночь кричала.
— Поскользнулся в переулке, — солгал он, медленно поднимаясь и хватаясь за стену. — Темно было, не заметил лужи.
Парнишка знал, что сестра легко заметит ложь. Но ещё он знал, что она промолчит.
Ника прищурилась, изучая его лицо тем пристальным взглядом, который она унаследовала ещё из детства в приюте. Даже больная, она всегда чувствовала ложь.
Мика видел, как в её глазах борются знание и желание поверить. Видел, как она взвешивает — стоит ли выяснять правду.
— Принеси воды, пожалуйста, — попросила она тихо, голос дрожал от слабости. — Во рту пересохло. Такое ощущение, будто песку наелась.
Мика кивнул и направился к ведру в углу и налил воды в единственную чистую кружку. Руки дрожали, и несколько капель упало на пол.
Вернувшись к сестре, он помог ей приподняться. Ника была пугающе лёгкой, словно болезнь высасывала из неё не только жизнь, но и саму плоть.
Она пила мелкими глотками, морщась от каждого движения горла. Мика придержал её ладони своими, чувствуя, как её кожа горит лихорадкой.
