Страница 3 из 3
— Мы с тобой в связке, Антон. Я не сдаю тебя, ты меня. Ты выполнишь работу — и станешь нам не врагом, а… активом. С другим статусом.
Ложь. Прозрачная, как стекло этой квартиры, ложь. Но другой правды у него не было.
— Мне нужно подумать, — сказал Антон, пытаясь выгадать хотя бы минуты.
— У тебя не то положение, чтобы иметь возможность выбирать, — голос стал твёрже. — Будем считать, что молчание — знак согласия. Я сейчас пришлю телефон охранника, который отвечает за видеонаблюдение в торговом центре и аудиозапись голоса его начальника.
— Ну хорошо, — сказал Антон
— Не нужно мне делать одолжение.
Связь прервалась. Через несколько секунд телефон завибрировал. Пришло три сообщения в зашифрованном мессенджере. Контакт «Охрана Леша». Контакт «Начальник охраны». И аудиосообщение с пометкой «голос начальника охраны». Антон нажал на него.
В наушниках, которые он автоматически вставил в уши, раздался новый голос. Мужской. Немолодой. Грубоватый, армейский, но без крика. В голосе чувствовалась привычка к власти, но не к большим кабинетам, а к складам, проходным, ночным сменам. Он отдавал распоряжения о каком-то обходе, сломанном замке, пожарной инспекции. Голос был живой, настоящий. Запись, сделанная скрытно, возможно, через тот же прослушивающий софт, который они использовали против него самого.
Антон откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Лера. Два года. Он встретил её на презентации какого-то дурацкого фонда, куда его затащили за деньги — нужно было отработать голос одного из инвесторов. Она выделялась даже в той толпе дорогих моделей. Не яркостью, а именно отстранённостью. Как будто она была здесь по ошибке, наблюдая за зверинцем сквозь невидимое стекло. Он подошёл, заговорил. Удивил её каким-то замечанием об архитектуре зала. Она ответила. Они проговорили весь вечер. Потом были редкие встречи. Валерия никогда не спрашивала, чем он занимается. Говорила о моде, искусстве, путешествиях. Иногда давала советы, которые оказывались поразительно точными — где найти редкую пластинку не очень известного исполнителя. Антон думал, это забота, тонкое чутьё. Он думал, между ними есть… если не любовь, то какое-то взаимное понимание двух одиночек, живущих по своим, странным для других правилам. Пранкер доверял ей. Больше, чем кому-либо за последние годы. И всё это время она, выходит, составляла досье. Изучала его вкусы, страхи, слабости. Готовила ту самую идеальную приманку, на которую он клюнул, как наивная рыба. «Стеклянная колба с видом на пустоту». Это же он сам в отчаянии сказал ей утром в «Мансарде», чего хочет. И она, не моргнув глазом, подсунула ему именно это. Словно по заказу.
Горечь подступала к горлу, едкая и бесполезная. Предательство было не в том, что его подставили. Предательство было в том, что эти два года оказались фикцией. Его островок нормальности, его связь с красивым, не пахнущим страхом миром — был таким же фейком, как голоса, которые он создавал. Его жизнь состояла сплошь из подделок.
Антон встряхнул головой, отгоняя слабость. Некогда. Есть работа. Он перезапустил аудиозапись. Сосредоточился. Голос начальника охраны. Нужно было не просто скопировать тембр. Нужно было уловить суть. Эту усталую, брутальную уверенность человека, который прошёл армию или милицию, который привык, что его приказы не обсуждаются, а выполняются. В его речи были короткие, рубленые фразы, акцент на ключевых словах («замок», «пломба», «инспекция»), лёгкое пренебрежение к деталям. Начальник охраны не просил. Он констатировал.
Антон начал упражняться. Сначала шёпотом, повторяя обрывки фраз за записью. Потом вслух, стараясь направить звук «в грудь», сделать его плотнее, грубее. Он представлял этого человека: крепкий, лет пятидесяти, короткая стрижка, возможно, шрам над бровью, руки с потёртыми костяшками. Он носит недорогой, но практичный костюм, пахнет лосьоном после бритья и лёгким запахом табака. Он раздражён тем, что его отвлекают от чего-то важного, но сдерживается, потому что это работа.
Антон ходил по комнате, говоря в пустоту, оттачивая каждую интонацию. «В полночь сделайте обход, там в хозтоварах сломался замок. Вы повесили пломбу? Послезавтра приедет пожарная инспекция, разберите там всё у себя, не хватало чтобы они до чего-нибудь докопались!» Он ловил эту характерную, немного гнусавую нотку на слове «докопались», имитировал лёгкое откашливание перед началом фразы.
Это была его зона гениальности. Здесь, в мире звуков и психологических портретов, он был богом. Даже сейчас, загнанный в угол, преданный, Антон чувствовал ту самую, странную, почти медитативную ясность, когда его собственное «я» растворялось, уступая место другому. Нейронные связи в его мозгу перестраивались, мышечная память гортани подстраивалась под чужой шаблон. Это был побег. Единственный возможный для него побег — в чужие голоса, в чужие жизни.
Пранкер работал почти час. Потом сделал перерыв, нашёл в мини-баре бутылку воды. Выпил залпом. Взглянул на часы. До шести вечера ещё далеко. Он был пленником, репетирующим свою роль для ключевого выступления. Его сцена — телефонная трубка. Его зритель — один наивный охранник по имени Лёша. Его режиссёры — невидимые кукловоды, которые, возможно, в этот момент смотрели на него через камеру ноутбука или следили за активностью его телефона.
Антон вернулся к работе. Теперь нужно было продумать не голос, а диалог. Что скажет охранник? Какие возражения приведёт? Нужно было быть готовым ко всему. Давить авторитетом. Раздражаться. Это был маленький, грязный спектакль, где ставкой была его жизнь.
Он сел за стол, взял блокнот и начал записывать возможные реплики, помечая, с какой интонацией их нужно произносить. Его почерк, обычно ровный, сейчас был нервным, угловатым. Каждая буква казалась криком о помощи, запертым в клетке строк.
А вокруг, за тоннами бетона и стекла, город жил своей жизнью. А здесь, в стеклянной клетке над пустотой, Антон Захаров, мастер иллюзий, готовился совершить самое страшное и самое безупречное превращение в своей жизни.
Глава 6. Рубильник
Антон открывал вкладки браузера одну за другой, будто пытался что-то найти. Нашёл. Сто тысяч человек. Именно столько, по словам сайта, бывало в этом торговом центре каждый день. Сто тысяч. Они шли, покупали, уходили. Ему показалось, что в комнате стало теснее от этой цифры. Антон пролистал страницу вниз. Графики, диаграммы, проценты. Его взгляд зацепился за другую цифру: «Максимальная единовременная заполняемость — до 25 000 человек». Двадцать пять тысяч тел под одной крышей. В шесть вечера, в час пик, их будет близко к этому. Дети в игровой зоне «Планета Чудес», подростки в кинотеатре, пары в ресторанах на фудкорте, пенсионеры, гуляющие по тёплым галереям, семьи, покупающие одежду к школе. Он представил их не как толпу, а как калейдоскоп лиц, голосов, запахов: духи консультантки в парфюмерном магазине, запах жареной картошки из фастфуда, визг детей, гул сотен разговоров, смешанный с фоновой музыкой. Целая вселенная, живущая по своим законам, — законам потребления, отдыха, простого человеческого существования. И он сейчас держал в руках невидимый рубильник, который мог всё это обесточить. Выключить свет. Выключить камеры. Открыть дверь для тьмы иного рода.
Он резко захлопнул крышку ноутбука. Звук был громким, как выстрел, в стерильной тишине квартиры. Его пальцы потянулись к шести металлическим стержням, лежавшим в строгом порядке, который он сам и задал. Он взял один, провёл его кончиком по ладони — холодная, точная линия. Два треугольника он собрал сразу, автоматически, соединив их в шестиконечную звезду. Но на столе осталось пустое место, куда третий, отдельный треугольник, никак не вписывался. Он разобрал конструкцию, начал снова. Возможно, если сделать треугольники меньше? Но стержни были одинаковой длины. Уменьшить их, не сломав, было нельзя. Ломать нельзя. Правило.
— Чёрт! — его собственный голос, сорвавшийся с губ, прозвучал хрипло и чуждо.
Он встал и зашагал по комнате. Его тело было скованным, будто все мышцы зажаты в тисках. Мысли метались, как мыши в стеклянном лабиринте.
«Око за око». Что это значит в их извращённой логике? Они опубликовали отчёт «Марк Девелопмент». Нанесли удар по репутации. Ответ должен быть симметричным? Но публикация отчёта и…? Это не симметрия. Это эскалация до уровня абсурда. До уровня войны.
Что ещё можно сделать в отключённом на час торговом центре? Устроить масштабную кражу? Но зачем красть товары, если цель — навредить конкуренту? Можно… можно сделать, что угодно. В отсутствие глаз камер.
Антон подошёл к панорамному окну, упёрся лбом в ледяное, абсолютно прозрачное стекло. Его дыхание затуманило поверхность. Внизу, далеко-далеко, текли две реки ЗСД. Каждая машина, это чей-то путь домой, к семье, на встречу. Нормальная жизнь. От которой он был отрезан не только физически, на тридцать втором этаже, но и экзистенциально — своей ролью, своим выбором, этой чудовищной ответственностью, которую на него взвалили.
Чувство грязи стало невыносимым. Оно было не на коже, а под ней. Как будто его внутренности были вымазаны липкой, чёрной смолой — смолой соучастия. Пранкер чувствовал привкус этой грязи во рту — металлический, горький. Он вспомнил запах пыли, поднявшейся при взломе его первой двери, призрачный аромат дорогого шампанского, которым пахла Лера, запах её парфюма, смешанный с промозглостью ветра с залива. Все эти запахи слились в один тошнотворный букет — запах предательства, страха и лжи. Ему нужно было смыть это. Прямо сейчас.
Он побежал в ванную комнату. Пространство, выдержанное в духе всего остального: серый матовый кафель, в который будто вросли раковина и унитаз, огромное зеркало во всю стену, хромированные смесители, похожие на хирургические инструменты. Он резко, с силой дёрнул ручку душа. Механизм сработал бесшумно, и из большой квадратной лейки хлынула вода. Сперва холодная, ледяными иглами ударившая по плитке, но через несколько секунд она превратилась в плотный, почти кипящий поток пара и кипятка.
Он не стал ждать, не стал регулировать температуру. Сорвал с себя футболку, сбросил джинсы и боксеры и шагнул под этот обжигающий водопад. Боль была мгновенной и острой. Кожа на плечах и груди вспыхнула алым цветом. Он втянул воздух со свистом, но не отступил. Наоборот, подставил поток прямо в лицо, зажмурив глаза. Боль была хоть чем-то. Чем-то реальным, физическим, что могло на время затмить другую, душевную агонию. Пар быстро заполнил всё пространство, затуманил зеркало, стёкла душевой кабины. Он оказался в белом, шумящем коконе. Здесь, наконец, он был по-настоящему один. Неподконтрольный ничьим камерам, ничьим микрофонам. Только он и вода, смывающая с него пот, пыль и, как ему отчаянно хотелось верить, часть вины.
И тогда он разрешил себе то, чего не позволял никогда. Не слезы — слёзы были бы слабостью, а ему сейчас нужен был выброс, взрыв. Антон открыл рот, и из горла вырвался звук. Не крик в полном смысле слова. Сначала это был низкий, глубокий стон, идущий из самой диафрагмы, из того места, где копился весь невысказанный годами страх, одиночество, ярость на себя, на мир, на невидимых кукловодов. Стон набрал силу, превратился в хриплый, надрывный рёв, в котором не было слов, только чистая, животная боль. Пранкер кричал в поток воды, кричал так, что горло тут же стало саднить, кричал, пока в лёгких не кончился воздух. Потом, давясь паром и собственной слюной, он согнулся пополам, ухватившись за холодный хромированный поручень, и его плечи забила крупная дрожь. Слёз опять же не было. Был только пустой, выжженный изнутри вакуум и странное спокойствие на грани шока.
Антон простоял так неизвестно сколько, пока вода не начала остывать. Потом выключил её. Внезапно воцарившаяся тишина была оглушительной. Лишь редкие капли падали с лейки на кафель, отдаваясь эхом в маленьком помещении. Он вытерся грубым, безликим полотенцем, оставив на его бежевой ткани розовые разводы от трения обожжённой кожи. В зеркале, которое постепенно прояснялось, на него смотрел незнакомец: мокрые, тёмные волосы, слипшиеся на лбу, пустые, запавшие глаза, резкие тени под скулами, губы, сжатые в тонкую белую ниточку. «Антон Захаров, 1984 года рождения», — мысленно констатировал он. Пранкер «Трикстер». Соучастник. Предатель. Беглец.
Одежда из рюкзака — простая чёрная футболка, серые джоггеры — пахли стиральным порошком и чем-то ещё затхлым от долгого хранения. Он натянул её на себя. Движения были механическими, медленными, будто его тело работало на последних остатках энергии. Крик в душе выплеснул наружу самую острую панику, оставив после себя тяжёлую, свинцовую решимость. Бартер был заключён. Антон продал свой голос и кусочек души за призрачную гарантию безопасности. Теперь нужно было доставить товар.
Он сел за ноутбук. Включил. Свет экрана в полумраке комнаты был резким и неприятным. Он открыл браузер, зашёл на сайт одной из международных авиакомпаний. Его пальцы, всё ещё влажные, бесшумно скользили по тачпаду.
Куда?
Мысль о Стамбуле возникла не просто так. Он врал матери про командировку инстинктивно, но сейчас это обретало смысл. Турция. Без визы для россиян. Большой город, где можно затеряться. Относительно близко. Оттуда — хоть в Азию, хоть в Африку, хоть в Европу по поддельным документам, которые ещё предстояло сделать. Он вбил «Стамбул» в строку поиска. Рейсы на сегодня. Поздно вечером, в 23:40, вылет из Пулково. Turkish Airlines. Есть места в эконом-классе. Он выбрал его, не раздумывая.
Наступил самый сложный момент — ввод данных. Он достал из потайного отделения рюкзака маленький кожаный бумажник. В нём, среди прочей мелочи, лежал пластиковый прямоугольник — загранпаспорт. Не его основной. Второй. Оформленный три года назад через одного из своих «контактов» на утерянные документы гражданина РФ, который давно и тихо умер в провинции. Имя: Артём Владимирович Семёнов. Фотография была его, но с другой причёской, в очках, с легкой щетиной. Легенда была «спящей», на крайний случай. Теперь этот случай настал.
Антон вбил данные в форму: имя, фамилия, номер паспорта, дату рождения. Его сердце, казалось, замерло на время ввода каждой цифры. Каждая буква, каждый символ были шагом в другую жизнь. Жизнь беглеца. Он выбрал способ оплаты — криптовалюта. Открыл свой кошелёк, скопировал длинный адрес, подтвердил транзакцию через приложение на телефоне с двухфакторной аутентификацией. Процесс занял несколько минут. Он сидел неподвижно, глядя на индикатор загрузки. Наконец, зелёная галочка. «Оплата подтверждена». Через мгновение на экране появился электронный посадочный талон. Рейс TK 414. Вылет 23:40. Посадка начинается в 22:50. У него было чуть больше шести часов, чтобы добраться до аэропорта, главное — не привлекать внимания.
План А был готов. Билет в никуда. План Б… План Б он даже не решался обдумывать. План Б был провал, стук в дверь, наручники, приговор и…
В этот момент на экране его личного телефона, лежавшего рядом, всплыло изображение матери. Видеовызов. Сердце Антона сделало болезненный скачок, замерло, а потом забилось с новой, бешеной силой. Он посмотрел на своё отражение в чёрном экране ноутбука, поправил волосы, сделал глубокий, успокаивающий вдох. Нужно было стать другим человеком. Усталым, немного задерганным, но успешным риелтором, у которого всё под контролем и который просто спешит в аэропорт. Он нажал «Ответить».
На экране появилось лицо матери. За ней — знакомая кухня: шкафчики с посудой, чайник на столе, полосатый фартук на гвоздике. Но её лицо, обычно спокойное и мягкое, сейчас было напряжённым. Глаза, такие же тёмные, как у него, были широко раскрыты, в них плавала неподдельная, животная тревога.
— Сынок, — начала она сразу, без приветствия, и её голос, обычно такой тёплый, дрогнул. — У тебя всё в порядке? Что-то у меня на душе неспокойно. Прямо скребётся, скребётся что-то.
Антон, заставляя уголки губ приподняться в натянутой, но старающейся быть спокойной улыбке.
— Да всё нормально, мам, не выдумывай. — Он покачал головой, делая вид, что отмахивается от её глупостей. — Слушай, а я тут только что с Дашей говорил, а что у них с Володькой-то произошло? Она вся на нервах.
Он смотрел прямо в камеру, стараясь, чтобы взгляд был тёплым, заинтересованным, но не суетливым. Внутри было пусто и холодно.
Мама, покачала головой, не отвлекаясь:
— Да я не знаю, понимаешь… Она весёлая была, а сейчас ходит смурная, как туча. Целую неделю как на иголках. Со мной, с отцом не разговаривает — слова из неё не вытянешь. Словно в себе закрылась. — Она придвинулась ближе к камере, её лицо стало больше, тревога на нём — ещё отчетливее. — Антон, ты мне честно скажи. У тебя точно всё хорошо? Голос у тебя какой-то… пустой. И лицо бледное. Ты не заболел?
Антон с лёгким, фальшивым смешком:
— Да перестань, мам! Я здоровый, как бык. Просто устал немного. Работы много. — Он перевёл взгляд куда-то в сторону, как будто проверяя время, затем снова посмотрел в камеру, изображая лёгкую озабоченность. — Меня, кстати, срочно в командировку отправляют. Сейчас как раз собираюсь.
— А куда? Надолго? — в голосе послышались нотки облегчения, но тревога не ушла.
— В Стамбул. Виллу одну продать нужно, клиент капризный. Вылет через шесть часов. Еле успеваю.
— Ой… Стамбул… — она задумалась на секунду, потом её лицо снова осветилось беспокойством. — Подожди, подожди, отец пришёл, он тебе хочет сказать.
Изображение качнулось, зашумело, и на экране появилось лицо отца. Он выглядел усталым, но увидев сына, просиял привычной, широкой, немного простодушной улыбкой.
— А, сынок, привет! Как жизнь, молоток?
— Привет, пап! Всё путём. Работаю. — Антон старался вложить в голос сыновью теплоту.
— Слушай, мы с матерью тут посовещались. Эти деньги, что ты нам перевёл, — они нам ни к чему. Мы пенсию получаем, нам хватает. Ты их забери. На себя потрать, тебе нужнее. Мы тебе обратно переведём.
Щемящая нежность, смешанная с острой болью, сдавила горло Антона. Он закашлялся, чтобы скрыть дрожь в голосе.
— Пап, ничего не нужно! Слышишь? Никуда не переводите! Это вам. На что хотите. На ремонт, на дачу, маме на новую шубу… Оставьте, я не возьму назад.
В этот самый момент на краю его поля зрения, на экране личного телефона, лежавшего рядом с клавиатурой, вспыхнуло уведомление в мессенджере. Всего три слова. От Гордеева: «Ну что готов?»
Лёд. Мгновенный, пронизывающий всё тело лёд, сменившийся вспышкой жара в висках. Время вышло. Период рефлексии, сомнений, подготовки окончен. Начиналось действие. Финал игры, в которой он был не игроком, а разменной пешкой, которую только что подвинули на последнюю клетку.
Антон смотрел в камеру, но его взгляд уже стал стеклянным, он видел сквозь родителей, сквозь экран.
— Всё, пап, у меня вторая линия. Деловой звонок. Пока! Целую!
— Пока, сынок… Береги себя…
Антон не дослушал, резко ткнул пальцем в красную трубку на экране. Лицо отца, его улыбка, последний встревоженный взгляд матери — всё это исчезло, сменившись чёрным зеркалом экрана, в котором отражалось его собственное, искажённое гримасой лицо. Он на секунду зажмурился, отсекая всё: любовь, страх, сомнения. Включая режим. Он не был больше Антоном. Он был инструментом.
Пранкер взял рабочий телефон. Его пальцы были абсолютно сухими и твёрдыми, как металл тех стержней. Он набрал в ответ: «Готов».
Ответ пришёл мгновенно. Никаких слов. Никаких смайликов. Никаких последних инструкций или пожеланий удачи. Просто цифровой сигнал о том, что его сообщение получено. Они ждали. Как хищник, затаившийся в темноте, ждёт, когда добыча сама войдёт в поле действия.
17:48.
Антон вставил миниатюрный, почти невидимый наушник-капельку в правое ухо. Он открыл папку с аудиофайлами, нашёл заранее подготовленную запись: «городской шум — пробка в тоннеле». Это был не просто шум, а сбалансированный микс, где слышны были приглушённые гудки, рокот двигателей, эхо, характерное для замкнутого пространства, и даже обрывки далёких радиопереговоров. Детали создавали реальность.
17:49.
Сделал несколько пробных вдохов и выдохов, слушая себя в наушнике. Голос звучал чисто, но ему нужно было другое.
17:50.
Он посмотрел на часы — тонкий чёрный диск на стене. Стрелки казались замершими. Десять минут до назначенного времени. Десять минут до того, как его голос, облачённый в эту чужеродную, грубоватую плоть звука, прикажет погасить глаза огромного живого организма под названием «Текка Молл». Глаза, которые видели всё: кражи, поцелуи, ссоры, смех. Глаза, которые должны были видеть и то, что произойдёт в следующие полчаса. Но не увидят.
Пранкер поднял телефон. На экране горел номер с меткой «Охрана Леша». Его палец, как жало, завис над сенсорной кнопкой с изображением зелёной трубки.
В наушнике гудела искусственная пробка. В груди была та самая мёртвая, ледяная пустота после душа и крика. Страх никуда не делся, он просто кристаллизовался, стал частью его нового, временного «я» — начальника охраны, которому всё равно, который раздражён, которому некогда. Антон посмотрел на шесть стержней, один из которых всё ещё торчал из-под дивана. Два треугольника. Тупик. Невозможная задача.
Он нажал на кнопку.
В наушнике раздались длинные, равномерные гудки, отсчитывающие последние секунды его прежней жизни, жизни человека, у которого ещё был моральный выбор. С каждым гудком этот человек таял, как последний снег под кислотным дождём. Он уже не думал о последствиях. Он думал о тоне, о тембре, о нужной степени раздражения в голосе. Пранкер готовился стать идеальным, беспристрастным, беспощадным рубильником.
Выбор был сделан. Все фигуры расставлены. Оставалось только, подчиняясь невидимой руке, сделать последний, роковой ход.
Глава 7. Слепое здание
Антон сделал последний, глубокий вдох, наполняя лёгкие стерильным, кондиционированным воздухом стеклянной башни. Перед ним на экране телефона горел контакт «Охрана Леша».
Антон закрыл глаза снова, сосредоточившись на образе: мужчина лет пятидесяти, бывший военный, с короткой седой щетиной, в недорогом, но опрятном пиджаке. Он стоит в пробке в своём стареньком внедорожнике, дымя сигаретой. У него болит спина после долгого сидения на совещании у начальства. Этот образ наполнял Антона, вытесняя его собственную сущность.
На четвёртом гудке — щелчок соединения.
Голос в трубке был молодым, старающимся звучать бодро и почтительно, но слышалась в нём и доля настороженности, свойственная человеку на смене.
— Добрый вечер, Дмитрий Сергеевич.
Антон голосом начальника охраны, с лёгкой, усталой хрипотцой, чуть растягивая гласные:
— Здарова. У вас всё тихо? — Вопрос прозвучал как формальность, ритуал, за которым должно последовать что-то важное.
В трубке послышался короткий вздох облегчения — видимо, охранник боялся, что возникла какая-то проблема.
— Ну, а как может быть иначе? Все мониторы зелёные, народ расходится потихоньку. — Пауза. — Вас что-то плохо слышно, Дмитрий Сергеевич.
Антон мысленно похвалил себя за подготовленный фон. Он позволил голосу стать чуть более глухим, сдавленным, будто говорящий прикрывает трубку ладонью или микрофон находится в замкнутом пространстве с плохой акустикой.
— Я в пробке стою. В тоннеле. Связь так себе. — Он сделал небольшую, раздражённую паузу, имитируя, что смотрит на дорогу. — Слушай, там сейчас приедут какие-то техники из сервиса. По видеонаблюдению. Будут свои штуки проверять. С 18:00 нужно все камеры выключить. Всё внутренние и наружные.
Он произнёс это не как приказ, а как констатацию очевидного факта. Дескать, приехали техники — надо выключить. Всё просто. Нечего даже обсуждать.
Но в ответной паузе зазвучало сомнение. Затянувшаяся, тяжёлая пауза, в которой слышалось, как охранник Леша переводит дыхание.
— Так они же недавно что-то лазили… Месяц назад, по-моему. И камеры мы не отключали. Всё работало. По инструкции, если сторонние специалисты, мы должны…
Антон не дал ему договорить. Он позволил голосу «начальника» окраситься нетерпением, лёгким, но ощутимым раздражением человека, которого пытаются учить его же работе.
— Ну, тогда не отключали, а сейчас нужно. Не усложняй, Леха. У них, видишь ли, новые тесты какие-то. По нагрузке на сервер. Им надо на «чистую» систему посмотреть. Выключил — они поработали — включил. Делов-то.
Он нарочно использовал уменьшительное «Леха» — смесь панибратства и снисходительности, свойственная начальнику к подчинённому, которого он в целом одобряет, но сейчас тот его раздражает.
— А вы… вы приедете сейчас? Чтобы… я не знаю, написать приказ … — Голос дрогнул. Мужчина искал возможности переложить ответственность. Это было естественно.
Антон сыграл в лёгкий, почти саркастичный смешок, который тут же перешёл в раздражённый вздох.
— Я в пробке стою, в тоннеле. Ты отключи их в шесть, составь бумагу, я как подъеду — всё подпишу. Все формальности соблюдём. Никто тебя не накажет.
Он предложил знакомую, бюрократическую лазейку. Бумага, подпись. Всё по правилам. Только правила сейчас диктовал он.
Пауза стала короче, но сомнение не исчезло. Охранник цеплялся за последние детали, как утопающий за соломинку.
— И… наружные тоже отключать? Парковка, периметр?
Это был ключевой момент. Вопрос, который выходил за рамки «технических работ». Отключение наружных камер — это ослепление объекта полностью. Никто не увидит, кто подъезжает, кто подходит, кто выходит. Антон почувствовал, как внутри всё сжалось в ледяной ком. Но колебаться было нельзя. Ни на миллисекунду. Он сорвался, вложив в голос яростное, хлёсткое раздражение, граничащее с прямой угрозой. Его голос стал громче, резче, перекрывая шум пробки в наушнике.
— Я же сказал — все! Все, блин, камеры! Ты что, премию не хочешь в этом месяце? Быстро сделал, как я сказал!
Последний кнут. «Премия». Универсальный аргумент в мире наёмного труда. Угроза её лишения, произнесённая начальником таким тоном, была страшнее любого приказа о дисциплинарном взыскании.
Эффект был мгновенным и полным. Голос охранника дрогнул, стал подобострастным, поспешным, наполненным желанием угодить и исправить впечатление.
— Всё-всё, Дмитрий Сергеевич, простите! Не понял сразу! Всё сделаем в лучшем виде! Ровно в шесть! Отключу всё!
Антон снизил тон, но оставил в нём металлический отзвук недовольства:
— И отчёт жду. Всё подробно. Я как вырвусь — проверю.
— Так точно! Будет сделано!
— Еду, — бросил Антон коротко и положил трубку, не прощаясь.
Тишина, наступившая после щелчка разъединения, была оглушительной. Он сидел, не двигаясь, сжимая в руке телефон, из динамика которого ещё секунду назад звучал чужой, покорный голос. В ушах пульсировала кровь. Гудение искусственной пробки в наушнике стало вдруг невыносимым. Он резко вырвал наушник.
Работа выполнена. Рубильник переключен. Где-то там, в торговом центре «Текка Молле», охранник Леша, бледный от страха перед начальником, уже, наверное, тянулся к пульту или вводил команды в компьютер. Квадрат за квадратом, экран за экраном, изображения с камер должны были гаснуть, превращаясь в серые стёкла с надписью «no signal». Здание слепло. По его приказу.
Чувство тошноты подкатило к горлу. Пранкер сделал несколько судорожных глотков воздуха. Теперь нужно было отчитаться. Он взял личный телефон, открыл мессенджер, нашёл контакт «Гордеев». Нажал на кнопку записи голосового сообщения. Снова, на автомате, включил в голове образ начальника охраны, но теперь с оттенком усталого выполнения долга.
— Я всё сделал, как вы сказали. — Он отправил сообщение. Оно улетело в цифровую пустоту.
Ответ пришёл почти мгновенно. Не текст. Короткое аудиосообщение. Голос того же человека, что звонил ему ранее, спокойный, безэмоциональный, как голос навигатора.
— Приятного полёта.
Два слова. Они напомнили ему о лжи, сказанной матери. О билете в Стамбул. Они были одновременно намёком «мы знаем твой план» и прощанием «ты больше не нужен». Или нет? Может, это было и правда пожелание? Часть сделки: ты сделал дело — теперь исчезай.
Антон хотел швырнуть телефон на диван, но не стал этого делать. Больше ждать здесь было нечего. Эта квартира выполнила свою функцию — была красивой, стерильной клеткой для подготовки к преступлению. Теперь она была опасна. Он вскочил, начал быстро, почти лихорадочно собираться. Рюкзак, куртка, оба телефона в карманы. Он не оглядывался на панорамное окно, на вид, который ещё час назад казался ему спасением. Теперь этот вид был свидетелем.
Он вышел в коридор. Дверь закрылась за ним с мягким шипением. Лифт, как и в прошлый раз, ждал. Спуск. Холл. Консьерж с тем же безразличным кивком. Антон выскочил на набережную. Вечерний ветер с залива он вдохнул полной грудью, пытаясь вытеснить из лёгких кондиционированную стерильность.
Такси приехало быстро. Он сел на заднее сиденье, бросив водителю адрес «Пулково». Машина тронулась, ныряя в вечерний поток машин. Антон откинулся на сиденье, закрыл глаза, но образы лезли в голову: камеры, гаснущие в пустом помещении охраны; толпа людей, не подозревающая, что их перестали видеть; и тени, которые должны были войти в эту слепую зону. Что они принесут с собой?
Он достал личный телефон. Написал матери короткое, дежурное сообщение, стараясь, чтобы пальцы не дрожали: «Всё ок, еду в аэропорт. Не волнуйся. Целую». Отправил. Ложь теперь казалась ему тонкой паутиной, которая в любой момент могла порваться.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
