Страница 1 из 3
Амстердам
12 мая 1725 года
Мария Дмитриевна Кантемир вальяжно откинулась на спинку мягкого французского кресла и с легкой, удовлетворенной полуулыбкой обвела взглядом просторную комнату. Помещение больше напоминало музейный запасник, чем покои знатной дамы: всё пространство было заставлено плотно сколоченными деревянными кофрами и ящиками.
Вон там, в углу, покоились футляры со скрипками и виолончелями. Великий мастер Антонио Страдивари, восьмидесятипятилетний старец, чьи руки, впрочем, еще не утратили гениальной хватки, с превеликим удовольствием продал русской княжне свои готовые изделия.
Свое путешествие Мария начала именно с Северной Италии, поставив цель методично скупать величайшие произведения искусства, в первую очередь — шедевры эпохи Ренессанса. Так что теперь по соседству со скрипками Страдивари в надежной упаковке отдыхали два полотна Рафаэля, три картины Джотто и другие бесценные предметы искусства. Стоили они, конечно, баснословно дорого, но казна, выделенная императором на эту культурную экспансию, была поистине колоссальной. Мария могла себе это позволить.
С тем же Страдивари сделка вышла крайне удачной. Выяснилось, что в мастерской залежались восемь скрипок и три виолончели — итальянский рынок был пресыщен, да и местные конкуренты с более дешевыми инструментами отчаянно наступали старику на пятки. Русская княжна выкупила всё разом, а сверх того оставила щедрый задаток на изготовление еще двадцати скрипок и десяти виолончелей.
Ждать выполнения этого заказа Мария, разумеется, не стала. Оплатив работу, она в спешном темпе пересекла Европу и прибыла в Амстердам. А в Кремоне, на родине мастера, оставила одного весьма навязчивого офицера из своего конвоя. Этот похабник в эполетах так рьяно и бестактно добивался её расположения в дороге, что в какой-то момент Мария была готова придушить его собственными руками. В итоге она изящно избавилась от ухажера, поручив ему «важнейшую государственную миссию» — надзирать за производством скрипок. Пусть поработает курьером, раз не умеет держать себя в руках.
Впрочем, в Италии Мария оставила и еще одного человека из своей свиты. Того, с кем она действительно обожала вести долгие, интеллектуальные беседы и с удовольствием делила дневные трапезы. Правда, как бы этот человек ни напрашивался составить ей компанию и вечером, ужинала княжна неизменно в одиночестве. Холодная, неприступная для всего остального мира Кантемир берегла свою пылкость и страсть лишь для одного-единственного мужчины на свете — русского императора.
Этим интересным попутчиком был Савва Владиславич-Рагузинский. Блистательный эрудит, хитроумный серб, который прекрасно знал Италию, бывал здесь не раз и оброс густой сетью полезных связей. Ему и карты в руки.
Мария была женщиной умной и уже неплохо изучила образ мыслей своего венценосного покровителя. Она прекрасно понимала, что искусство искусством, но Рагузинский выполняет в Италии куда более важные, тайные поручения Петра Алексеевича. Савва был опытным шпионом. И теперь, получив от государя четкие инструкции, блестяще разыгрывал свою партию.
И пока Мария Дмитриевна томилась в Амстердаме, ожидая вестей, в Италии кипела невидимая работа. На вечерние посиделки в резиденцию Рагузинского, словно мотыльки на свет, слетались весьма знатные представители великих северо-итальянских домов. Миссия Саввы изрядно взбудоражила местную аристократию, пробудив жгучий интерес к далекой, набирающей силу России.
В светлых умах итальянских патрициев начала зреть смелая мысль: а что, если в обозримом будущем использовать русского медведя, чтобы разжать железную хватку австрийских Габсбургов? Если не ради обретения полной независимости, то хотя бы для того, чтобы выторговать себе куда большие преференции и автономию.
Раскусив истинные мотивы блистательного русского эмиссара, итальянцы не стали закрываться. Напротив, они охотно, с заговорщицкими улыбками делились с Рагузинским ценнейшими политическими и военными сведениями. Незримая дипломатическая паутина плелась безупречно.
Она страстно желала как можно быстрее завершить свою миссию и вернуться в Петербург. Особенно теперь, когда до Амстердама докатились тревожные слухи, что русский государь лично отправится на войну. Вся Европа только и судачила о том, что Россия вот-вот получит тяжелую оплеуху от Крымского ханства, подкрепленного свирепыми ордами янычар...
Как же отчаянно Мария хотела находиться в этот момент рядом с ним — с тем единственным, кого поистине полюбила. Ей казалось, что еще четыре года назад она была без ума от императора — того, прежнего Петра, который одновременно и восхищал ее, и вызывал противоречивые чувства на грани отторжения. Пьяный, резкий, порой похабный... она все равно любила его. Но теперь! Каким стал Петр Алексеевич сейчас... Каким внимательным, глубоким и чувственным он умел быть, и как невероятно он изменился!
Вдали от него женщина мучительно томилась. Она в упор не замечала других мужчин, которые неизменно вились вокруг нее, куда бы она ни приехала. В Европе, несмотря на то что княжна старалась не задерживаться ни в одном городе дольше пары дней, ее уже успели прозвать «Ледяной русской принцессой». В кулуарах шептались: раз она столь красива и сказочно богата, но не позволяет ни одному кавалеру даже поцеловать свою руку, не говоря уже о большем — значит, сердце ее изо льда. Ну и, конечно же, с ней «что-то не так».
Деликатный стук в дверь прервал размышления любимой женщины русского монарха.
— Войдите! — позволила Мария Дмитриевна.
Она мгновенно подобралась, пересела на самый край кресла и грациозно, по-светски выпрямила спину.
На пороге просторной комнаты — в небольшом, но роскошном особняке, снятом в лучшем районе Амстердама, — показался князь Борис Иванович Куракин.
Еще один ухажер. Впрочем, этот хотя бы отличался дипломатичной ненавязчивостью. В свое время он лишь вскользь дал понять, что был бы весьма не прочь добиться ее расположения, но, натолкнувшись на холодную вежливость, черту переступать не стал.
Да и в целом, будучи послом России во Франции и находясь в Париже, хитроумный Куракин каким-то шестым чувством уловил масштаб изменений, происходящих в Петербурге. Ему хватило ума понять: на трон словно вернулся тот самый, молодой и невероятно деятельный Петр Алексеевич, который не мог прожить и дня, чтобы не выпустить указ, не вникнуть в чертежи или не поработать в мастерской.
А уж коль государь решительно бросил пить, заменив шумные ассамблеи изматывающей систематической работой — то, как правильно смекнул князь, нужно срочно соответствовать новому курсу. Иначе старые элиты, привыкшие к вольнице, утянут его на дно вместе с собой.
А рыльце у Бориса Ивановича, как и у многих сановников, было в изрядном пушку. В последние годы при Петре Великом мало кто не пользовался своим положением в личных целях. Вот и русское посольство во Франции тянуло из Петербурга средств куда больше, чем того требовала реальная дипломатическая работа. Теперь же Куракин спешил доказать свою безоговорочную преданность и полезность.
— Ваша светлость, — Куракин переступил порог и отвесил княжне глубокий, нарочито почтительный поклон. Так кланяются не просто равной по статусу, а особе королевской крови.
Не сказать, что Марии Дмитриевне это не польстило. Конечно, она не была лишена ни здорового женского тщеславия, ни амбиций. Если бы русский государь однажды предложил ей стать императрицей, внутри этой умной и целеустремленной женщины не дрогнуло бы ни единого сомнения — она с достоинством приняла бы корону. Но Мария была слишком мудра для того, чтобы когда-либо, даже самым тонким полунамеком, указать Петру на свои тайные желания.
— Будет вам меня “светлостью” звать. Но я ждала вас, Борис Иванович, — негромко произнесла Мария Дмитриевна. — Удалось ли вам добыть то, о чем столь настоятельно просил Его Императорское Величество?
— Да, ваша светлость. И, признаться, стоило мне это невероятных трудов, — Куракин присел в предложенное кресло напротив Кантемир. Он бережно положил на инкрустированный столик плоский прямоугольный сверток и принялся его разворачивать. — Казалось бы, пылится во французских королевских кладовых старая доска, до которой никому нет особого дела. Но я совершил оплошность: слишком рано и явно обозначил интерес русского монарха к этому творению. Французы тут же почуяли выгоду...
Слой плотной защитной шерсти упал на стол. За ним последовал мягкий шелк. И вот перед взором Марии Дмитриевны предстало творение великого итальянца, о котором Петр Алексеевич упоминал в своих письмах множество раз.
Княжна чуть прищурилась, силясь понять, что же с самого начала привлекло императора в этой не самой яркой картине. На первый взгляд, она не казалась чем-то значительно лучшим, чем те масштабные полотна Ренессанса, что Мария уже скупила для будущего Русского музея.
С потемневшего от времени дерева на нее смотрела женщина. В ее лице, в едва заметном, словно бы болезненном прищуре, читалась странная эмоция. Казалось, эта флорентийка либо безмерно тоскует, либо прямо сейчас терпит какую-то внутреннюю боль, готовая вот-вот расплакаться. А может... может, она просто сдерживает насмешливую улыбку? Это была Мона Лиза. Джоконда.
Мария медленно поднялась. Куракин, подчиняясь этикету, тут же дернулся, чтобы встать следом, но княжна властным жестом остановила его, приказав оставаться на месте.
Она обошла стол, посмотрела на картину под одним углом, затем перешла на другую сторону. Вблизи магия Леонардо да Винчи начала действовать. Мария все еще до конца не понимала, в чем кроется это волшебство, но оторвать взгляд от картины было невозможно. Глаза флорентийки словно затягивали зрителя в самую душу Джоконды.
— Я не представляю, откуда Петр Алексеевич вообще узнал об этой картине во всех подробностях, но она... она и впрямь великолепна, — тихо выдохнула княжна.
А вот Куракин, несмотря на то что обладал исключительным вкусом и слыл тонким ценителем искусств, в глубине души оставался несколько разочарован самой живописью. Зато он прекрасно понимал ее цену. Ему пришлось задействовать все свои дипломатические таланты, подкупить половину двора регента во Франции и выплатить за эту потемневшую доску воистину баснословные деньги.
— Я хотел бы просить вас об одолжении, Мария Дмитриевна, — осторожно начал Куракин, глядя в глаза фаворитке. — Я желаю, чтобы Его Величество знал: эта картина куплена не на казенные средства. Это мой личный дар моему монарху.
Мария Дмитриевна оторвала взгляд от Джоконды и посмотрела на посла. Губы княжны тронула тонкая, все понимающая улыбка.
— А вы поистине искусный плут, Борис Иванович, — мягко, почти ласково произнесла Кантемир. — Можете не сомневаться: государь будет совершенно очарован этой картиной. А значит, рассматривая ее, он уж точно в гораздо меньшей степени будет обращать внимание на все те финансовые недочеты и вольности в работе вашего посольства в Париже, которые, как мы оба знаем, имели место быть. Ваша «индульгенция» принята, князь.
Она еще некоторое время молча смотрела на картину, а затем позвала слуг, чтобы те аккуратно — как они уже наловчились делать за время путешествия — завернули шедевр обратно в ткань и поставили к остальным ящикам, ожидающим скорой погрузки на зафрахтованный до Петербурга корабль.
— Вот, возьмите, — Мария Дмитриевна протянула послу запечатанный пакет. — Государь через меня передал инструкции, согласно которым вам надлежит действовать впредь. Прочитаете их без меня. Я не уполномочена знать их содержимое, не имею права влиять на волю государя или в какой-либо мере толковать ее вам.
Куракин бережно спрятал бумаги во внутренний карман камзола.
— Князь, не сочтите за грубость, — вкрадчиво добавила Кантемир, — но вы ведь понимаете, что подобные инструкции надлежит прочитать, а затем немедленно сжечь?
— А вы говорите, что не знаете, что в них, — тонко усмехнулся Борис Иванович.
— Не знаю. Но это не значит, что я не догадываюсь, — изящно парировала Мария Дмитриевна.
Император, конечно, напрямую государственные дела с ней не обсуждал. Но то, как жестко он отчитывал главу Тайной канцелярии Антона Мануиловича Девиера, ей как-то довелось услышать краем уха. Случайно. Просто у государя от природы был очень зычный голос, а его рабочий кабинет примыкал прямо к спальне. Той самой спальне, где Петр Алексеевич еще минуту назад страстно любил княжну, а затем, накинув халат, стремительно уходил работать, оставляя обессиленную женщину нежиться в раскиданных перинах.
Как же она сейчас отчаянно хотела вновь ощутить эти перины, хранившие запах ее императора! И нет, это был не прежний запах перегара, застарелого пота или лошадиной сбруи после долгих конных переходов. Нынешний Петр изменился до неузнаваемости: он мылся так часто, что даже Мария — женщина исключительно чистоплотная — порой этому удивлялась. От него пахло чистотой, дорогим табаком и какой-то будоражащей кровь мужской силой.
Как же она хотела к нему...
Впрочем, ждать оставалось недолго. Через две недели завершатся сложные переговоры по скупке полотен Питера Пауля Рубенса и пока еще мало кому известного в самой Голландии Яна Вермеера. Как только курьеры доставят в Амстердам свежие партитуры «Времен года», написанные итальянцем Вивальди, и переписанные ноты германского гения Баха... Она тут же, не теряя ни часа, взойдет на борт и отплывет в Санкт-Петербург.
А уж оттуда — если только не поступит строгого государева указа сидеть в столице — она со всей возможной прытью, подгоняемая ветрами любви, помчится на юг. Туда, где гремят пушки. К своему любимому мужчине.
***
На северо-запад от Бахмута
14 мая 1725 год.
Генерал от кавалерии Иоганн Бернгард фон Вейсбах сидел за походным столом с таким невозмутимым видом, словно ему зачитывали не сводку о приближающихся вражеских ордах, а меню предстоящего обеда. В идеально чистом мундире, с белоснежными, ничуть не запыленными кружевными манжетами, он являл собой разительный контраст с прокопченной, пропахшей конским потом и степной пылью реальностью Дикого поля.
Полковник Изюмского казачьего полка Лаврентий Иванович Шидловский закончил свой доклад и, не скрывая раздражения, скосил глаза на стоящего рядом адъютанта.
— Ты ему всё переводишь, что я гутарю? — процедил казак вполголоса. Он явно ожидал совершенно иной реакции от этого расфуфыренного «немца». Где паника? Где лихорадочные приказы?
— Мне нет нужды в толмачах. И я не понимаю, с чего вы вообще взяли, полковник, что я не владею русским языком, — прозвучал спокойный, глубокий голос.
Шидловскому почудилась в этом тоне издевательская насмешка. Он вскинул взгляд. Вейсбах смотрел на него прямо, холодно и очень цепко. И русский язык у этого «немца» (впрочем, немца ли?) был чище, чем у многих при дворе.
— Прошу простить… Вы, видимо, тот самый, кого государь давеча назначил командующим всей регулярной кавалерией в Малороссии? — Шидловский даже не попытался скрыть пренебрежительной интонации. Слово «регулярной» он выплюнул, как косточку.
— И отчего же так вышло, Лаврентий Иванович, что я о вас знаю всё, а вы обо мне — почти ничего? Хотя подчиняетесь с этой минуты именно мне, — последние слова Вейсбаха прозвучали уже без прежней отстраненности. В них лязгнула обнаженная сталь, властно и угрожающе. Генерал чуть подался вперед, и его глаза потемнели.
Шидловский стиснул челюсти так, что желваки заходили ходуном.
— Прошу простить… господин генерал-лейтенант, — нехотя, через силу выдавил из себя изюмский полковник, едва заметно склонив голову.
Ему, полноправному хозяину этих степей, физически больно было гнуть шею перед заезжим генералом. Здесь, вокруг Изюма и Бахмута, раскинулось Дикое поле — край, где казаки привыкли гулять сами по себе, порой даже устраивая кровавые стычки между своими же полками. Именно с этих пыльных шляхов когда-то полыхнул бунт Кондратия Булавина — мятеж, прикрытый высокими словами о «казачьих вольностях», но на деле рожденный нежеланием отдавать короне бахмутскую соль.
Долгие годы в Петербурге словно бы старались не замечать этого своенравного края. Полковники здесь отвыкли от жесткого диктата сверху. А теперь… теперь этот лощеный чужак приказывает ему.
— У вас устаревшие данные. Я наделен чином генерала от кавалерии. Ну так я жду продолжения вашего доклада, господин полковник, — требовательным, ледяным тоном оборвал его мысли Вейсбах.
— Да что тут докладывать? — Шидловский упер руки в бока. — Передовые разъезды татар пожаловали, рыскают, вынюхивают. Я со своими хлопцами гоняю их, как могу. Но их с каждым днем всё больше лезет со стороны Муравского шляха.
— Правильно делаете. Это я одобряю, — кивнул Вейсбах. — Но как обстоят дела с дорогой на Бахмут? И мне с моими драгунами, и вашим полкам надлежит немедленно выдвинуться туда. Если, разумеется, у вас нет иных, прямых поручений от государя.
— Как же нету? — лицо Шидловского вдруг озарилось широкой, злорадной и какой-то победоносной ухмылкой. Он достал свой козырь: — Государь-то нынче у меня в имении гостит. И приказы я получал лично от него.
Рука Вейсбаха, тянувшаяся к серебряному кубку с вином, замерла в воздухе на долю секунды.
Генерал медленно откинулся на спинку походного кресла. Мозаика в его голове сложилась мгновенно. Если Петр Алексеевич тайно находится в Изюме, прячась за спинами нерегулярных казачьих полков, а ему, Вейсбаху, государь приказал открыто, с барабанным боем и развернутыми знаменами вести всю регулярную европейскую кавалерию на Бахмут...
*«Mein Gott... Он делает из меня приманку»,* — мысленно ахнул Вейсбах.
Дюжина регулярных полков, сверкающих палашами и кирасами, привлечет к себе внимание всей татарско-турецкой орды. Янычары решат, что это и есть главная русская сила. Они ударят по Вейсбаху всей мощью, пока император будет готовить им захлопывающуюся мышеловку из засады.
На самом деле Иоганн Бернгард был человеком крайне эмоциональным — горячим и отчаянным рубакой. Иначе его просто не поняли бы в кавалерии. Иначе он не смог бы в кровавой карусели под Полтавой, когда шведская пуля выбила из седла генерала Ренне, мгновенно взять командование на себя и обрушить эскадроны прямо во фланг шведам. И уж точно он не смог бы уживаться с буйными малороссийскими полковниками, если бы не умел закатывать такие застолья, что позавидовали бы столичные ассамблеи.
Но сейчас внешне он остался неподвижен, лишь в глазах вспыхнул хищный, азартный огонь. Он понял замысел царя. Грядет не просто очередное отражение набега. Назревала грандиозная война. Битва на уничтожение, в которой русский государь не отступит ни на шаг.
Сиди на российском троне какой-нибудь польский курфюрст Август или датский король Кристиан, дело бы дошло до капитуляции еще до первых серьезных залпов. Но упрямство и жестокий гений Петра уже вошли в легенды. И если царь решил использовать своего лучшего кавалерийского генерала как кусок мяса на крючке — значит, так тому и быть. Капкан должен захлопнуться.
— Тогда извольте изложить мне, Лаврентий Иванович, — Вейсбах подался вперед, глядя на казака уже не как на подчиненного, а как на напарника по смертельной игре, — чем именно вы намерены заниматься со своими хлопцами? И как вы поможете мне выполнить то самое поручение государя, о котором мы оба теперь догадываемся?
Впрочем, память услужливо подкинула генералу и другую картину. Он слишком хорошо помнил слезы и истерику русского царя на берегах реки Прут в одиннадцатом году. Тогда турки наглухо окружили огромное русское воинство, и вся кампания грозила полнейшим разгромом, позором и даже смертью самого Петра Алексеевича. Но царь выжил, выстоял и вынес жестокий урок. Тот Петр, что сидел сейчас в Изюме, слез уже не лил. Он лил кровь.
— Сопровождайте меня, а когда прибудем на место — отправитесь назад к государю. У меня будет, что передать ему с вами, — отчеканил Вейсбах.
Как минимум, ему надлежало передать Его Императорскому Величеству глубочайшую благодарность. Буквально три недели назад из столицы пришли бумаги о присвоении ему очередного чина — генерала от кавалерии. Старый немецкий рубака, который душой давно стал больше русским, чем любой природный русак (хотя упрямо отказывался менять лютеранство на православную веру), ценил такие жесты.
Шидловскому до зубовного скрежета не хотелось прощаться со своей степной вольницей и правом единолично распоряжаться полком. Но тут уже ничего не попишешь. Государь, который давеча столь ласково отнесся к полковнику и даже удостоил похвалы его скромное изюмское жилище, где сейчас тайно изволил квартировать, будет в ярости, если узнает о неповиновении. А гнева Петра Лаврентий Иванович боялся больше, чем самого дьявола.
Войско Вейсбаха вытянулось в походную колонну. Зрелище было пестрым, словно лоскутное одеяло. Ядро составляла рота закованных в сталь кирасир — личная гвардия генерала, им самим созданная, обученная и получающая жалованье из его личного кошелька. За ними шли регулярные драгуны. Следом пылила разношерстная ватага запорожских казаков. А теперь к этому котлу добавились еще и лихие изюмцы Шидловского. С такой силой, как полагал Вейсбах, можно было бы замахнуться и на генеральное сражение. Правда, он пока не знал, какими силами располагают татары.
— Сколько их там рыскает? — вполголоса спросил генерал, когда Шидловский поравнялся с ним. Они ехали стремя в стремя, успешным, но пока не изматывающим шагом двигаясь к Бахмуту.
— Да под сорок тысяч сабель. И это не считая турецких янычар, — буднично, словно между делом, бросил изюмский полковник, всматриваясь в горизонт.
Руки Вейсбаха сами собой дернулись. Генеральский жеребец, почувствовав, как стальной мундштук жестоко рванул углы губ, а шпоры неожиданно и больно впились в конское брюхо, истошно заржал. Конь взбрыкнул, взвился на дыбы, едва не высадив опытного наездника из седла. Вейсбаху потребовалось несколько долгих секунд, чтобы усмирить храпящее животное.
— Сколько?! — переспросил немец, с трудом обретая дар речи.
— Ну, может, и того больше, кто ж их в степи по головам сосчитает, — философски пожал плечами казак.
У генерала перехватило дыхание. В горле встал жесткий ком, глотать слюну стало невыносимо больно, словно он наглотался битого стекла. Иллюзии рухнули окончательно. Он всё понял.
Его вели на заклание. Его блестящие кирасиры, драгуны, эти дикие казаки — все они были просто куском кровоточащего мяса, брошенным в пасть хищнику.
Петр Алексеевич рассчитал всё с пугающей жестокостью. Если сорокатысячная орда просто разбредется по необъятной степи Дикого поля, она легко просочится сквозь Засечные черты, которые в последние годы изрядно обветшали и лишились должного гарнизона. Татары вырежут сотни деревень, сожгут уезды. Чтобы этого не случилось, орду нужно было приковать к одному месту. Оставить под Бахмутом, подсунув им жирную, дразнящую цель — регулярного генерала с армией. Заставить их ввязаться в осаду и рубку без существенных шансов для защитников на победу.
После семи часов изматывающего перехода по раскаленной степи обошлось без происшествий. Вейсбах приказал остановиться на двухчасовой привал. Лошадям нужно было отдохнуть. Едва войска снова поднялись в седла и колонна двинулась в путь, как тишину разорвал гортанный крик:
— Татары!
Генерал даже не сразу понял, откуда пришло донесение. Разведка Шидловского какими-то своими, невидимыми глазу знаками — то ли взмахом пики на дальнем холме, то ли птичьим свистом — передала, что враг уже на расстоянии броска.
Последовали короткие, рубленые приказы. Еще не зная точной численности передового отряда противника, Вейсбах вдруг почувствовал, как внутри закипает яростная, почти животная жажда драки. Осознавать, что собственный государь хладнокровно принес его в жертву, было невыносимо тяжело. Это отравляло душу. Вейсбах хотел выплеснуть эту желчь в рубке.
А как иначе? Разум Вейсбаха бунтовал. Если регулярная русская армия вместе с императором находится в непосредственной близости, в Изюме, почему она не выдвигается на помощь? Почему не занимает оборонительные рубежи вокруг Бахмута, не окапывается, не строит редуты, чтобы дать бой орде всем вместе?
В залитую адреналином голову кавалериста так и не пришла светлая мысль о том, что у русской армии, затаившейся в Изюме, предназначение совершенно иное. Настоящая мышеловка. Но Вейсбах не был стратегом. Он был блестящим тактиком поля боя. Ему было сказано держаться в Бахмуте, а в случае, если удерживать позиции станет физически невозможно — прорываться с боем.
И именно это он, генерал от кавалерии Иоганн Бернгард фон Вейсбах, намеревался выполнить. До последней капли крови.
Татарский заслон. Передовой тумен, тысяч десять сабель, отрезал им путь к Бахмуту. Они стояли плотной полулунной дугой, перекрывая шлях. За их спинами, в сизой дымке, едва угадывались деревянные башни бахмутской крепости — их спасение и их же будущая тюрьма.
Вейсбах натянул поводья, останавливая колонну. Воздух вдруг стал густым, тяжелым, пахнущим сухой полынью и конским потом.
Лаврентий Иванович подъехал вплотную. В его глазах уже не было ни насмешки, ни спеси — только холодный, хищный азарт старого степного волка.
— Ну что, ваше превосходительство? — оскалился казак, выхватывая из-за пояса пару тяжелых пистолей. — Обложили. Их там тьма, а мы как кость в горле.
— Мы не кость, полковник. Мы — клинок, — процедил Вейсбах, обнажая свой тяжелый офицерский палаш. Металл со зловещим шипением покинул ножны. — Слушай мой приказ. Твои хлопцы идут первыми. Развернитесь лавой, подлетите на пистолетный выстрел, дайте залп и уходите на фланги. Поднимите столько пыли и дыма, чтобы они ослепли.
Шидловский понимающе кивнул. Европейская тактика в степи.
— А вы? – спросил он, намекая, что генерал хотел бы чужими руками решить исход битвы.
— А я ударю в центр. Мы проломим их, как гнилой забор.
Казак гикнул, разворачивая коня на дыбах:
— За мной, хлопцы! Покажем татарве, чья это степь!
То, что произошло дальше, было похоже на спуск лавины.
Казачья конница сорвалась с места не стройными рядами, а диким, ревущим потоком. Они неслись к татарскому строю под пронзительный свист и гиканье. Татары ответили — небо вдруг потемнело от тучи выпущенных стрел. Вейсбах видел, как падают казачьи кони, как кувыркаются в пыли всадники, но лава не остановилась. Не доскакав полсотни шагов, казаки дали дружный залп из мушкетов и пистолей.
Густой, сизый пороховой дым смешался со степной пылью, создав непроницаемую завесу. Татары дрогнули, сбились с ритма, их кони захрапели, пугаясь грохота.
И в этот момент, сквозь рассеивающийся дым, на них обрушился бронированный кулак генерала Вейсбаха.
— Vorwärts! Марш-марш! — рявкнул Иоганн Бернгард, вонзая шпоры в бока своего жеребца.
Регулярная кавалерия перешла в галоп. Это был не дикий наскок степняков. Это была безжалостная машина разрушения. Земля дрожала под копытами сотен тяжелых коней. Впереди, выставив длинные палаши, неслась рота кирасир, за ними, сомкнув ряды, накатывали драгуны.
И тут...
— Они уходят! – закричал адъютант генерала.
— Вижу, – с досадой, придерживая своего коня, сказал Вейсбах. – Не дураки попались нам. Уйдут к основным силам.
Скоро впереди, сквозь рассеивающуюся пыль, показались распахнутые ворота Бахмута. Со стен уже били пушки гарнизона, прикрывая прорывающихся огнем, отсекая преследователей картечью.
Вейсбах влетел под спасительные своды крепостных ворот одним из первых. За ним с грохотом вкатывались выжившие кирасиры, драгуны, а казаки Шидловского рванули в сторону, уходя от укрепленной русской твердыни
Они прорвались.
— Или нас великодушно запустили в ловушку, – вслух сказал генерал.
Тут же он подобрался и отдал свой первый приказ внутри укреплений Бахмута.
— Созвать Военный Совет – немедля!
От автора:
Решив уснуть навеки, он приказал ни в коем случае его не будить. Но его разбудили. И он этому нисколько не рад. Боевая фантастика с каплей реалрпг доступна по ссылке - https://author.today/work/441465
Петербург
15 мая 1725 года
Уильям Снайдер тяжело спустился по деревянным сходням с борта торгового судна Ост-Индской компании. Его сапоги наконец-то ударились о твердые доски пирса, и он не смог скрыть облегченного выдоха. Проклятая качка, выворачивавшая внутренности наизнанку долгие недели, наконец-то закончилась. Если верить байкам о том, что у каждого британца в груди бьется истинно морская душа, то Снайдер определенно был бракованным англичанином. Он ненавидел море всеми фибрами своей души.
Ненавидел... вот только судьба неизменно толкала его в морскую пучину. И сейчас он хотел прервать этот порочный круг.
— В две шеренги стройся! — надсадно проорал представитель компании «Русское золото».
Снайдер смерил его тяжелым, враждебным взглядом. Этот обрюзгший, небритый тип с бегающими глазками ну никак не тянул на солидного клерка. В его повадках, в том, как он держал плечи и гавкал на людей, двадцатипятилетний Уильям безошибочно угадывал повадки портового головореза. Скорее уж пират, чем чиновник.
Снайдер знал, о чем думал и о чем предполагал — он сам был пиратом. С шестнадцати и до двадцати лет он бороздил просторы Карибского моря, беря торговые суда на абордаж. И при этом каждый день ненавидел всё, что было связано с парусами, солью и качкой. Наверное, он и сбежал от флибустьеров на сушу только из-за этой ненависти.
Но проклятое море преследовало его. Стоило ему осесть на Ямайке, взять другое имя, как всё пошло прахом. Во всем был виноват ром. Напился в портовом трактире, раздухарился, ввязался в драку… Дело житейское.
Но на беду в таверне околачивались вербовщики военного флота. Они быстро взяли пьяного парня в охапку, обманом заставили подмахнуть какую-то бумагу, и очнулся Уильям уже в зловонном трюме военного брига, под удары боцманского линька. Сбежать удалось только в Англии. Там, вновь сменив имя, он прибился к конторе «Русского золота», наплетя с три короба, что с детства знает горное дело и умеет мыть породу. Квалификацию никто не спрашивал — брали весь сброд. И вот он здесь. В холодном Петербурге.
— Чего застыл, рвань?! Сказано — строиться! — вербовщик шагнул вплотную и грубо толкнул Снайдера в плечо.
Уильям медленно повернул голову. Он посмотрел на своего обидчика таким мертвым, ледяным взглядом, что тот инстинктивно отшатнулся на полшага назад.
— Еще раз меня тронешь, — очень тихо, не разжимая зубов, процедил парень, — и я голыми руками вырву тебе глотку.
— А ты вот ему попробуй вырвать, — криво, нервно усмехнулся чиновник, кивая куда-то за спину англичанина. – Все, моя власть над вами теперь заканчивается. В добрый путь!
Вербовщик рассмеялся.
Снайдер обернулся. По каменному настилу пирса, чеканя шаг, к их разношерстной толпе приближался отряд солдат. Впереди вальяжно шествовал рослый, широкоплечий сержант, буквально излучающий уверенность и сытую силу.
— Хорошо тут этих псов кормят, раз такие быки служат, — хрипло пробормотал какой-то оборванец слева от Уильяма.
— Да-а, пожрать сейчас было бы неплохо… — эхом отозвался другой доходяга справа.
Но Снайдеру было не до еды. Его звериное чутье взвыло об опасности. Он вдруг ясно понял: происходит что-то не то. Из-за спины гвардейского сержанта вынырнул невысокий лысоватый человек и с легким поклоном передал «чиновнику» компании увесистый, звенящий кожаный мешочек. Вербовщик хищно оскалился, взвешивая плату на ладони. Это была их цена.
— Нас купили. Как скот на невольничьем рынке, — тихо, скорее самому себе, произнес Снайдер.
Он затравленно огляделся по сторонам, лихорадочно оценивая шансы. Бежать было некуда. Сзади — пугающие, ледяные волны Финского залива, в которых тело сведет судорогой за пару минут. А впереди — три десятка рослых русских гвардейцев с примкнутыми штыками, уже берущих их толпу в плотное кольцо.
— Мы так не договаривались! — хриплый, надсаженный голос мужика, стоявшего плечом к плечу со Снайдером, выразил всеобщее негодование. Это был кряжистый, заросший щетиной портовый грузчик, кутающийся в дырявую куртку.
Вперед неспешно вышел тот самый невысокий, лысоватый человек, что передал деньги вербовщику. Он кутался в дорогой суконный сюртук с богатым меховым воротником. Его лицо, гладкое и сытое, выражало лишь снисходительную скуку.
— Прошу вас не беспокоиться. Вы действительно направитесь на золотодобычу, как это было с вами оговорено, — на ломаном английском, тяжело коверкая слова, но с пугающим спокойствием произнес русский чиновник.
— В качестве кого?! — не выдержал Снайдер, делая полшага вперед. — Как рабы?!
Чиновник смерил Уильяма холодным взглядом с ног до головы.
— Ну какие же вы рабы? — он тонко усмехнулся. — Вы просто рабочие. Но до того, как прибудете на место, вы бесправны. Захотите сбежать — словим и убьем. А труп всё равно доставим по месту назначения. Мне приказано привезти три сотни голов в башкирские земли, где нашли золото. И я их привезу. А живых или мертвых — это мне уже не важно.
Глухая волна возмущения прокатилась по толпе обманутых англичан. Кто-то дернулся вперед, раздались ругательства. Но стоявшие в оцеплении рослые русские гвардейцы в темно-зеленых мундирах не дрогнули. С сухим, зловещим лязгом взвелись курки тяжелых мушкетов, а длинные граненые штыки хищно опустились на уровень груди бунтовщиков. Эти угрюмые солдаты недвусмысленно давали понять: если надо, они без раздумий пустят кровь.
Снайдер тяжело сглотнул, но к ситуации подошел с холодным рассудком. Его мозг, натренированный пиратским прошлым, тут же начал взвешивать шансы на выживание.
«А чего я, собственно, ждал? — рассуждал про себя Уильям, медленно отступая обратно в строй. — Разве они должны были давать нам, чужакам, вольницу на своих землях? А что, если бы мы разбрелись по России и начали тут разбойничать? Правильно делают, что держат нас под стволами. Но ведь от главного никто не отказывается — золото мы намывать будем. И долю свою получим. Вот только где этот проклятый Миасс находится?»
Снайдер, конечно, не был совсем уж наивным дураком. Пересекши Атлантику, он понимал, что мир куда масштабнее и больше крошечной Англии. Он догадывался, что и Россия — страна просторов. Но в его представлении всё это «широкое» укладывалось в понятные рамки: ну, может, дней десять пути пешком, и они дойдут до этого Миасса, встанут лагерем у реки и начнут грести золото лопатами. О том, что до Уральских гор тысячи верст глухой, непроходимой тайги, он даже помыслить не мог.
Напряжение спало, когда на пирс выкатили огромные дымящиеся котлы. Их покормили. И Снайдер даже позволил себе скупую внутреннюю улыбку. Горячая, наваристая каша с кусками сала и краюха плотного черного хлеба как-то сразу притупили тревогу. Мясо, идущее на убой, так сытно не кормят. Зачем? Это же не так и дешево стоит – такая сытная еда, а еще и каждому желающему налили хлебного вина.
Уильям отказался. Он знал, что если только попробует... остановится будет сложно. Станет забирать у других вино, буянить.
— Скорее бы уже намыть столько золота, чтобы приехать в Англию лордом! — чавкая, радостно пробормотал сосед Уильяма, Чак Линдси. Это был тощий, вечно суетливый парень с лихорадочно блестящими глазами. — Думаю, у нас скоро будут продавать не только баронства, но и графские титулы. Я хочу стать графом. Куплю себе поместье в Кенте! А ты, Уильям, хочешь стать графом?
— Я не думаю, что это вообще возможно, дружище Чак, — мрачно отозвался Снайдер, выскребая деревянной ложкой остатки каши. — Нам бы отсюда просто живыми вернуться с набитыми карманами.
— Да брось ты! — отмахнулся Чак, довольно вытирая рот рукавом. — Рабов так вкусно не кормят! Если бы нас хотели кинуть, то давно распихали бы по тюрьмам или побрили в рекруты, да отправили на войну. Ты же слышал в порту? Русские начали воевать с турками! И, скажу тебе по секрету, я уверен, что русские им проиграют. Так что, брат Уильям, план такой: нам нужно очень-очень быстро намыть много золота и убраться из России до того момента, когда она станет турецкой провинцией!
Снайдер лишь покачал головой, глядя на непроницаемые, словно высеченные из камня лица конвойных. Что-то подсказывало ему, что туркам с этими парнями придется несладко. Да и им самим — тоже.
Чак Линдси был парнем простым, примерно тех же лет, что и сам Снайдер. Но если Уильям к своим двадцати пяти успел вдоволь нахлебаться соленой воды, повидать кровь и понюхать пороху на Карибах, то Чак оставался до тошноты простодушным и пугающе доверчивым. На родине он умудрился вляпаться в какую-то скверную историю — не то перешел дорогу влиятельному лорду, не то подделал долговой вексель, и теперь в Англии его ждала верная петля.
Желая спасти свою шею, Линдси рассудил, что лучшего укрытия, чем дикая, неведомая Россия, ему не найти. Здесь его точно не достанут ни лондонские констебли, ни королевский суд. Именно поэтому Чак, в отличие от одурманенного ромом Снайдера, подписал этот дьявольский контракт с «Русским золотом» в трезвом уме и совершенно добровольно.
Но оба они — и прожженный морской волк, ненавидящий море, и беглый лондонский авантюрист — даже в самых страшных кошмарах не предполагали, насколько чудовищно необъятна эта империя и какой ледяной ад ждет их впереди.
— Поднимай этот сброд! Выступаем! — разорвал гул голосов зычный крик гвардейского сержанта.
Застучали приклады, заскрипели тяжелые колеса обозных телег, груженных провиантом и каким-то железным инструментом. Колонну обманутых искателей удачи грубо согнали в походный строй. Снайдер закинул за спину свой тощий узелок с жалкими пожитками и тяжело зашагал вперед, окруженный плотным кольцом вооруженного конвоя.
Сначала их путь лежал через сам Петербург. Столица Российской империи подавляла англичан своим мрачным, холодным величием. Ветра, холодные воды бесчисленных водоемов, закованные в серый гранит, и пронзительный ветер, гуляющий по непривычно широким проспектам, заставляли съеживаться от первобытного страха. Редкие прохожие провожали бредущую в окружении солдат толпу чужеземцев тяжелыми, совершенно равнодушными взглядами.
Но настоящее осознание беды начало подкрадываться к Уильяму чуть позже, когда каменные строения поредели, а городские заставы остались далеко позади. Мощеные улицы сменились раскисшим, вязким земляным трактом, серой лентой уходящим куда-то за горизонт. По обе стороны от изрытой колеи стеной встал глухой, бесконечный лес — темный, сырой, дышащий сыростью и гнилой листвой. Деревья здесь были совершенно не похожи на аккуратные, прореженные английские дубравы; это была дикая, первозданная чаща, от которой веяло скрытой угрозой.
Чак Линдси, громко шлепая стоптанными башмаками по лужам, все еще пытался бодриться.
— Вот увидишь, Уилл, неделька-другая легкой прогулки на свежем воздухе, и мы будем на месте! — болтал он, потирая замерзшие ладони. — Зато не на корабле, верно? Земля под ногами!
Снайдер промолчал, плотнее запахивая куртку. Он поймал насмешливый взгляд конвойного, шагавшего по краю обочины. Русский солдат, обветренный, с густыми усами и глубоким шрамом на щеке, сплюнул себе под ноги. Он явно услышал бодрый тон Чака. Солдат похлопал по длинному стволу своего мушкета, покачал головой и хрипло рассмеялся, широким жестом руки указывая на бескрайнюю полосу леса, уходящую в туманную даль.
Уильям не знал ни единого слова по-русски, но в этом снисходительном смехе и взмахе руки он безошибочно прочитал суровый приговор: они будут идти вечно. И живыми до этого проклятого Миасса дойдут далеко не все.
***
Бахмут
20 мая 1725 года
— Бах! Бах! Бах!
Тяжелые, сотрясающие саму землю разрывы турецких ядер разорвали в клочья короткую, казавшуюся почти нереальной тишину. С бревенчатого потолка избы на стол посыпалась сухая земля. Генерал Иоганн Бернард фон Вейсбах глухо чертыхнулся, послав на своем родном немецком языке и турок, и татар, и это пекло так далеко и глубоко, как только позволяло его не самое благовидное воспитание.
Он со стуком отставил глиняную кружку с недопитым квасом. Генералу полюбился этот местный напиток. Удушающая, липкая жара стояла такая, что без обильного питья можно было легко поймать тепловой удар прямо в седле. Солнце выжигало степь, превращая воздух в дрожащее марево.
Дверь с грохотом распахнулась. В избу, задыхаясь, вбежал Роман Шидловский — сын атамана, полковника Изюмского полка, которого Вейсбах недавно отправил с депешей к императору. Лицо есаула было черным от пороховой гари, мундир на плече пропитан свежей кровью.
— Что там? — хмуро спросил генерал, поднимаясь из-за стола.
— Татары пошли на очередной приступ, ваше превосходительство! Опять прут! — хрипло выдохнул Роман Лаврентьевич Шидловский.
Это был старший сын Изюмского полковника, а еще и одновременно богатейшего человека не только Изюма, но и Харькова, да всей Слабожанщины. Но они и воевали, не почили на своих богатствах.
Вейсбах скрипнул зубами. На его лице отразилось не страх, а тяжелая, изматывающая усталость. Словно татары были не смертельной угрозой, а назойливой, обнаглевшей мошкарой, которая не дает уснуть. Но за этим показным раздражением скрывалось ледяное понимание катастрофы.
Восьмой штурм. Когда враг бросается на твои позиции в восьмой раз подряд, перешагивая через горы собственных мертвецов, ты начинаешь относиться к этому как к кровавой, жуткой обыденности.
Генерал вышел из избы в раскаленный ад Бахмута. Положение было отчаянным. Силы татар казались поистине неисчислимыми. Из-за густых туч пыли и наличия заводных коней создавалось жуткое впечатление, что на горизонте сомкнулась орда из более чем ста тысяч всадников. Русских же защитников оставалась горстка.
Грязные, оборванные, оглохшие от канонады, они держались на одном упрямстве. Суровая математика войны выносила свой приговор: даже если за свою жизнь один русский солдат, прежде чем упасть, забирал на штыке три жизни татарских, этот размен был фатально не в пользу защитников. Людей просто не оставалось. Но и крымские силы стачивались. И будь защитников хоть ненамного, но больше нынешнего... Можно было уверено держать оборону.
Вейсбах тяжелым шагом приблизился к первой линии обороны — разбитым земляным ретрашментам. Эту траншею только вчера удалось отбить у татар в штыковой контратаке, ликвидировав единственный пока успех ханского войска. Земля здесь была буквально пропитана кровью и устлана телами.
Знает ли крымский хан Менгли II Гирей, сколько его людей сложили головы в той мясорубке? Вейсбах мог только догадываться, а хан не хотел слушать цифры, он хотел быстрее разобрать все русские укрепления и ворваться на просторы, разоряя множество деревень и сел.
Русские потери тоже были чудовищны. И гибли солдаты не столько в самом бою, сколько гнили заживо в переполненных лазаретах. Татарские стрелы, измазанные в грязи, не обладали останавливающей силой тяжелых свинцовых пуль, но ранили они массово. Любая царапина в этой жаре оборачивалась горячкой и гангреной. И в этом была зловещая сила древнего оружия.
— Вжи-и-и-у!
Смертоносный свист стрелы разрезал воздух прямо над треуголкой генерала. В ту же секунду перед Вейсбахом вырос рослый адъютант, с глухим стуком перекрывая его тяжелым дощатым щитом — таких тут наскоро сколотили сотни для защиты от навесных залпов.
— Weg mit diesem Holz! Уберите эту деревяшку, мне не видно диспозицию! — рявкнул генерал, отпихивая щит, теряясь в том на каком языке ему говорить.
А это верный признак того, что генерал начал теряться. Это был не очередной приступ, это начинался такой накат, который решит исход сражения за Бахмут.
От автора:
Что если ты вернулся в школу со всеми знаниями, которые накопил?Что если здесь учится сын того, кто тебя застрелил?В девяностых, он был опером и погиб, защищая невинного. Но не умер, а стал десятиклассником в нашем времени. А значит история ещё не закончена.ВТОРОГОДКАДмитрий Ромов1 том здесь: https://author.today/reader/470570/10 том: https://author.today/work/588620
