— Прикрою.
Я подтянул колено и встал на четвереньки. Перед глазами потемнело. Пришлось несколько секунд смотреть в землю, пока зрение не вернулось.
Пулемёт снова ударил.
Я поднялся и пошёл к арке. Бежать удалось только с третьего шага. Сапог скользнул на щебне, я выправился, зацепил плечом стену и свалился под свод.
Руки поймали меня за гимнастёрку.
— Тише, тише.
Я оттолкнул их и повернулся к двору.
Гиви уже вытаскивал пулемёт из щели. Буров приподнялся у края ограды и дважды выстрелил. Затвор винтовки щёлкнул. Ещё выстрел.
Немец не отвечал. Я не знал, попал в него Гиви или он просто сменил ленту. Знать было некогда.
Пулемётчик побежал, держа оружие поперёк груди. Под аркой Петруха принял у него ствол, помогая втянуть пулемёт в проём.
Буров перекатился от ограды и поднялся последним.
Очередь ударила, когда он был на середине.
Старший сержант резко пригнулся. Мне показалось, его зацепило. Но он сделал ещё три шага, нырнул под свод и прижался спиной к стене.
Над нами посыпалась штукатурка.
— Все в дверь, — сказал он. — Не толпиться.
Один из бойцов помог мне подняться. Мы протиснулись в коридор, прошли мимо обгорелой лестницы и выбрались в маленький внутренний двор. Здесь стояла кирпичная стена без окон. За ней стрелял пулемёт, но сюда пули не попадали.
Я сел на порог.
На этот раз никто не потребовал встать.
***
Меня вывернуло почти сразу.
Я успел отвернуться. Из желудка вышла вода и немного желчи. Никакого салата. Я упёрся ладонями в колени, дождался, пока спазм пройдёт.
Кто-то подал флягу.
— Рот прополощите. Не пейте много.
Немолодой боец с медицинской сумкой присел передо мной. Тронул пальцами затылок, проверил глаза.
— Двоится?
— Немного.
— Тошнит?
Я посмотрел на мокрое пятно у стены.
— Заметно.
Он не оценил.
— Кровь из уха есть. Вам лежать надо.
— С раненым что?
— Который?
— Нога.
— Перевязал. Выносить надо. И Демина. На плече повязку насквозь промочило.
— Сделай пока здесь.
— Здесь я уже сделал. Дальше нужен другой человек и другое место.
Он забрал флягу и ушёл к раненым.
Буров стоял рядом. Я посмотрел на его ноги.
— Зацепило?
— Нет. Штанину порвал.
Он показал дыру у колена. Крови не было.
— Людей посчитал?
— Девятнадцать. С вами. Все здесь.
Все девятнадцать добрались до укрытия.
Я откинулся к косяку и нащупал кобуру. Пальцы сами отстегнули ремешок. Пистолет оказался небольшим, тяжёлым, с узкой рукояткой. ТТ. Я вынул магазин, увидел патроны, вставил его обратно.
Движение получилось привычным.
А я до этого держал ТТ всего несколько раз.
— Что дальше, товарищ лейтенант? — спросил Буров.
Я хотел ответить и вдруг увидел кабинет.
Не банковский. Окно, закрытое одеялом, стол без одной ножки, карта, прижатая ножом. Человек с капитанскими петлицами проводит карандашом по кварталу. На рукаве у него прожжённая дырка.
Ершов.
«Дом возьмёте. Через двор не получится — ищите другой подход. Соседям нужен проход вдоль стены. На улице их режут».
Карандаш тыкал в прямоугольник на карте. Возле него была цифра, но я не смог её разглядеть. Чужое воспоминание оборвалось так же внезапно, как появилось.
Я помнил дом. Четыре этажа. Сбитый верхний угол. Широкие окна первого этажа, заложенные кирпичом только наполовину. Вход со двора.
Мы шли занимать его.
— Дом, — сказал я.
— Дом, — подтвердил Буров. — Приказ остался.
В его голосе ничего не изменилось. Он мог бы добавить, что я только что едва не угробил взвод на подходе. Не добавил.
Я поднялся. Стена помогла удержаться.
— Отсюда к нему можно выйти?
— Осипов смотрит.
— Пусть вернётся. Один дальше не пойдёт.
Буров послал бойца в дальний проход. Гиви сидел под стеной и протирал затвор. Петруха раскладывал диски, проверял, не набилась ли в них крошка. Остальные набивали патронами обоймы, осматривали винтовки, поправляли снаряжение.
Никто не спрашивал, почему всё так получилось.
В банке обязательно спросили бы.
Я провёл рукой по лицу. Молодая кожа. Ни щетины, которую утром не успел сбрить, ни старого шрама у виска. Под пальцами на воротнике была петлица. Я опустил глаза: один металлический кубик.
Младший лейтенант.
Алексей Воронин.
Имя тоже нашлось. Двадцать четыре года. Ещё совсем недавно я думал, что в двадцать четыре люди ничего не понимают и только мешают работать.
Теперь это были мои руки.
Осипов вернулся быстро.
— Есть проход. Через следующий двор. Оттуда стена до самого дома.
— Простреливается?
— Там тихо.
— Я спросил, простреливается ли.
Боец помолчал.
— Не знаю.
— Покажешь. Буров, людей пока держи здесь. Гиви со мной.
Пулемётчик поднял голову.
— Петруха тоже.
— Тоже.
Буров посмотрел мне в глаза.
— Дойдёте?
— Медленно.
Он не стал возражать. Только жестом подозвал стрелка с винтовкой.
— С командиром пойдёшь. Если упадёт — назад тащить. Понял?
— Понял.
Мне это не понравилось.
Но я промолчал.
Мы прошли под низкой перемычкой. Осипов двигался первым, показывая, куда ставить ноги. За ним я. Гиви и Петруха несли пулемёт и диски. Замыкающий несколько раз остановился, проверяя наш тыл.
Следующий двор был завален досками. На верёвке между стенами висела одна наволочка. Белая сторона закоптилась, нижний край так и остался чистым. Под ней лежал выгоревший матрас.
Целых стен здесь оказалось две. Одна прикрывала нас от углового дома, другая тянулась к назначенному зданию. Сверху на неё упала балка, но проход вдоль основания сохранился.
— Вот, — шепнул Осипов.
Из-за стены виднелся вход в четырёхэтажный дом. До него метров двадцать. Над дверью уцелел козырёк. Под ним — темнота. Ни движения, ни огня.
Тихо.
Перед нашим первым входом во двор пулемёт тоже молчал.
Я присел, опираясь на стену. Теперь видел низ здания. Узкие подвальные окна, земля перед ними, несколько кирпичей. К одному окну была приставлена сорванная дверь.
Другие оставались открытыми.
— Гиви, здесь, — сказал я. — Прикрой вход. Осипов, назад. Скажи Бурову: подход нашли. Людей пока не вести.
Связной кивнул и ушёл.
Петруха расчистил место для сошек. Гиви лёг за пулемёт, посмотрел на дверь, на окна.
— Чисто пока.
Я поймал себя на желании встать и быстро добежать до входа. Всего двадцать метров. Укрытая стена. Хороший подход.
И уже собирался встать.
В подвальном окне что-то сдвинулось.
Дверь, приставленная снаружи, едва заметно приподнялась. Внизу, над самой землёй, появился чёрный конец ствола.
— Назад!
Я схватил Петруху за ремень и дёрнул на себя.
Из подвала ударили.
Пули прошли там, где только что были его колени, разбили кирпичи у стены. Гиви открыл огонь, и я прижал голову помощника к земле.
Ствол в подвальном окне ещё дёргался.
Дом нас ждал.
Глава 2
Петруха пытался подняться. Я держал его за ремень и не пускал.
— Лежи!
Гиви дал очередь в подвальное окно. С приставленной двери полетели щепки. Немецкий ствол ушёл внутрь, но через соседнее окно тут же ударили снова.
Я отпустил Петруху.
— Назад, ползком. Пулемёт не бросать.
Помощник потянулся к сошкам. Гиви перехватил его руку.
— За приклад бери.
Они вытащили пулемёт вместе. Я сдвинулся следом, не поднимая головы. Стрелок, которого приставил ко мне Буров, лежал у поворота и смотрел поверх винтовки. До него оставалось шага четыре.
— Нас пропусти. Потом сам.
Пули били в стену. Вся дорога, которую мы только что считали укрытой, оказалась видна из подвала. Противник подпустил нас и открыл огонь, когда Гиви устраивал пулемёт на позиции.
Отходить было проще: за поворотом нас уже не доставали.
Я дополз до стрелка, перевалился через обломок балки и поднялся на колени. Гиви прошёл мимо, пригибаясь. На правой руке у Петрухи висел лоскут рукава.
— Ранен?
Парень посмотрел на рукав.
— Нет.
— Проверь.
Он сунул пальцы под ткань, вытащил чистыми.
— Нет, товарищ лейтенант.
Замыкающий отступил к нам. Мы вернулись во внутренний двор.
Буров встретил у прохода.
— Осипов сказал, подход есть.
— Есть. Немцы его тоже нашли.
Я прислонился к стене. Сразу стало легче. Не хорошо, просто легче.
— Подвал занят. Минимум две точки. Вход они прикрывают. С этой стороны людей не вести.
Буров посмотрел на порванный рукав Петрухи.
— Понял.
Гиви сел рядом с пулемётом, осторожно повернул его на бок. Петруха полез в сумку за ветошью.
— Набилась? — спросил я.
— Снаружи. Внутрь не пустили.
Пулемётчик посмотрел на меня.
— Из этого окна я его не прижму. Стреляю — кирпич разбиваю. Он ниже сидит.
— Видел.
Теперь у нас было девятнадцать человек, два раненых, один пулемёт и приказ взять дом. Приказ достался вместе с чужим телом. Средств для исполнения к телу не приложили.
— Гранаты сколько? — спросил я.
Буров ответил сразу:
— Девять. Ручных. Ещё две бутылки.
— Где ротный?
— На прежнем месте должен быть.
Прежнее место я не помнил. Кабинет с картой видел, дорогу до него — нет.
Я подозвал Осипова.
— До капитана проведёшь?
— Если он там.
— Проведёшь, значит. Буров, остаёшься за меня. Двоих на наблюдение. Одного сюда, другого к повороту. Не к самому дому. Смотреть подходы, не высовываться. Остальным отдыхать по очереди.
— Штурмовать пока не будем?
— Пока не будем.
Старший сержант кивнул. На лице у него ничего не изменилось, но плечи чуть опустились.
Санитар оторвался от Савельева.
— Вам к капитану или к врачу?
— Начну с капитана.
— С врача лучше.
— Как тебя зовут?
Он несколько секунд смотрел на меня.
— Михаил.
Миша. Я вспомнил его руки: большие, с короткими ногтями. Вспомнил, как он растирал ладони на холоде. Когда это было, не знал.
— Голова, — сказал я, коснувшись каски. — Некоторые вещи вылетели.
— Заметно. Поэтому и говорю: к врачу.
— Найду, кто Савельева примет. Ты пока с ним.
Миша подтянул ремень сумки.
— Если опять вырвет, остановитесь. Если упадёте, пусть не трясут и не ставят на ноги. Лечь на бок. Осипов, слышал?
Связной кивнул.
Я вышел из двора, так и не получив разрешения уйти. Одобрение Миши, судя по всему, нам в ближайшее время не светило.
***
Дорогу Осипов выбирал долго.
У первого пролома остановился, прислушался и повёл меня обратно. Во втором дворе нас не пустили свои. Из подвального окна высунулась винтовка, затем лицо в грязных бинтах.
— Куда?
— К ротному, — ответил Осипов. — Здесь проходили.
— Больше не пройдёте. В конце улицы фриц.
— Когда?
— Пока вы гуляли.
Мы обошли этот квартал через две квартиры. У одной стены не было, другая сохранила даже дверь между комнатами. На дверной ручке висела дамская сумочка. Из неё торчал гребень.
Я зацепил сумочку плечом. Она упала. Поднимать не стал.
Осипов остановился у края разрушенной комнаты, лёг и показал мне рукой то же самое. Через улицу предстояло перебежать метров восемь. За ней торчал обломок ворот.
— По одному, — сказал он.
— Вижу.
Сначала ушёл он. Я дождался, пока связной скроется за воротами, и встал.
Голова отозвалась тупой болью. Я дал ей несколько секунд и перебежал. На той стороне пришлось сесть прямо на землю.
Осипов протянул руку. Я покачал головой.
— Сам.
Он убрал руку и посмотрел в сторону реки.
Я тоже посмотрел.
Между развалинами открылась вода. Широкая, с дымом над ближним берегом. Дальняя сторона лежала низко; за ней поднималось светлое небо. Посреди реки двигалась маленькая чёрная точка. За ней тянулся белёсый след.
Волга.
Я узнавал её не по берегам. Ни одного из этих берегов раньше не видел. Название пришло вместе с ощущением мокрой гимнастёрки, тесного борта и чужого локтя у лица. Кто-то дышал мне в ухо, пахло соляркой. В темноте нельзя было понять, сколько ещё до суши.
Воронин уже переправился.
Я не переправлялся. Но помнил, как держал винтовку над водой.
— Долго здесь? — спросил я Осипова.
