— За сведения, которые ты ему продашь. Они мои.
Он возмутился, открыл рот — и захохотал. Смеялся он хорошо, всем лицом, и сразу стал похож на того, кем был: на мальчишку, который три месяца один и рад, что на него наконец кто-то орёт.
— Половину. Это честно. Пишите как хотите, только не «вор». Меня по бумагам вообще нет, а если появлюсь, то не так.
Я принёс из приёмной книгу расходов. Весовая палата проверяет её раз в год и очень не любит слов, которых нет в её перечне занятий. «Взломщика» там нет. «Замочника» тоже: замочники состоят в цехе и платят цеховой сбор.
В графе «кому» я написал: «Никс». В графе «за что» подумал и вывел: «Специалист по доступу в труднодоступные помещения, на испытании».
Адель прочла через моё плечо.
— Это неточно. Он уже доказал, что помещение было доступным.
— Для него. Иди спать.
* * *
Бор приходит ко второму колоколу. К этому часу мёртвый рассол уже съел линию на пороге, сапог вернулся к владельцу, а тот сидел за кухонным столом и ел яичницу из четырёх яиц. Яйца были наши. Сковороду он нашёл сам.
Бор остановился в дверях кухни и посмотрел сперва на сапоги.
— Валлен шил.
— Угу, — отозвался Никс с набитым ртом.
— Рыночный ряд. Лет восемь назад, у зеленщиков. Ты был вот такой, — Бор показал ладонью чуть выше стола. — Таскал редиску.
Никс перестал жевать.
— Яблоки. Редиску я не ем. А вы сержант Грейн. Вы меня тогда не поймали.
— Я не ловил. Ты был мелкий, а у меня болела спина.
— В артели вас звали Засов.
— Знаю.
— Потому что если задвинулся, то всё.
— Знаю, — повторил Бор и повернулся ко мне. — Выйдем.
Мы вышли в приёмную. Он снял плащ, повесил, сел на своё место, и только тогда спросил:
— Откуда он взялся?
Я рассказал. Вышло короче, чем было ночью: взломщик, манжета, четыре арки за две строки, Щегол, вдова. Про мушиную бумагу на чёрном ходу Бор попросил повторить и некоторое время смотрел в сторону кабинета.
— Щегла я знаю, — произнёс он потом. — Дважды брал и дважды отпускал: не за что было держать. Чисто работает. Если такой не вышел из дома, значит, дом непростой.
— Или хозяйка.
— Или хозяйка, — он потёр колено. — А этого ты, значит, взял.
— На испытании.
— Он тебя продаст.
— Он сам так и заявил. Поэтому я дал ему что продавать. Манжета узнает, что мы едем одиннадцатого. Мы едем девятого.
— А если манжета не дурак?
— Тогда он узнает, что мы считаем его дураком. Тоже сведение.
Бор хмыкнул. Он не любит, когда я отвечаю складно: за двадцать шесть лет он наслушался складных ответов и знает им цену.
— По какой он книге записан?
— Ни по какой. Имя одно, фамилии нет.
— Вычеркнутый, — без удивления заключил Бор. — Их в городе сотни три. В восемьдесят шестом вычеркнули город, а людей вычеркнуть забыли. Они сюда и пришли, кто дошёл. Этого, видно, принесли.
Про Гельт я знал то, что знают все: был город на востоке, был Соляной бунт, города на картах больше нет. Мне тогда было двенадцать, и взрослые при нас об этом не говорили. Что вычеркнутые живут в Ортене без имён по книгам и что стража знает их число с точностью до сотни, я слышал впервые.
— Это мешает?
— Мне нет, — он поднялся. — Мешает, что он ест в нашей кухне, а ночью ел бы из кассы, не будь там бумаги для мух. Ты его нанял, ты и смотри. Я тоже посмотрю.
Больше Бор ничего не добавил. Он подошёл к доске, постоял перед ней и вернулся к камину. Я снял обрезок с номером двести семнадцать и перевесил на гвоздь правее, под «ОПАСНОЕ». Бор не повернул головы, и это было хуже любого слова.
День мы разделили так. Никс к полудню идёт в «Три петли» за своими двумя арками. Бор идёт туда же на четверть колокола раньше и садится напротив: у него там, оказывается, тоже есть кружка. После этого он заглянет в околоток и спросит про Щегла — тихо, у тех, кто должен ему услугу. Адель с утра ушла «читать»; куда, она не объяснила, но надела шляпу, которую надевает, когда не хочет, чтобы её узнавали, и по которой её узнаёт вся улица.
Мне оставалась госпожа Морн.
* * *
Нижний мост соединяет приличный берег с красильной слободой, и селятся у него те, кому чистая сторона уже не по деньгам, а красильщики ещё не по гордости. Дом я нашёл по запаху. Внизу была красильня: в открытых воротах стояли чаны, над чанами пар, и вода в канаве текла тремя полосами, синей, бурой и жёлтой. Я вспомнил серое платье с тёмными швами. Перекрасить здесь стоило, должно быть, дешевле, чем отдать прачке.
Комната была на втором этаже, одна, с окном на реку. Кровать, застеленная без складки. Стол, на нём стопка деловых писем и рядом вторая, такая же, но другим почерком: она брала переписку. Два стула. Шкаф. И письменное бюро у окна.
Оно было из другой жизни. Ореховое, на тонких ногах, с откидной доской и рядом ящичков под ней, с латунными накладками, которые кто-то чистил каждую неделю. В этой комнате оно стояло, как стоит в ломбарде чужое фамильное серебро.
Госпожа Морн не предложила мне сесть. Она стояла между мной и бюро, с четырьмя арками в руке, приготовленными заранее.
— Вы пришли за остатком.
— И за ним, — я взял деньги и выписал расписку на подоконнике. — Госпожа Морн, кто такой Щегол?
Она не изменилась в лице. Только рука с распиской пошла вниз медленнее, чем нужно.
— Я не знаю этого имени.
— Молодой человек из артели «Тихие руки». Две недели назад вы заплатили ему пять арок, чтобы он вошёл на Тихую Мызу и вынес одну вещь. Он обещал вернуться через три дня.
— Он обещал через три, — ответила она после долгой паузы. — Я ждала десять. Потом пошла к ним, и какой-то человек с бородой, как мох, объявил мне, что риск вошёл в цену и чтобы я больше не приходила.
— И вы пошли к нам.
— Да, к вам.
— И не сказали.
— Вы бы отказались.
— Я бы назвал другую цену.
— У меня нет другой цены, господин Вельд, — она произнесла это без жалобы, как сообщают остаток на счёте. — Двадцать арок — это то, что осталось от приданого. Четыре, которые вы сейчас взяли, я заняла у хозяина красильни под переписку до весны. Тридцать, которые я вам должна по исполнении, у меня появятся только в одном случае. Вы понимаете в каком.
— Если по вашему мужу сведут расчёт до двадцать шестого.
Что мы докопались и до этого, её не удивило: вчера она вписала в мой реестр слова «до закрытия весовой» и, похоже, понимала, что делает.
— Тогда давайте заново. Вчера вы рассказали мне то, за что не стыдно. Теперь остальное. Что вы велели Щеглу вынести?
— Я не знала что. Я сказала: то, к чему привязан мой муж. Он засмеялся и ответил, что в чужом доме привязанное найти легче всего, оно лежит отдельно, — она помолчала. — Он был очень в себе уверен. Мне это понравилось. Я подумала: вот человек, который не будет меня ни о чём спрашивать.
— Он что-нибудь рассказал, прежде чем уйти? Как собирается входить, с какой стороны?
— Сказал, что мельницы — это хорошо, потому что шумят. И что войдёт с воды.
С воды. Я запомнил.
— Теперь дом. Кто там живёт, кроме вашей сестры?
— Управляющий, Гуннар Стиг. Отец нанял его лет девять назад, из отставных солдат. Он хромает и никому не верит. Экономка, Грета Лунд, она в доме дольше, чем я на свете. Её сын при мельницах. Ещё работники, но те ночуют в слободе.
— А сторожа?
— При отце было двое. Сколько теперь, не знаю. Когда я приезжала, у ворот стояли четверо, и один держал собаку, — она показала рукой себе по пояс. — Плёсский волкодав. Раньше у нас таких не держали, отец говорил, что мельнице довольно замка и доброй славы.
— Защита на доме есть? Контуры, сторожки?
— Домовой расчётчик приходил из Вязеля дважды в год, мэтр Квист. Тихий человек, боится мышей. Что он там чертил, я не вникала.
— Подвалы есть?
Она задумалась, и в первый раз за два разговора я увидел, что она вспоминает не обиду, а дом.
— Под мельницей два. Верхний — под мешки и под инструмент, туда ходили все. Нижний отец запирал сам и ключ носил при себе. Говорил, там сыро и кладка старая, старше мельниц. Мы с Катриной в детстве считали, что он прячет там вино.
— А что он там прятал?
— Я ни разу не спросила, — ответила госпожа Морн. — Тогда мне казалось, что это неважно.
Четверо у ворот вместо двоих, собака, которой прежде не держали, и подвал, который старше мельниц. Щегол собирался войти с воды, то есть как раз оттуда.
— Кто знал, что вы пойдёте к нам?
— Никто не знал.
— Хозяйка? Хозяин красильни? Кто-нибудь, кому вы показывали письмо?
— Я никому его не показывала. Вы первый, — она нахмурилась. — Почему вы спрашиваете?
— Потому что за два дня до вашего прихода человек заплатил четыре арки, чтобы узнать, что вы мне закажете.
Вот тут она села. На край кровати, прямо, сложив руки на коленях. Брачный браслет съехал на запястье, и она его поправила.
— Я три дня ходила мимо вашей двери. Туда и обратно, по другой стороне улицы. Смотрела на вывеску. Я не могла решить, что глупее: поверить письму или не поверить.
Человеку, который следит, трёх дней хватило бы с избытком.
— Можно посмотреть бюро?
Она встала и отошла к окну.
Замок на ящике был маленький, тесской работы, как говорят у нас про всё, что сделано тоньше обычного. Вокруг скважины ни одной царапины. Я попросил ключ; она сняла шнурок через голову и подала мне, не выпуская конца. Ящик выдвинулся легко. Внутри лежали брачное свидетельство, пачка писем, перевязанная тесьмой, и расписка гробовщика из Вязеля на дубовый гроб с латунными ручками, оплаченный и, как теперь выяснялось, ненужный.
В дальнем левом углу, там, где дно сходилось со стенкой, было серо. Я провёл пальцем. Песок, совсем немного, меньше щепоти.
— Я вытирала дважды, — госпожа Морн стояла у меня за спиной. — Он опять там.
Я сунул руку глубже, до задней стенки. В ящике было холоднее, чем в комнате, как бывает в погребе, только суше. У самой стенки пальцы на миг перестали чувствовать дерево. Они не онемели: под ними просто ничего не оказалось, ни доски, ни воздуха, а потом доска вернулась.
Руку я вынул, наверное, быстрее, чем следовало.
— Что там? — спросила она.
— Задняя стенка. Целая. Без щелей.
Это была правда. Остальное я решил сначала обдумать сам. С таким ощущением в пальцах я был знаком. Оно приходило ко мне раза четыре за десять лет, и каждый раз в старых местах, возле камней, к которым маги не знали, как подступиться. Я называл это лёгкой рукой и не рассказывал о ней никому, потому что искатель с таким даром стоит дороже, пока не объясняет, в чём она состоит.
В ореховом бюро, в наёмной комнате над красильней, ей делать было нечего.
— Он подарил вам его на Мызе. Оно там стояло до того?
— Оно там было всегда. В отцовской конторе, внизу, у мельничной стены. Юлиан выпросил его у отца, когда мы уезжали. Сказал, что мне нужно где-то держать его счета, — она почти улыбнулась. — Счета я и держала.
Бюро из дома на Мызе, из комнаты у мельничной стены. Письмо на бумаге из полевой книжки. Морской песок. Я сложил это в один столбик и не стал подводить черту: слагаемых пока было меньше, чем неизвестных.
— Вчера у двери вы хотели что-то передать. И передумали.
Госпожа Морн смотрела на реку. Мимо моста тянули баржу с тюками, и бурлаки шли по колено в синей воде.
— Узнайте у него, за что он просит прощения. Он пишет: «Прости за всё». Список длинный, господин Вельд. Я шесть лет вела его дела и семь лет плачу его долги. Я хочу знать, какой пункт он имеет в виду.
— А если он скажет — все?
— Тогда это не он. Юлиан никогда не признавал больше одного пункта за раз.
Я вернул ей ключ. На лестнице пахло квасцами и мокрой шерстью, и красильщик внизу, увидев меня, отвернулся с видом человека, который ничего не видел и за это уже получил.
Домой я шёл через Арочную площадь. Под Третьей аркой, как всегда в дождь, стояли извозчики и торговка с жаровней. Арка была серая, пустая, сквозь неё виднелась ратуша. Я прошёл под ней, как проходил тысячу раз, и только на той стороне заметил, что держу правую руку в кармане, сжатую в кулак.
* * *
На Старых Весах мясник Крамп выставил на крыльцо таз с костями и провожал меня взглядом до самой двери. У него опять что-то пропало. Я сделал вид, что считаю ворон.
Колокольчик был на месте, развязанный. В приёмной никого: Бор и Никс ещё не вернулись из «Трёх петель», кабинет заперт. Из шкафа доносилось ровное сопение.
Карточку я увидел, когда закрывал дверь. Она лежала на полу, у самого порога: кто-то просунул её в щель, пока дом был пуст. Плотная бумага с тиснёным краем, какую заказывают люди, продающие дорогое немногим.
«Корнелис Хоббе. Древности и редкости. Набережная Стекольщиков, четыре».
Ниже, от руки, очень мелко и очень чисто:
«Господин Вельд! Буду рад видеть Вас сегодня до шестого колокола по делу, которое Вы взяли вчера утром. Полагаю, мы можем избавить друг друга от лишних расходов. Вашему новому сотруднику мои извинения: я не предполагал, что он задержится».
Я прочёл это стоя, в мокром плаще.
Никс получил свои две арки от человека с манжетой час назад, самое большее. Вернуться и доложить он ещё не успел. А тот, кто писал карточку, уже знал, что Никс остался у нас.
Значит, одиннадцатое число мы продали тому, кто и так читал нас с листа.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
