Елизавета Дворецкая
Змиева погибель. Книга 2. Утаенный меч
Се есть, брате, пронырство лукаваго змия...1
Часть первая. Огненному змею поклонюсь…
Глава 1
Едва рассвело, как небо над селом Милово покрыли дымы над каждой кровлей – пришел Покров2, время затапливать печи. Дома были Агнея с детьми, но и Ермолай ожидался сегодня к обеду: в этот день, затворяющий лето и начинающий холодную половину года, он возвращался с заимки, чтобы провести зиму с семьей.
Агнея встала, как обычно, первой и с приговором затопила печь. Елеса, спавшая на печи, в полусне ощущала, как жесткая лежанка под ней постепенно нагревается; в избе запахло горящим деревом, и после долгого лета, постепенно стынущей осени этот запах нес ощущение уюта. Лета с его ветром и волей больше не хотелось; хотелось тишины, тепла, уютного запаха дыма… Вот бы так и лежать всю зиму…
Затопив печь, Агнея сбегала в погреб, принесла несколько яиц и замешала тесто для блинов: тоже обычай этого дня, мол, «запекать углы», чтобы не мокло и не дуло.
– Лесуня, вставай! Скоро зазвонят, позади всех останешься!
Елеса соскользнула с печки, потянулась в тепле от устья. Оделась и стала расчесывать волосы. Агнея косилась на нее от печи: в темно-русых волосах дочери с каждым движением гребня сгущалась тьма, казалось, вот-вот она потечет с них на пол, как темная вода.
– Ильяшка, и ты вставай! – позвала Елеса брата. – Весь свой праздник проспишь, лавочный ездок.
В ответ с лавки послышалось довольное хмыканье. Вчера Ильян в последний раз привел домой сельское стадо, отныне тому стоять в стойлах до Егория Вешнего, до новой травы. Труды пастуха закончились, теперь он мог спать хоть всю зиму, чем был очень доволен.
Одевшись, Елеса вышла во двор. Агнея как раз показалась из хлева с ведром надоенного молока.
– Ахти мнеченько, ты глянь на него! Вот нарядился!
Посреди двора сидел заяц, белый как снег. При виде женщин он совершил прыжок вверх и перекувырнулся через голову. Даже окажись здесь кто-то из плечеевцев, видевших княжескую свадьбу, не узнал бы того беса величиной с барана, что требовал себе невесту и отважно дрался с боярином Ратимиром и княжичем Всеволодом. Теперь он был не больше обычного зайца и ничем от обычных не отличался – пока молчал. Глядя на его забавные прыжки и ужимки, Агнея охнула, Елеса засмеялась.
– Увидит кто белого зайца – скажут, к скорой зиме.
– Блинка бы мне… блиночка… блинчика… – взывал заяц между кувырками. – Горяченького!
– Поди да возьми. – Елеса показала на избу. – По углам для вашей братии разложили.
– В избу нельзя мне, там свой хозяин. Как наподдаст! – Заяц прыгнул и нанес удар задней лапой в воздух.
Уж конечно, домовой хозяин не захочет делиться своим угощением с каким-то пришлым мертвецом.
– Будет тебе блинок, обожди.
Агнея с Елесой прошли в хлев и там раздали скотине по горсти овса из последнего необмолоченного снопа, чтобы зимой не голодала и не болела. Когда вышли, по селу разнесся первый железный удар – отец Евангел звонил к литургии.
– Быстрее! – Заяц взвился в воздух выше столбов крыльца, опустился на землю и заплясал. – Бежим, бежим!
– Держи! – Лохматый после сна Ильян с крыльца протянул Елесе тонкую желтую свечку.
Елеса выхватила ее из руки брата и бросилась к воротам. Заяц скакнул впереди нее и растворил калитку. Елеса выбежала на улицу; мимо нее пронеслась Асюха по прозвищу Тучка, дочка Дементия Тучи, тоже со свечой в руке.
– Беги, беги! – вопил заяц.
– Тише ты! – шикнула на него Агнея.
Она все боялась, люди услышат. Елеса молча пустилась догонять Асюху. От ворот деда Прокопа послышался женский вопль, и вслед за ними пустились Прокоповы внучки, Данка и Докуля.
По всей улице неслись от дворов к храму нарядные девки, собственные косы за ними едва поспевали, развевались на ветру длинные концы ярких тесемок. Каждая девка держала в руке свечу. Такие забеги случались на Покров каждый год, и народ стоял вдоль улицы, наблюдая за состязанием, подбадривая родню.
– Давай, давай! – вопил заяц, прыжками мчась возле Елесы, то опережая ее, то возвращаясь, то описывая круги, будто взбесившийся снеговой ком.
Кроме Елесы, его никто не видел, но голос, как она подозревала, люди слышали. К счастью, никому не приходило в голову, что это кричит дух потревоженного мертвеца, которого Елеса прикормила и держит при себе в облике зайца. Много дней ушло на то, чтобы подчинить Балабола, но теперь он не докучал ей ночным нытьем и не пытался заманить в могилу. По ночам пропадал, а вернувшись на заре, жаловался, мол, никак у него не выходит пробраться к той невесте, у которой его кольцо. Напитавшись горячим паром, он освоился в мире живых и мог сохранять зримый облик даже днем. Правда, лишь заячий.
– Беги, беги! – вопил он дурным голосом, как будто от этого зависела жизнь. – Быстро, быстро!
Смеющиеся селяне у ворот и на улице, сами бегущие девки порой оглядывались в удивлении, не понимая, кто здесь так вопит. Но Елеса не оглядывалась: она вырвалась вперед, и ей осталось обойти только Марулю, дочь отца Евангела. Та жила возле самой церкви и, конечно, добиралась бы раньше всех, но по уговору пускалась бежать только тогда, когда первая из соперниц поравняется с дьяконовым двором. Однако ей давало преимущество то, что она поджидала, пока остальные бежали. Вступив в состязание со свежими силами, она обошла Елесу.
Вот уже совсем рядом высокое церковное крыльцо. Колокольный звон изнутри все чаще и громче: бам-бам-бам, подгоняет девок. Елеса мчалась, будто у нее четыре ноги, а не две, и нагоняла Марулю. Слыша ее за спиной, та поднажала, протянула руку, чтобы ухватиться за столб крыльца – тогда соперница уже не имеет права оттеснить ее на лестнице, – и вдруг с визгом покатилась кубарем.
Только Елеса видела, как под ноги Маруле метнулся белый ком. Перепрыгнув через соперницу, Елеса ухватилась за столб крыльца, вспрыгнула на ступени и понеслась вверх. Ноги ее простучали по деревянным ступням. Маруля со стонами пыталась подняться, а мимо нее уже бежали Асюха, Докуля, Милуша и Настюра. Но теперь они спешили только ради азарта: на лестнице Елесу было уже не обогнать.
Вскочив в притвор, где отец Евангел звонил в колокола на продольно протянутых жердях, Елеса сбавила шаг и в сам храм вступила уже медленно и чинно. Подошла к иконе Богоматери под вышитым рушником, натянутым в виде шатра, зажгла свою свечу, поставила в канун3.
– Матушка Покров-Богородица, покрой землю снежком, а меня, молоду, женишком.
Позади нее уже теснились другие девки, приглаживали растрепавшиеся в беге волосы и платье, зажигали свечи от ее свечи, тоже ставили. Десять голосов бормотали вразнобой:
– Матушка Покров, покрой траву листом, воду ледком, землю снежком, а меня, молоду, брачным венцом…
Чья свеча первая – та первой выйдет замуж. Девки косились на Елесу в некотором удивлении: она и раньше, как все, участвовала в этом состязании, но не слишком старалась, явно не торопясь «на чужую сторону». Хотя все знали, что бегает она быстро, что твой заяц!
– Какой-то бес мне под ногу попался! – бурчала позади всех обиженная Маруля. – Я б ее обошла, ей-богу, уже на крыльце была, а вдруг меня как толкнет что-то мягкое!
– Вот тебя мягкое и толкнет! – фыркнула Елеса, отходя от кануна.
Девки вокруг стали давиться от смеха, прикрывая рты, чтобы не разбранил отец Евангел.
Колокольный звон стих, церковь стала наполняться народом.
– Чтой-то ты так разбежалась ныне, подруга? – шепнула Елесе на ухо Асюха. – Или наскучило в девках сидеть? Или глаз положила на кого?
– Присмотрела себе ясна сокола, ага, – уверенно ответила Елеса. – Царевича-королевича.
Асюха тихонько хмыкнула, ей не поверив: какие царевичи в Милове? Самый красивый здешний парень – Елесе родной брат.
А Елеса нашла глазами на иконостасе святых князей Бориса и Глеба и улыбнулась им. Перед глазами ее стояло не иконописное, а живое лицо – крупные правильные черты, темные брови, кольца русых волос на высоком лбу, юношеский задор и княжеская гордость. Он, живой князь, младший из двух братьев, был далеко и даже не знал о ее существовании, но, выиграв забег со свечой, она чувствовала себя ближе к нему – как будто первый важный шаг уже сделан.
Когда вернулись из церкви домой, на крыльце уже сидел Ермолай, почесывая довольного пса. Он никогда не бранил пса и не бил, но на него Волчок не смел скакать, как на Агнею, и смирно прижимал уши, раболепно вилял хвостом. Елеса радостно бросилась на шею вставшему отцу: давно не виделись.
Но во дворе они уже были не одни: после службы со всего Милова потянулись гости. Сегодня был пастуший праздник, а значит, разгильдяй Ильян оказался чуть ли не первым человеком на селе. Все хозяева и хозяйки, чью скотину он берег с самой весны, несли ему дары: тканину на рубахи, лукошки яиц, сало, сыр, всевозможные пироги. Дементий Туча, его крестный, принес копченый свиной бок, дед Кондрат – первую корчагу праздничного «покровского пива». Агнея растворила двери, повела всех в дом, расставила подношения на столе. Появились еще корчаги, и загудела покровская братчина – общинное приветствие скорой зиме, праздник полного окончания летних трудов.
Гуляли дотемна. Пели песни, плясали в избе, а кому было тесно – во дворе, пока не начало темнеть. Тогда уж бабы повели своих мужиков по домам, в оконцах впервые после лета засветились огоньки лучин: с этого дня уже не спят после темноты, начинаются домашние зимние работы. В избе остался порядочный разгром – утварь сдвинута с места, везде грязная посуда, горшки, миски, блюда, корытца и кринки, на полу лужи пива, под столом кости и скорлупа от печеных яиц. Агнея с Елесой принялись прибираться: подмести, посуду составить в угол и завтра утром перемыть.
В это время вошел Ермолай: он ходил провожать старейшин, Дементия, Радилу и Прокопа, и постоял на крыльце, глядя на первые звезды. В открытую дверь влетел порыв свежего ветра – по-осеннему духовитого, пахнущего палым листом и стынущей землей. Ветер этот чуть шевелит саму душу, пробует, нельзя ли приоткрыть в ней оконце на темный свет: недаром в эту пору покойные деды наведываются к живым внукам и для них накрывают стол.
– Выйди-ка, сынок! – позвал Ермолай Ильяна: тот развалился на лавке с видом полного утомления от гулянки.
– Что там еще? – простонал Ильян. – Кому еще меня мало? Все, отработался я. До Егория Вешнего не встану, хоть поленом бей.
– Иди-иди, – сказал Ермолай спокойным, ровным тоном, но который сам, как невидимая рука, поднимал за шиворот и толкал вперед.
Ильян вышел, и Елеса вышла вместе с ним: она собрала уцелевшие приношения, по большей части яйца, сало и пироги, чтобы вынести в погреб.
И остановилась на крыльце, едва не уткнувшись в широкую спину брата. Перед крыльцом стояли, выстроившись в ряд, три незнакомых парня. Одинаковые ростом, похожие лицами, они различались цветом рубах: на одном белая, на другом серая, на третьем синяя, а поверх них – одинаковые серые свиты.
– Арахиль-трава, чертовой бабке в дышло! – протянул Ильян при виде их, не насмешливо, а очень серьезно.
Весь он подобрался, стряхнул лень и небрежность, расправил плечи и стал выше ростом. Елеса опустила на крыльцо корзину и спряталась за столб.
– И тебе не хворать! – ответили хором три одинаковых голоса.
Негромкие, эти голоса, однако, могли свалить с ног: от них по двору рванул порыв многих струй ветра, одна холоднее другой. Облик пришельцев заколебался, как отражение в воде, пошел рябью, и непонятно стало, велики они и малы, близко или далеко.
– Кто вы такие, молодцы?
– Мы братья родные, из двенадцати братьев старшие. Я – Северьян! – сказал тот, что стоял в середине и был в синей рубахе.
– Я – Андреян.
– Я – Димитриян.
– И чего вам надобно?
– Хотим тебе весть передать.
– Наказ нам такой дан.
– Наговорен на дым-дымок, чад-чадок, ветер-ветерок.
– И что за наказ?
– Жена молодая князя Романа нынче раньше всех в Плечееве вставала.
– Белое лицо умывала, долги косы заплетала.
– Печь топила, сильные речи говорила.
– Какие речи?
– Не летай ты, огненный змий, на синие озера, на сырые дубравы, на зеленые мхи, на пеньё и коренье.
– А полети ты, огненный змий, в высокий терем, в нову горницу, на постель пуховую.
– Разожги ты, огненный змий, сердце мужа моего, Романа Глебовича, чтобы он по мне сохнул и чахнул, тосковал и горевал, чтобы брала тоска его ночью при месяце, днем при солнце, чтобы не мог он без меня, рабы Божией Апраксиньи, ни есть, ни пить, ни спать.
Братья говорили по очереди, и голос каждого растекался по двору сотней ветровых струй, свистящих и ревущих. Сам воздух пришел в непрестанное колебание, как растревоженная вода. Елеса прижалась к столбу, обхватив его руками, и зажмурилась; ей казалось, она в сердце темной тучи, а вокруг нее дышит и говорит сама буря. Такой шум не дал бы услышать обычные голоса, но эти сами собой врывались в уши.
– Спасибо вам, братья-ветры! – произнес рядом с ней голос, вроде бы знакомый, но уже изменившийся. – Летите, куда вам надобно.
И все трое разом исчезли – только мелькнули над землей три вихря, белый, серый и синий; от мощного порыва воздуха качнулась изба, полетел сор с крыши.
Елеса еще постояла, слушая тишину: после рева ветров поднебесных обычный ветерок был почти неслышим. Потом решилась открыть глаза, отцепить руку от столба и убрать с лица растрепанные волосы. Ильян стоял напротив нее, у другого столба. Скрестив руки на груди, он не двигался, но менялся на глазах. Волосы его стали стремительно расти и наливаться пламенным светом, достали сперва до груди, потом до пояса, потом до колен. Пряди шевелились, как живые, извивались, мерцали. Черты лица Ильяна тоже изменились, не потеряв в красоте, заострились, в них проглянуло нечто хищное и притом обольстительное. Им можно было бы залюбоваться, но два пылающих угля на месте глаз внушали жуть даже Елесе.
Елеса закрыла лицо руками: ей уже случалось видеть эти перемены, но зрелище подавляло. Она была прирожденной ведьмой, но Ильян, хоть звался ее братом, сыном Агнеи и Ермолая, не состоял в кровном родстве ни с кем из них. Он был настоящим бесом. Жители Милова, браня его за лень и распутство, не знали, как близки бывают к истине.
– Позвала все-таки… – медленно выдохнул Ильян.
Голос его тоже изменился, стал ниже и гуще. В прохладном воздухе осеннего вечера от его дыхания веяло жаром, перед лицом замелькали искры.
– Княгиня… Романова? – прошептала Елеса.
– Да. Кончились иные средства. – Ильян усмехнулся, выпустив новое облако искр.
– Она же не виновата! – горестно шепнула Елеса. – Ее бабка княжья, бесовка старая, испортила. Подложила ей в постель косточку с кольцом с мертвой руки, вот она с первой ночи своему мужу стала покойницей казаться. А этот обалдуй ушастый все трется вокруг меня, невесту свою требует…
– Невеста! – Из-под крыльца высунулся белый заяц, с приходом темноты заметно подросший и ставший величиной с Волчка. – Это ж моя невеста! Не тронь ее, чудище! Она моя! У нее мое колечко!
– Нишкни! – со смехом выдохнул Ильян низким голосом. – Женишок, битый горшок.
И продолжил выдох: вниз с крыльца полился плотный поток пылающих искр. Балабол взвизгнул и скрылся, а Ильян засмеялся, и каждый толчок воздуха из его груди рождал новый поток пламени. Как недавно Елесе было холодно от песни ветров, теперь ей стало жарко, как возле устья пылающей печи.
– Н-не ходи! – выдавила она и протянула руку, не решаясь, однако, прикоснуться к тому, кто считался ее братом. – Погубишь… ее. Не будет ей счастья. Она не виновата ни в чем. Злоба людская ей жизнь… изломала. Ты хоть не губи.
– Хотел бы я тебя послушать, зайчик, но не могу, – таким же низким голосом ответил Ильян, и в нем правда слышалось сожаление. – Нянька с межи того света ей сильное слово передала, да самого главного не сказала. Почему сильное слово то опаснее огня. Если на дым говорить и призывать, слышит или муж… или змий. Услышал я. И теперь… не могу не прийти.
Ильян не имел свободной воли – откликаться на зов или нет: она есть только у человека, а человеком он не был. Он был только сущностью, легко меняющей оболочки, но отказаться от себя не мог, как вода не может не течь под уклон. На глазах у замершей Елесы Ильян снова стал меняться. Он медленно опустил руки, и под ними распростерлось живое пламя, образуя крылья. Все тело его налилось пламенным светом, и в этом пламени безболезненно, как тень, истаяла его человеческая оболочка. Пламень распался на множество огненных искр, облако воспарило над крыльцом, вытянулось, свернулось кольцом, стало виться по спирали, быстро поднимаясь. Взлетело над крышей избы, над двором, над селом. Живая молния в темном небе описала несколько кругов и стрелой прянула вдаль, на запад.
Елеса зажмурилась, потерла глаза. Подняла веки – на крыльце тлели искры, и она затерла их подошвой.
– Избу-то не подпали, идолище! – запоздало долетел из оконца горестный крик Агнеи.
Поздно – стремительно извиваясь в темном небе, огненный змий скрылся вдали.
Глава 2
В детстве Елеса не знала, кто живет с ней бок о бок. У нее имелся брат, на несколько лет старше, на сколько – она не задумывалась, да и зачем? Сколько она себя помнила, Ильян всегда был рослым, худощавым, всегда волосы падали ему на глаза, но при виде девки или молодой бабы на губах его проступала приглашающая улыбка. Всегда он был ленив, ни к какой работе не способен: наряди его косить, заснет в траве, отправь полоть – заснет в борозде, вот и вся разница. Правда, он не отказывался ходить с девками за грибами или ягодами: сам ничего не искал, но при входе в лес издавал пронзительный полусвист-полушип, так что спутницы его заранее закрывали уши, зато ни единый гад, ни большой, ни малый, им не попадался, где бы ни ходили.
Отправленный в пастухи, Ильян целыми днями дремал в теньке, однако скотий бог его хранил. Скотина у него почти не пропадала – не больше одной коровы в год, а это уж законная доля Лешего Хозяина, тут и владельцы не роптали, хоть и горевали. Коровы не болели, хорошо доились, приносили много телят. Девки к нему бегали часто, но ни одна не понесла, оттого и матери бранились, но дальше того не шло. Агнея неустанно ругала Ильяна, но ни разу не пыталась его бить; Ермолай умел с ним управиться, но перед его строгим взором у кого угодно душа в пятки уйдет. В баню Ильян всегда ходил один, и валило оттуда столько пара, что крышу чуть не срывало.
Однажды Елеса – было ей лет десять или чуть больше, – принеся брату на луг обед от матери, собирала землянику, потом расшалилась, перекувырнулась и сделалась зайцем, стала скакать вокруг лежащего Ильяна, дразнить и не давать покоя. Сначала он терпел, потом вдруг выбросил руку – стремительно, как нападающая змея, – и схватил ее за уши. Поднял верещащего, бьющего лапами зайца и медленно дохнул.
Елесу обдало жаром: рой огненных искр вылетел у Ильяна изо рта. Он повернул ее, и она увидела его – голова одета пламенем, глаза как два угля. От потрясения и ужаса она окоченела; ей уже случалось видеть, как отец обращается в волка, иные дива творились у нее на глазах, но это было не чета прежним. Тем более что от Ильяна, вслед за матерью привыкнув считать его бесполезным, она ничего подобного не ожидала. Повиснув, как шкурка, Елеса и дышать перестала. Ильян опустил ее на траву, она отползла от него подальше и только тогда приняла человеческий облик. Протерла глаза – это был все тот же Ильян, все так же он лежал на траве в тени лещины. И без единого слова пустилась бежать, забыв лукошко и кринку из-под кваса.
– Хвост прибери, забыла! – крикнул Ильян ей вслед, но она не обернулась.
Прибежав домой, Елеса с круглыми глазами предстала перед матерью.
– Ильяшка! – От возбуждения она не стояла на месте и приплясывала. – Огнем дышит! Глаза как угли! Как это он делает?
Изложить яснее она не смогла бы, но Агнея, вглядевшись в потрясенное лицо дочери, сама догадалась, что та видела.
– Ну что ж, надо и тебе знать. – Агнея вздохнула. – Ильяшка-то у нас… бес истинный. Огненный змий. Замечала, что как гроза на наши нивы идет, его никогда дома нет? Расправляет он крылья, летает в поднебесье, тучи от села отводит.
– Но это же отец делает! – вскричала Елеса, как и все село, убежденная, что Ермолаю дана власть повелевать грозовыми тучами.
– Это мы для людей говорим, чтобы уважали. А отец то дело делает, что Ильяшку заставляет. Никому иному он не покорился бы. Есть у нас Ильяшка – в нем наша сила тучи водить.
Елеса думала долго – трудно было поверить, что силой управлять тучами владеет не отец, которого она привыкла считать могущественным, как сам Громовой Илья, а лентяй Ильяшка. И это ему они обязаны тем, что в жатвенную пору, чуть посвежеет и окрепнет ветер, со всех дворов тянутся к Агнее с мелкими подношениями: то яички, то маслица, – чтобы Ермолай позаботился, отогнал град и молнии от миловских нив.
– Но как это – он бес? Он же человек?
– Нет. От человека в нем видимость одна. – Агнея опять вздохнула. – Души в нем нет. Мы им владеем, нас он слушается. А другого кого и погубить может.
– Но вы с отцом – люди. Как у вас мог бес народиться?
Агнея открыла было рот, опять закрыла, вздохнула. Помолчала. Могла бы сказать, что Ермолай – не очень-то человек, но не решилась обрушить на юную дочь, привязанную к отцу, столько жутких новостей сразу.
– Не народился он у нас, – сказала она наконец. – В тот год, как мы повенчались, приходит однажды Ермолай из лесу, приносит сук ивовый и говорит: гляди, Агнеша, какой у меня для тебя подарочек! Я говорю: что за подарочек? Сук он и есть сук. А он мне: сук не простой, на нем змея щенилась! Сам видел, потом отломил. Тут я и смекнула. И он говорит: хочешь, будет у нас свой огненный змий, от наших нив тучи отгонять, к другим уводить. Я побоялась было… Все-таки силища какая – огненный змий. Это ведь… что хочешь можно сделать. Да как бы дом не спалил. Припрятала тот сук и едва не забыла. А потом подходит Илья4, навалилась гроза. Нам жать идти – а тучу несет. Сейчас побьет все поля, голодными останемся. Все бабы на улицу печные заслонки мечут, кто кочергу, кто молоком плещет. Дементий Туча в тучу из лука бьет, да не достает. А гроза все ближе. Уж полнеба покрыла, будто черная занавесь, и видно, как дождь стеной хлещет и молнии вниз бьют. Я и вспомнила про тот сук. Вытащила его, ну, господи помилуй, – печь растопила да и бросила его. Вспыхнул… – Агнея прикрыла глаза. – Потом как загудит в печи, как заревет, как завоет! Веришь – под стол спряталась, как дитя. А тут он и вылетел. Огненный шар, вот, с тот горшок величиной. Вертится посреди избы, воет, искры летят. Все, думаю, господи прости, сейчас спалит избу, и меня с ней вместе. А тут он и вылетел в оконце. Я искры затоптала – уже затлело в щелях-то, водой пол полила, на двор бежать. Вижу – вьется в вышине, то в шар свернется, то вытянется. Потом пыхнул, во все стороны огнем плюнуло, а он и летит – змий как есть, весь из огня, на крылья пламенных. Я ему кричу: ты еси огненный змий, не пали наши нивы, не жги жито, а пали тучу громовую, неси ее на темные леса, на синие озера, на сырые мхи. Он и полетел…
Новорожденный змий сумел оттеснить тучи от полей, прошел дождь, но хлеб не пострадал. Агнея рассказала, как вдвоем с Ермолаем они потом до полуночи искали огненного змия и наконец нашли его, уже в темноте, по свечению в кустах у края поля: он лежал там, совершенно обессиленный первой в жизни битвой, и издавал плач, похожий на щенячий скулеж. Теперь это было существо, похожее на человеческого младенца, но ниже пояса у него был хвост в золотой чешуе. В таком виде Агнея принесла его домой, искупала в молоке и убежала с ним вместе к Ермолаю на заимку. Вернулась месяца через три, сказала, что там родила. Бабы пошуршали: не примечали, чтобы Агнея тяжелая ходила, да может, в страду не до того было, а она глаза отвела. К тому времени мальчик уже не отличался от обычного младенца, и только ночью, во сне, начинал светиться и выпускать хвост. Рос он быстро, в десять лет смотрелся на все пятнадцать, – оттого Елесе и казалось с детства, что брат всегда был почти взрослым. По мере роста Ермолай учил его владеть своей природой – «как его самого учили», обмолвилась Агнея. В хозяйстве пользы от него не было, но Ермолай выпускал его в небо, когда полям грозил урон от непогоды, а заслуги эти приписывал себе. Оттого Ермолая уважали сильнее, а на Ильяна никто не обращал внимания. Одно плохо: уж очень он вырос красивым собой, девки покоя не давали.
Не сразу Елеса примирилась с этим открытием. У всех толковых волхвов имеются в подчинении бесы-помощники, но чтобы у одного из них такой бес, да еще столь крупный и могущественный, жил в облике сына – и не слыхано. После этого Елеса стала еще больше уважать отца. Ильяна она в первое время после открытия побаивалась и сторонилась, потом привыкла.
Имелась у природы Ильяна еще одна сторона, над которой он также был не властен. Иногда ветер доносил до него зов чьего-то тоскующего сердца.
«Туча, когда не может снести дождя, зовет его, – объяснил как-то Елесе отец. – И душа бабья, когда не может снести своей любви горькой, зовет его. Он и дождь прольет, и душу успокоит».
«Но ведь говорят, та баба или девка, к которой змий летает, на свете не заживется, – с испугом сказала Елеса. – Он душу из нее выпьет».
«Бывает и так. Если у кого души иной не осталось, кроме любви, то и осушит до дна».
«Откуда же такая любовь? – Елеса всплеснула руками. – Кто же ее посылает?»
Ермолай слегка развел руками поднял глаза к небу, где как раз собирались серые тучи, небесные волки с огнем в пасти.
Кого он там высматривает, подумала Елеса. Огненного змия? Или бога? Но тогда она уже знала достаточно много, чтобы понимать: есть вещи, человеческому разуму неподвластные, и надо просто с этим жить.
***
Среди ночи Апракса проснулась от какого-то очень приятного ощущения. Оно властно вытянуло ее из вязкого сна про земляную могилу под травяной кровлей, но не сразу она поняла, что же это такое. Вроде бы она уже не спит, но приятные ощущения продолжаются. Постепенно, все яснее себя осознавая, она поняла – кто-то лежит в постели у нее за спиной и обнимает ее сзади.
Вздрогнула от испуга. Тут вздрогнешь, когда среди ночи рядом обнаружится невесть кто! Апракса дернулась, хотела повернуться, быстро решая, – закричать или нет? В передней горнице спят Вариса и Евланья с ее челядинкой Дукашкой, если она закричит, они услышат, а их крики услышат отроки внизу. Но если это все же сон – напрасно шум поднимет на весь терем.
– Тише, родная моя! – шепнул ей в ухо мягкий голос, и она ощутила на коже тепло чужого дыхания, и кто-то погладил ее по плечу. – Не бойся. Это я.
Апраксу еще раз пробила дрожь, но теперь от потрясения. Она узнала голос, но не поверила ушам. Это, должно быть, сон…
– Р-роман… Глебович? – шепнула она в темноту, не пытаясь повернуться, чтобы не разрушить сон, но объятия того, кто мыслился таким далеким, были крепкими и явственными.
– Я, моя желанная.
Это голос Романа! Да и кто еще мог бы сюда попасть? Неужели… помогло? Мельком вспомнилось, как она встала утром первой во всем Плечееве – еще в темноте, как затопила печь, как шептала в устье: «Дым-дымок, чад-чадок…» и прочее, как научила ее Мамышиха. Просила разжечь для нее сердце мужа, Романа Глебовича, чтобы не мог без нее ни есть, ни спать… ни днем при солнце, ни ночью при месяце… Днем она в муже никаких перемен не заметила, но вот настала ночь… и он здесь!
Апракса медленно перевернулась на другой бок, чтобы оказаться лицом к ночному гостю. Лампадка у Спаса угасла, ставни были закрыты, в кромешной тьме она не видела ровно ничего, но ощущала рядом, вплотную к себе, чье-то присутствие. Осторожно протянула руку и коснулась лица. Рука задрожала. Высокий лоб, ровный нос, бородка… Изгибы бровей, трепет ресниц. Потом невидимая рука бережно взяла ее руку и прижала пальцы к горячим губам. Одно это касание так потрясло Апраксу, ни к чему такому непривычную, – будто молния скользнула по каждой жилке, большой и малой, – что она отдернула руку.
– Как ты сюда… здесь… – едва владея голосом, шепнула она.
– Ну а где же мне быть, родная моя, как не здесь, подле тебя, жены моей любимой, венчанной! – В голосе слышалась ласковая улыбка, и Апракса почти видела ее мысленным взором.
– Что-то ты сюда не спешил! Три ночи пробыл, на лавку перебрался. А потом и вовсе… Со снятия венцов ни разу не заглянул сюда! Где же твоя любовь?
– Вот здесь. – Он снова взял ее руку и прижал к груди.
Через тонкую льняную сорочку Апракса ощущала тепло тела – жар его показался ей оглушительным и манящим, – и стук сердца. Стук этот так ее заворожил, что она замерла, не пытаясь освободить руку.
– Люблю я тебя, желанная моя, с того дня, как увидел во Вронске, в соборе. Помнишь? Ты стояла впереди и меня не видела, а потом обернулась… Я в глаза тебе взглянул и понял: вот оно, счастье мое вечное.
– Но почему ты… так долго не приходил?
Апракса все это помнила, и воспоминание оживило ее долгое напрасно ожидание, разбитые надежды на счастье, боль незаслуженной обиды, тоску заброшенности.
– Ох, родная моя. – Ночной гость выпустил ее руку и сам ласково провел по ее волосам и виску. – Сама видишь, что у нас в дому творится. Феофания свет Ростиславна не может примириться, что я девушку из рязанского рода взял. Остуду наводит. Не велит мне тебя любить, проклятьем грозит. Что мне делать – она мне и брату мать заменила, не могу с ней жить, как с врагом. Она стара, надобно уважить и причуды. До того вот дошло, что к жене венчанной в ночи пробираюсь, аки тать или полюбовник какой.
Он негромко засмеялся, и от его смеха, от мысли, зачем к женщине ходит полюбовник, у Апраксы жар бросился в лицо. И это был какой-то другой Роман, какого она еще не знала, – слишком горячий, слишком телесный, уже вовсе не похожий на лик святого Бориса. Они почти не касались друг друга, но лежали совсем рядом, Апраксу пронизывало тепло его тела, и это было совсем не так, как она, бывало, ночевала с кем-то из сестер. От этого в каждой жилке ощущалась какая-то новая жизнь и жажда.
– Я знаю… – пробормотала Апракса, стараясь уйти от этих мыслей, пусть и не греховных – это ее законный муж, – но непривычных и смущающих. – Она же меня в Георгиевский монастырь возила. Могилу мне показывала… брата своего. И то пятно на полу. Ты же видел его? Я от того ужаса долго еще опомниться не могла.
– Да ну? Расскажи.
Апракса принялась рассказывать о том дне, как мечтала рассказать еще тогда. Не то чтобы надеялась открыть Роману что-то новое, но так приятно было знать: ему не все равно, что у нее на сердце, он разделяет с ней ее ужас и сожаление. Пока она говорила, он снова взял ее руку и приложил к своей груди, потом стал мягко целовать ее, слегка щекоча усами. Мысли разлетелись, и Апракса замолкла на полуслове.
Повисла тишина; Апракса слышала стук своего сердца и ощущала тепло Романовой руки. Потом он мягко взял ее за плечи и уложил на спину. Склонился над ней и прижался щекой к щеке. Она не видела этого, но ощущала, как его борода касается ее лица. От непривычности и силы этих ощущений у нее кипела кровь; было и мучительно, и тревожно, и отрадно. Она знала: ее долг – покоряться ему, и всем существом она жаждала этот долг выполнить.
– Желанная моя… – шепнул ласковый голос, а потом мягкие теплые губы прижались к ее губам.
Апракса замерла и невольно закрыла глаза – хотя для взора ничего не изменилось. Она не знала, что делать, это было совсем не похоже на поцелуи родных или на Пасху, когда ее целовали разные люди, обмениваясь красными яйцами. Его губы сперва мягко гладили, потом прижались крепче, раскрывая ее рот. Апракса вздрогнула, пронзенная мощным, незнакомым порывом, – и тут прокричал петух.
От крика Роман тоже вздрогнул и приподнялся. Шумно выдохнул с досадой. Апраксе показалось, что в темноте мелькнули искры, но среди прочего это не слишком привлекло ее внимание.
– Пора мне, родная! – с сожалением сказал Роман. – Как бы не увидели меня здесь. Узнает матушка Феофания – и на тебя, и на меня осерчает, жизни нам не даст. Ты смотри – никому ни слова, что я у тебя был. Увидимся в палатах – виду не подавай, держись как обычно.
Он встал с постели, и Апракса потянулась за ним.
– Ты еще придешь?
– Приду, родная. Как смогу проскользнуть – так и буду снова у тебя. Смотри – никому!
Он неслышно шагнул к двери. Апракса прислушивалась, ожидая скрипа двери и звука шагов. Ее лица коснулся порыв теплого воздуха, хотя от раскрытой двери следовало ожидать потока прохлады. И больше ничего.
– Роман! Ты здесь? – прошептала она, как когда-то в первые ночи замужества.
Та же тишина в ответ. Но теперь все изменилось. Чувствуя, что уже одна здесь, Апракса снова легла лицом в подушку, где лежал Роман, прижалась к ней грудью. В душе волновались чувства, в теле бурлила кровь. То, что именно сейчас ему пришлось уйти, принесло ей и облегчение, и разочарование. Еще немного времени – и она стала бы ему настоящей женой.
Но сильнее всего были ликование, облегчение, и они крепли, смывая все остальное. Роман ее любит! Это все бабка, грымза старая, ее счастье хочет загубить! Она уже не одна, она не заброшенная нелюбимая жена! Роман хочет быть с ней – и будет. Все станется, как она мечтала. Они сделаются настоящей четой, проживут в радости и согласии. Душой и мыслями Роман с ней каждый день и каждый час, и от этой мысли Апракса чувствовала себя в десять раз сильнее и увереннее прежнего. Жизнь ее обрела прочную опору – как и должна была обрести в этом браке. Долгожданное ощущение любви поднимало душу, как будто у той вдруг развернулись мощные орлиные крылья. Все ее горести остались далеко внизу – и сама прежняя Апракса, одинокая и несчастная, скорчилась где-то на дне оврага, а нынешняя парила над ней ликующей орлицей.
Он снова придет. Следующей же ночью. Апракса поцеловала подушку и с ощущением нового блаженства во всем теле прижалась к ней щекой.
Глава 3
Впервые заподозрив истину, Феофания отмахнулась: да нет, не может быть. Но стала приглядываться, и подозрения окрепли. День за днем она пристально наблюдала за Апраксой и убеждалась: нет, это не случайное недомогание, не то чтобы невестка поела чего-нибудь не того. Молодая Романова княгиня с трудом поднималась по утрам, заставляла старуху ждать, но на попреки отвечала равнодушным молчанием, а то и насмешливым взглядом блестящих глаз. Феофания чутьем понимала: невестка перестала ее бояться и даже почитать, вот-вот при челяди дерзить начнет. Пора, конечно, шла тяжелая: осень все глубже затягивала мир во тьму, все позднее приходил серый рассвет, холодный ветер нес последние желтые листья, ночами в оконца упрямо стучался дождь, и по утрам даже на мостках княжьего двора чавкала под ногами слякоть. Но разве это повод в постели разлеживаться, когда за хозяйством глядеть некому? Однако и не похоже было, что вставать вовремя молодой княгине мешает сладкий сон. По утрам она бывала бледна, вяла, похудела, и несколько раз Феофания замечала, что ее тошнит. Тогда ей и пришло впервые в голову: да что она, будто затяжелела? Сперва Феофания отмахнулась от этой мысли как от совсем нелепой, но другого объяснения не нашла.
Промучившись несколько дней, Феофания позвала к себе Евланью.
– Что это, матушка, – старая княгиня строго воззрилась на боярыню, – госпожа у тебя вроде как нездорова? Бледна, пищу в себе не держит, худеет. Что это с ней?
Евланья ответила не сразу; глубоко вздохнула, метнула взгляд на икону в углу. Потом дерзко глянула на Феофанию:
– Может, и нездорова. Оно бывает… с молодухами.
– Что – бывает? – настаивала Феофания. – Какая-такая хворь с ней приключилась? С чего?
– Как – с чего? – выразительно удивилась Евланья, и Феофания отметила, что боярыня вронская как-то чересчур смело с ней держится. – Чему ты, госпожа, дивишься? Апраксинья Святославна – мужняя жена. Послал бог радости. Будто не знаешь, как оно бывает!
– Она что… – Феофания не верила, что поняла намеки, хотя они были яснее ясного дня. – Она что… дитя понесла?
– Ну и что же? Так ей и положено. Так господь велел: плодитесь, мол, и размножайтесь. И в Псалтири сказано: достояние Господне сынове, мзда плода чревного. Яко стрелы в руке сильного, тако и сыновья… блажен человек, который наполнил ими дом свой… или колчан. – Не сильная в Писании, Евланья сбилась, но это ее не смутило. – Радость большая для князя Романа!
Феофания только сглотнула и, с остановившимся от потрясения взором, как никогда напоминала огромную жабу в шитом очелье с длинными рясками. Евланья взглянула на нее свысока, с торжеством. Готовясь сделаться матерью Романова наследника, Апракса обрела силу, и теперь даже старуха Феофания не могла с ней тягаться.
– Р-Роман… знает? – прошептала Феофания.
– Я не ведаю, – со сдержанной гордостью ответила Евланья. – Это они с госпожой сами промеж себя… как мужу с женой положено.
– Ступай! – Феофания махнула на нее рукой.
Когда Евланья ушла, она кивнула Лиске:
– Князя ко мне позови.
Роман был дома и явился скоро. Поклонился бабке, она молча указала ему на скамью. Он сел, зажал руки между колен, на лице его промелькнула тоска. Феофания вгляделась в его четкие черты, красотой которых так любовалась прежде: внук тоже был бледноват и смотрел потерянно. Неужели и впрямь они двое… друг другу спать по ночам не дают?
– Так… – Феофания сглотнула, не решаясь сразу начать разговор, но пересилила себя. – Ты что же, сынок… поладил с женой-то?
У старухи сел голос. Роман в удивлении взглянул на нее:
– Да мы не ссорились. Ровно живем… все ладно.
– Ладно? – просипела Феофания; ей хотелось кричать, но голос не возвращался. – Ты… ночью… бываешь у нее? Бывает между вами… что надобно?
Роман широко раскрыл глаза.
– Н-ночью… – Он выглядел испуганным, будто его винили в чем-то ужасном. – Я… Ч-что тебе до того, госпожа моя?
– Бываешь у нее или нет? – каким-то диким, сиплым и визгливым голосом выкрикнула Феофания. – Отвечай!
На миг она вновь увидела в Романе шаловливого мальца лет семи, которому иной раз так тянуло наподдать. Вот бы и сейчас, хоть он на голову выше ее.
Роман от удивления даже встал: лет пятнадцать он не слышал, чтобы старая княгиня кричала на него или брата. Разве что на челядь.
– Это… – Он тоже сглотнул, собираясь с духом. – Мое дело, госпожа. Я уж не отрок… отчет давать.
Едва ли за всю жизнь он хоть раз отказался давать бабке отчет в чем-либо, что она желала знать. Но сейчас он понял ее совершенно превратно: ему казалось, бабка наконец прознала, что он ни разу не был у жены в постели, и собирается бранить его за это. За прошедшие дни – а их набежало уже месяца на полтора-два – он свыкся со своим странным браком, привык даже к мысли, что под действием чар его жена, днем живая, ночью обращается в мертвую. Какой-то мутный, вязкий застой воли мешал ему дажа задаться вопросом, не собирается ли он прожить в таком полусупружестве всю жизнь. Но этот же застой делал разговор об этом с кем-либо, и с бабкой тоже, вовсе нежеланным.
– Не к лицу тебе, госпожа, в такие дела входить, – твердо ответил Роман. – Ты стара, твое дело молиться.
И пошел прочь.
«Да дурень ты, она тяжела!» – хотела крикнуть Феофания, но осеклась, не спросив: от кого?
Что, если Роман и правда бывает у жены по ночам? Что, если Апракса тяжела от мужа и он уже об этом знает? Это крушение всех ее замыслов, всех надежд, всех трудов! Какой грех на душу взяла – и все зря?
Когда внук ушел, а Лиска поднесла воды, Феофания выпила, перекрестилась, пробормотала молитву и постепенно успокоилась. В мыслях немного прояснилось. Если бы Роман бывал у жены и она понесла от него – чего таиться? Длительных постов после свадьбы не было, и даже если и в постный день дело случилось, то не высчитать. Почему он не мог просто сказать ей «да»? Чего бояться, речь о жене, не о девке горничной. И не так князь юн, чтобы стыдиться законного дела. Скорее гордиться должен, радоваться, что бог послал наследника стола плечеевского.
Феофания с самой свадьбы старалась не думать, что своими руками навела остуду между молодыми. Она и сейчас не думала о том махоньком узелке, что Лиска принесла ей от Агнеи, миловской ворожейки, а она самолично в ночь перед венчанием зашила в подушку будущей невестки. Если бы нашли – поднялся бы шум. На княгиню, конечно, никто подумать не посмеет, но до нее дошла бы весть о такой находке. Надо думать, поклад на месте и дело свое делает. После свадьбы Феофания раз-другой тайком допрашивала Богдальца и от него знала: Роман ночует в своих покоях один. Она думала, что оно так и продолжается. И вот извольте – Апракса тяжела!
В этот день Феофания увидела Апраксу вечером, за ужином в столовой палате. Та взглянула на нее смело, с торжеством. Знает, конечно, от Евланьи, что Феофания разгадала ее тайну, оттого и смотрит свысока. И не стыдится ничуть! Феофания даже растерялась внутренне, хотя сохраняла обычный повелительный вид. С удвоенной зоркостью следила, как Апракса разговаривает с Романом. На вид между ними все ровно, чинно, любезно. Ни гнева, ни досады не было в его глазах, устремленных на жену, но любви и радости Феофания тоже не приметила. Так он не знает? С чего тогда Апракса от него таится? Может, все-таки он-то и ни при чем?
Феофания и так от старости плохо спала, а в эту ночь даже не пыталась задремать, все думала, привалившись спиной к подушке и глядя на огонек лампадки перед Николой Угодником. Апракса беременна – это несомненно, раз Евланья уверена. Но если не от Романа… то от кого? При всей своей неприязни к рязанскому роду Феофания не могла отрицать, что княгиня Варвара дочь воспитала как подобает. И все же та согрешила! Не сумела мужу полюбиться, так нашлось, кому ее утешить. Если только довести до Романа, что жена понесла от прохожего молодца… Этого он не стерпит, Апраксы в Плечееве более не будет. Пусть отправляется с позором назад во Вронск и там своего приблудыша рожает!
