Страница 2 из 7
Это он явно произнёс нехотя.
– Однако они давно уже часть прошлого. И то, что произошло в тот день, в конечном итоге всё равно бы случилось. Рано или поздно…
Ещё одно оправдание, за которое папенька радостно ухватился.
– Старые рода, старые порядки… всё это тормозит прогресс. Замедляет развитие мира и общества. Впрочем, это вновь же слишком сложные материи. Сейчас не время и не место.
Вода ласкала руки.
Теперь я способен был ощутить её тяжесть. И силу поглощал кожей.
– А где место? И когда? – поинтересовался я, раз уж беседа складывалась.
– Позже. Если ты покажешь себя достойным сыном.
И снова взглядом буравит. Надеется, что я запрыгаю, убеждая, что всенепременно покажу? Но я стою. Смотрю. Жду продолжения.
А Тьма и Призрак подбирают капли силы.
Деваться мне всё одно некуда, спешить – тоже. Я понятия не имею, как выбраться с этой изнанки миров. А вот отец знает. И чую, физически он находится в совсем ином месте.
Убить его?
А дальше?
И главное, смогу ли я? Не стоит обманываться. Вовсе он не слабосилок. А о месте, где мы находимся, знает не в пример больше моего. Не говоря уже о прочем.
– Упёртый. В Громовых. Громовы всегда отличались абсолютно бессмысленным упрямством и полным отсутствием гибкости…
Честно, прозвучало комплиментом.
– Ты ещё юн, поэтому меня не покидает надежда, что я сумею достучаться до твоего разума, но…
– А ты жив? – я воспользовался паузой. – Имею в виду, не здесь, в запределье…
– Как ты сказал?
– Запределье. За пределом миров, следовательно, запределье. А что?
– Абстрактность мышления и способность подбирать ассоциации возможны при достижении определенной ступени развития. Следовательно, моя кровь всё-таки взяла верх, хотя я и не надеялся.
А то. Всё хорошее – его заслуга. Как иначе-то.
– Так жив или нет?
Он не хочет отвечать на этот вопрос.
Морщится.
Кривится. И всё-таки отвечает:
– Жив. Разум, к сожалению, не способен существовать в чистой форме, пусть даже тело зачастую становится обременением… – Василий Громов поднял руку, посмотрел на неё и опустил.
Но я тоже увидел – черные пятна-язвы, которые появились на коже. Они украсили ладонь этакой плесенью, выбравшись из рукава и протянув дорожки к пальцам.
– Мне пришлось рискнуть. И этот мир взял свою цену. Но я выжил. Меня ведь считают мёртвым?
– Считают, – не стал отнекиваться я. – И твои дружки, полагаю, в том числе. Ты ведь внёс изменения в ту штуку? Так? Они надеялись… на что, к слову, надеялись? Что она будет выкачивать силу из тварей, этакий небольшой завод по выработке мёртвой воды? Концентрированной энергии? А ты подправил и… завод замкнуло? А силу выкачало не только из тех созданий, которые вы к стеле прикрутили? Но вообще из всех?
Папенька изобразил улыбку. Именно, что изобразил, сразу видно, что при жизни он улыбался редко, и потому гримаса вышла уродливой.
– Пробой пространства требует энергии. Я уже не говорю об разнице энергетических потенциалов, которая и создала своего рода воронку за счёт силового перепада.
Точно, колобок…
Шизанутый, но очень умный колобок. Этакого не всякая лиса одолеет.
– Но получилось неплохо, – произнёс это папенька так, что стало ясно – собственным подвигом он всецело доволен.
– Они умерли.
– Кто?
– Да все. Сперва Глыба и его сын. Отмороженная дочурка тоже. Там, в подвале.
– Мастера жаль. Редкий талант. Он мог бы принести немало пользы.
– Ты поэтому пытался спасти его?
– Хорошим инструментом не разбрасываются.
Цинично. Но верно. И в портрет вписывается.
– Но он всё равно умер. Как и существа, которых вы отловили. Потом мама… к ней пришли, потому что ты сказал, что прячешь книгу в доме. Для кого ты её оставлял?
– Для друга. Только он не успел.
– Не больно-то он и спешил.
Это папенька не про Евгения? Сомневаюсь, что у него так уж много друзей.
– Он был в отъезде, – отец вновь поморщился. – А когда вернулся, то ни тебя, ни твоей матери не было. Дом также опустел. И за ним приглядывали.
– Люди Профессора?
– Кого-кого?
– Гранд-Мастера вашего. Профессора…
– Да, – отец кивнул. – Мой друг проверил тайник, но ничего не обнаружил. И пришёл к выводу, что книга потеряна.
А главное, спокойно так говорит.
– И не стал искать? Ни маму, ни меня?
– Я оставил этой идиотке достаточно средств на безбедную жизнь, но она умудрилась…
– Хватит, – я оборвал его резко.
Ну да, она виновата.
Виновата, что связалась с самовлюблённым кретином. Возможно, влюбилась. И поверила ему. Что родила ребенка. Что пыталась быть хорошей матерью, как это понимала.
И точно виновата, что спасала Савку.
– Из-за тебя к ней пришли. Твои друзья.
– Не друзья.
– Как пришли когда-то к Громовым. Или они тоже сами виноваты?
О, его выражение лица сложно было описать. И головой дёрнул, и сухо оборвал:
– Это больше не важно.
– Почему? Ах да, они все умерли, а идеи остались…
– В этой жизни постоянно кто-то умирает, – отец пожал плечами. – Смерть – процесс естественный. А перемены невозможны без разрушений. Но, повторюсь, это долгая и совершенно бессмысленная в данном случае дискуссия. Ты слишком мал и глуп, чтобы понять.
Куда уж нам, убогим.
– А имя назовёшь?
– Чьё?
– Гранд-Мастера. Профессора. Того, кто когда-то собрал ваш кружок. Того, кто направил тебя и Воротынцева на Север. Кто превратил кружок в тайное общество… Философы, да? почему Философы?
– Потому что, если бы ты был более образован, то знал бы, что философия – это «любовь к мудрости». Мы полагали себя мудрецами… – а вот теперь он на мгновенье сбросил маску. И я увидел человека бесконечно уставшего. Измождённого. Больного? Похоже на то. Значит, язвами дело не ограничилось. – Мы хотели изменить мир к лучшему. Мир ведь всегда только так и меняют, к лучшему. И никто никогда не задумывается о цене… имя? Для твоих знакомых из Охранки? Что ж… вряд ли они смогут хоть что-то, но почему бы и нет. Бестюжин. Игнат Илларионович Бестюжин.
Чтоб… а это вообще кто?
Ну, помимо того, что наше мировое зло?
И папенька охотно пояснил.
– Лейб-целитель из свиты Её Императорского Величества. Бывший уже. С позапрошлого года в отставке. Милейший человек. Начитан. Образован. Интеллигент. Сколь знаю, давно собирается переехать за границу. У него много друзей… но, может, ещё и успеете.
Так, имя есть.
Но стоит ли верить тому, кто его назвал?
– Он большой друг нынешнего ректора, который тогда ректором не был. Как и Игнат Илларионович не был лейб-целителем. Хотя и подавал надежды, но… впрочем, о том самого и спросите. Если возьмёте живым. Мы познакомились в университете. Он приезжал по приглашению студенческого научного общества. Принимал участие в дебатах, рассказывал о последних достижениях науки. Он часто бывал в Европе, вот и привозил оттуда, что журналы, что новости. Мы много говорили.
– О Вольных каменщиках?
– И о них в том числе. Задумка ведь отличная. Общество, в котором сословность не изживается, что невозможно, но переходит в другую плоскость. В котором важна не вереница благородных предков, старшинство рождения, что смешно вовсе… не личная сила, но лишь разум и польза, приносимая обществу отдельным индивидом. Торжество науки и научного взгляда…
Отец сунул палец под воротничок и поправил.
– Если возьмёте живым, передавайте привет. Скажите, идеи, как и сама природа, не стационарны. Они живут и развиваются, преобразуясь в нечто новое. И что я не держу на него зла. Первые всегда ложатся в могилу, но в этой мы будем не одни…
Как-то всё размыто.
Но имя – это хорошо.
Очень хорошо.
– Я исполнил твою просьбу?
– Да, – ответил я, глядя на отца, а ведь чёрные пятна появились и на шее его. Они выглядывали из-под ворота рубашки, поднимаясь выше. Правда, пока лицо не затрагивали.
– Тогда, надеюсь, ты исполнишь и мою.
Просьбу?
Похоже, мы добрались до сути.
– Постараюсь, – я не стал давать обещаний. – Смотря в чём она заключается.
– Поверь, ничего сложного. Сколь я знаю, ты собираешься представлять проект на выставке, – это было утверждением.
– Не только я.
– Это мелочи, – отмахнулся папенька. – Главное, что ты там будешь.
Не хотел бы, но придётся. Я кивнул.
– Отлично. Следовательно, тебе не составит труда взять кое-что с собой. Накануне мой друг передаст тебе одну вещь. Небольшую… примерно… – отец вытащил из кармана нечто.
Узкое.
Белое.
Четырёхгранное. Я даже не понял, что вижу.
Стела? Точнее копия её.
– Это… что?
– Небольшой подарок моим прежним соратникам, – отец убрал стелу в карман. – А заодно – мой шанс вернуться.
А вот это меня совсем не обрадовало.
Вернуться?
Вот на кой ему возвращаться? Заскучал в подполье?
– Надеюсь, мы договорились? – улыбка папеньки была широка и зубаста, как у крокодила. – А если тебе вздумается шалить…
Лёгкое движение пальцами. И кольцо вокруг сердца стянулось. Эхо боли прокатилось по телу, колени подогнулись и на ногах я удержался только чудом.
– Мы поняли друг друга?
Он отпустил поводок, позволяя мне вдохнуть. А я кивнул, надеясь, что выгляжу в достаточной мере напуганным. Впрочем, я и вправду испугался.
И разозлился.
Но второе – излишне.
– И если надеешься на своего приятеля, то разочарую, – а вот отец наблюдал за мной с интересом, таким, характерным весьма. – Шуваловы тебе не помогут. Ещё один прекрасный пример глупости и косности. Столько лет владеть сокровищем, азбукой иного мира, иного языка. И что? А ничего! Они молились на буквы, но не пытались составить из них даже слова, не говоря уже о предложениях или связном тексте…
Он взмахнул рукой, и проклятье разжалось, почти исчезло.
– Шуваловы не помогут тебе, Савелий. А вот я…
Передо мной появился разлом.
– Я многое могу сделать для своего сына. Если он меня не разочарует.
Да пошёл ты…
Благодетель.
– Да, отец, – я заставил себя склонить голову. – Я… постараюсь.
– Умница.
Судьба дала мне корректную внешность – изящной брюнетки с блестящими выразительными глазами, дала мне острый ум, находчивый язык и… больше ничего!.. если не считать неутомимой жажды света и простора! Ах, как хочется жизни, блестящей, как фейерверк, искрящейся, как шампанское, любви жгучей, как солнце юга, любви глубокой, как таинственное дно бушующего моря!.. Чтобы достигнуть этого, я ищу мужа богатого, не глупого не неврастеника, каких так много в наш больной век, а понимающего красоту жизни, понимающего и умеющего ценить прелести женского ума и женской улыбки. Предложения только серьезные адресовать: Москва, 19 почтовое отделение, предъявителю рублевого кредитн. билета № 169145
Московский вестник
Возвращение было болезненным.
Хрип.
Я услышал его со стороны. А потом ощутил, как горят слипшиеся лёгкие, которые выдохнули весь воздух, а вдохнуть новый не сумели. И как обрывается ритм сердца, сдавленного треклятым червяком проклятья. И холод.
Мертвенный холод, который я притащил оттуда, из запределья.
Тогда я подумал, что, наверное, всё-таки умру.
Потом подумал, что зря не попытался достать папеньку, глядишь, смерть тогда не была бы бессмысленной. А потом грудь пробили чьи-то раскалённые пальцы, и от этого удара по телу прокатилась горячая волна силы.
Знакомой.
Целительской.
Она убрала спазм, и рёбра сами раздались в стороны, спешно растягивая мешки лёгких. И воздух, обжигающий, сладкий, потёк внутрь.
– Савка! – крик доносила сверху, но сил открыть глаза не было. – Савка, ты…
Я.
Я живой.
Всё-таки живой. Ног по-прежнему не ощущаю, не знаю, что этот поганец мне вколол. В голове муть. Туман. Но я живой.
А ещё злой, как никогда прежде.
И Тьма клубится, подпитывая меня собственной силой. Не только собственной. Призрак тоже делится. Тени сплетают силу, и Тьма буквально выталкивает её в кровоток, выплавляя лёд другого мира.
Сколько их на самом деле?
Свёрнутые пространства. Развёрнутые. Как ковры. Каждой со своим узором. Сознание уплывало, но я усилием воли заставил себя держаться.
Вдох.
И выдох. И снова вдох. Пальцы из груди не исчезли.
– Савелий, ты меня слышишь?
Слышу.
Я бы ответил, но губы тоже онемели. И язык. Только и могу, что дышать.
– Николай Степанович… – нервный голос Метельки того и гляди сорвётся. Как и сам он.
– Спокойно. Он жив. И будет жить. Паралич вызван ядом, но тот…
Уходит сознание.
Туда-обратно.
Обратно-туда… качает, как кораблик на волнах. Или вот качели. С детства не сидел на качелях. Правда, те, детские, всё-таки куда более безобидны. Ничего, папенька, я это запомню.
Всё запомню.
– Яд уже начал распадаться, я ускорил процесс и надо…
Что именно надо, я не услышал.
Отключился всё-таки, хотя мужественно пытался удержаться на краю. Но порой это просто невозможно.
Лежу.
Вот хорошо лежать, когда просто вот лежишь и можешь пошевелить пальцами. Я первым делом и пошевелил. Сперва на ногах, потом на руках.
Собственно, и руками, убеждаясь, что паралич отступил. А вот проклятье никуда не делось. Теперь, после путешествия в далёкие хрени, я его ощущал очень даже неплохо. Свилось не змеёй, скорее уж сколопендрой. Многосуставчатое тело обвило сердце, впившись в него сотней тонких паутиноподобных лап.
Что тут скажешь, дрянь, как она есть.
– Сав, глаза открыть можешь? – Метелька был рядом.
– Н-не… знаю, – я попытался разлепить веки. И тотчас зажмурился. – Свет убери…
– Ну, мне показалось, что со светом будет лучше, – но лампу Метелька отставил на стол. – Николая Степановича позвать?
– Н-нет… Т-таня знает?
– Нет. Николай Степанович просил не говорить. Опасности уже не было, но она бы испугалась.
Правильное решение.
Правда, совсем скрыть такое точно не выйдет… сказать… что сказать? Правду нельзя, про проклятье и возвращение папеньки. Татьяна только-только к жизни начала возвращаться, ни к чему ей оно… а вот Тимоха… думать надо.
Но пока не получается. В голове манная каша. Во рту дерьмо. Из всех желаний главное – кого-нибудь прибить.
– Он сказал, что у тебя был скачок роста. Такое иногда случается. После поглощения силы. Вот тебя и вырубило.
– Отличный вариант.
И мужик Николя отличный. А папеньке не нравится.
Ладно, плевать.
Не будет папеньки, не будет и проблем.
– Того… урода… который это устроил, – говорить длинными фразами не получалось. – Его нашли?
– Какого?
– В смысле? – от удивления у меня оба глаза и открылись. – Того, что нас из подвала забрал? Евгения? Ты ж о нём рассказал? Чтоб нашли?
А вот удивление Метелькино очень даже натуральным выглядит. Да и не стал бы он меня разыгрывать. Не тот случай.
– Таня отвела нас в подвал. Так? – уточнил я.
Метелька кивнул.
– Там сидела медсестра. Старая такая. Мы сматывали бинты и раскладывали их. Так?
Снова кивок.
– Потом вошёл целитель. Поздоровался с медсестрой. И она с ним. Явно были знакомы. И он сказал, что нас с тобой Николя вызывает. Помнишь?
Метелька нахмурился.
И сильнее.
И голову склонил.
– Н-нет… – он зажмурился и крепко-крепко. – Я не… извини, Сав… я… сейчас.
– Погоди, – я всё-таки сел в кровати. От удивления и злости слабость отступила. – Давай иначе. Мы сидели. Бинты. Помнишь?
– Да.
– А потом? Как мы очутились в коридоре?
– Я… – и выражение лица стало растерянным. – Я не знаю. Не помню. Помню, тебе стало плохо, и я побежал за Николаем Степановичем. А потом привёл его…
– Куда?
– Туда, где ты был, – ответил Метелька уверенно.
– А где я был?
– Сав…
– Метелька, я серьёзно спрашиваю.
Потому что этот треклятый Евгений, который наверняка точно не Евгений, просто взял и убрал себя из памяти Метельки. И тут же я вздрогнул, спохватившись.
– Стой. Не пытайся вспомнить. Если это и вправду менталист…
То мы рискуем.
А если он поставил блок, который мы сломаем, то Метелька умрёт. Он упрямо мотнул головой и произнёс:
– Ты лежал в старой прачечной. Там стирали раньше, но когда госпиталь перестраивали, прачечную расширили. Старая там совсем маленькая. Не справлялась. Из неё всё вынесли. Туда же шкафы поставили. Хранить… всякое… там, щёлочь, которой бинты вымачивают, – Метелька говорил медленно, осторожно отмеряя слова. – Но я не понимаю, что мы там делали. Точнее я как будто знаю, что нас туда послали за чем-то. Только это не правда.
Он поднял глаза.
Постучал по виску.
– Тут будто всё двоится. Одно настоящее, а другое – то, что я должен знать. И если не задумываться, то всё хорошо. А если попытаться понять, как оно было, то вот и двоится. Выходит, мне в голову влезли?
