Валерия Павловна между тем перешла к очередному общему разделу. И как я понял, сейчас она рассказывала в общих чертах то, что мы будем учить весь год. То есть подробнее мы все узнаем позже. Я ее слушал вполуха. Меня больше волновала моя реакция. С чего это я так резко озлобился на ее слова и реакцию окружающих? Хотя ответ я, кажется, знал. И это долбаный костюм, будь он неладен. А ведь когда надевал и даже когда шел в школу, он особо меня не нервировал. Но сейчас….! Ууу, с каким удовольствием я бы стянул пиджак и эту удавку с шеи.
Громкий резкий звон колокола, возвестивший об окончании урока, ударил по ушам так внезапно, что я не успел ничего сообразить. Мышцы сработали сами, опережая мысли. Правая рука мгновенно рванулась вбок, туда, где на поясе обычно висел меч, а пальцы левой судорожно вцепились в край парты, готовые толкнуть тяжелое дерево вперед, чтобы использовать его как укрытие. Глаза за долю секунды обшарили комнату: окна, выходы, углы. Сердце заколотилось в груди как бешеное, а к горлу подкатил знакомый горький привкус адреналина.
Секунда. Две. Ничего не произошло. Никаких демонов, никакой нечисти. Всего лишь дурацкий школьный звонок.
Валерия Павловна невозмутимо закрыла свой журнал, поднялась со своего места и четким размеренным шагом вышла из класса. А комната вокруг меня тут же взорвалась десятками голосов. Стулья заскрипели по паркету, девчонки захихикали, общаясь между собой, парни начали бурно что-то обсуждать. Обычная перемена.
Я заставил себя разжать пальцы, которые почти побелели от напряжения, и медленно шумно выдохнул, пытаясь унять дрожь в коленях. Черт. Кажется, этот долбаный костюм действительно сводил меня с ума, раз я готов кидаться на стены от громкого звука. Я снова потянул воротник рубашки, чувствуя, как под накрахмаленной тканью шея покрылась липким потом.
Ингрид слегка повернулась ко мне, положив локти на парту. Она не стала спрашивать, почему я дернулся, она сама на мгновение замерла, когда зазвенел колокол. В её глазах промелькнула всё та же настороженность, но она быстро взяла себя в руки и едва заметно кивнула в сторону первых рядов.
— Ну что, Акиро, осмотрелся? Добро пожаловать в наш новый террариум, — тихо, одними губами произнесла она, косясь на одноклассников. — Давай я тебя немного просвещу, чтобы ты знал, от кого чего ждать. Видишь тех четверых у окна? Два хлыща и две девчонки в золотых заколках.
Я присмотрелся к кучке, которая вальяжно развалилась за партами.
— Тот наглый тип, который над твоим воротником ехидно ухмылялся — Михаил Мещерский, — шепнула Ингрид. — Его папаша заправляет всеми оружейными мануфактурами в секторе. Деньги, связи, гонор до небес. Рядом с ним Дима Волконский. Род у него древний, как сам Гадар, но они почти обнищали, так что парень из кожи вон лезет, чтобы казаться важным и не отставать от Мещерского. Девчонки с ними — такие же чистокровные снобы из знати. Смотрят на всех как на прилипшую к подошве грязь. Тебя они уже записали в выскочки, так что жди подвоха.
Я молча кивнул. Понятно. Эти четверо привыкли, что мир крутится вокруг их фамилий. Опасны ли они? Вряд ли. Изнеженные, сытые. Но нагадить втихую через своих влиятельных родителей точно могли.
— А вон те, в центре? — я кивнул на самую большую компанию из пяти человек. Три девчонки и два парня о чем-то громко спорили, размахивая бумагами.
— Это дети высокопоставленных чиновников, — пояснила Ингрид, и в её голосе послышались ироничные нотки. — Вон тот пухлый, который сейчас пирожное жует — Чистяков, сын главного казначея тринадцатого сектора. Остальные — детки судей и главы налогового ведомства. Синекуры, Акиро. Голубой крови у них нет, титулов тоже, зато их папаши сидят на мешках с казенным золотом и управляют всеми налогами. Знать их презирает за «низкое» происхождение, но вслух помалкивает. Потому что папочка Чистякова может одним росчерком пера перекрыть Мещерским все их оружейные льготы. Так что эти чинуши тут чувствуют себя вполне уверенно.
Я проводил взглядом пухлого Чистякова, который как раз вытирал испачканные кремом пальцы о дорогую шелковую салфетку. Но ровным счетом ничего из себя не представлял. Обычный мягкий мешок с деньгами.
— Ну и ладно, с этими всё понятно, — буркнул я, переводя взгляд на дальний угол у самой двери. — А эти трое кто? Которые разодеты так, будто прямо отсюда собрались на танцы или в кабак?
За дальней партой сидели двое парней и девчонка. И выглядели они, мягко говоря, странно для элитной школы. Парни сидели в расстегнутых на несколько пуговиц рубашках, демонстрируя массивные золотые цепочки, на пальцах поблескивали перстни, а один из них лениво крутил в зубах зубочистку. Но девчонка между ними переплюнула вообще всех. Мало того, что у её блузка была расстегнута настолько глубоко, что это нарушало вообще любые приличия, так она еще и умудрилась накрасить губы вызывающе-яркой красной помадой, а волосы выкрасить в дикий вишневый цвет.
— О, это наша местная «святость», — фыркнула Ингрид, едва сдерживая смешок. — Дети высокопоставленных церковников. Девчонка — Стелла, дочь второго советника самого епископа.
Я удивленно моргнул, чуть не выдав себя. Церковников? Я-то помнил монаха Илая из приюта — тот вечно ходил в пахнущей сыростью темной рясе, бормотал себе под нос и выглядел как ходячий мертвец. А после им же и оказался. Ну или те, которые на отборе были. Тоже вели себя более-менее скромно, да и молились чуть ли не каждую минуту. А эти трое…
— И что, папаша за такой вид ей голову не оторвал? — искренне удивился я.
— А кто ей что сделает? — Ингрид пожала плечами. — Сами они в бога верят только тогда, когда нужно выпросить у родителей новые дорогие шмотки. Обычная избалованная молодежь, у которой столько денег и защиты, что им плевать на любые правила. Папаша у Стеллы молится день и ночь, грехи сектору отпускает, а дочурка вовсю пользуется его властью. Держаться они будут явно особняком, и в дела класса лезть не станут, но если ты их зацепишь, папочкины дружки из консистории быстро устроят тебе и твоему отцу проблемы. Так что не связывайся с ними, Акиро. Там вместо мозгов сплошное кумовство и интриги.
Я посмотрел на Стеллу, которая как раз громко и фальшиво рассмеялась над шуткой одного из своих спутников. Да уж. Похоже, большая часть церковников везде одинаковы. Что в нищих приютах, что в богатых кварталах, под святыми крестами всегда прячется одно и то же гнилье.
В голове снова зашумело. Все эти интриги, налоги, мануфактуры, епископы… У меня уже натурально начала болеть голова от этой лекции. Я пытался честно вникнуть и запомнить, кто здесь кому приходился родственником, и у кого больше золота, но выходило с большим трудом. Мой мозг, заточенный под совершенно другие задачи, упорно отказывался воспринимать этот мирный террариум всерьез.
Но выбирать не приходилось. Нам с Ингрид предстояло провести здесь целый год. И судя по всему, этот год обещал быть очень долгим.
Второй звонок я перенес легче. Рука по привычке дернулась к поясу, но я вовремя отдернул её, сделав вид, что просто поправляю полы своего дурацкого бордового пиджака. Который, к слову, жал всё сильнее, будто его ткань медленно ссыхалась прямо на мне.
Начался второй урок. В класс медленно шаркая подошвами, вполз древний, как сам Гадар, старик в потертом, но идеально выглаженном сюртуке. Звали его господин Оболенский, и преподавал он предмет под издевательским названием «Этикет и правила хорошего тона».
Если первый урок казался мне просто глупым, то этот превратился в изощренную пытку. Дед встал у кафедры и начал вещать. Голос у него был тихий, монотонный, без единой эмоции. Он жужжал, как жирная осенняя муха, летающая по комнате и не дающая уснуть. Битый час этот Оболенский на полном серьезе распинался о том, под каким именно углом нужно наклонять голову, если ты встретил на улице рыцаря третьего ранга, и в какой руке полагается держать чайную чашку на приеме у городского наместника. А еще, чем отличается легкий кивок вдове барона от поклона его незамужней дочери.
Я сидел и чувствовал, как мой мозг натурально плавился. Кому вообще в здравом уме сдались эти поклоны? Какая к демонам разница, как ты держишь чашку? Если на тебя из подворотни прыгнет одержимый, ему будет абсолютно плевать, с какой интонацией ты с ним поздороваешься, прежде чем он откусит тебе лицо. В моем мире этикет был один: бей первым, не поворачивайся спиной и не свети деньгами. А здесь эти напыщенные детки сидели и с умным видом конспектировали, как правильно пользоваться десертной вилкой.
В классе было тепло. Солнце припекало через огромные окна, голос деда убаюкивал, а мышцы, которые весь последний месяц Линберг рвал на куски своими тренировками, предательски расслабились. Я подпер щеку кулаком. Накрахмаленный воротник рубашки перестал так сильно резать шею. Мои веки налились свинцом и начали медленно и неотвратимо сползать вниз. Я уже почти провалился в темную спасительную пустоту, где не было ни мануфактур, ни баронов, ни бордовых пиджаков…
ХРЯСЬ!
Острый каблук Ингрид с безжалостной силой впечатался прямо в носок моего ботинка под партой.
Боль вспыхнула такая, что я чудом не взвыл на весь класс. Я резко дернулся, ударившись коленом о столешницу, и бешено зыркнул на подругу. Моя рука рефлекторно сжалась в кулак. Ингрид сидела с идеально прямой спиной, сложив руки на парте, и преданно, не моргая, смотрела на бубнящего профессора. Но уголки её губ едва заметно подрагивали. Вот же гадюка! Выживешь в мясорубке с нечистью, и все ради того, чтобы сдохнуть от удара девичьим каблуком на уроке этикета. Ей-то легко, она в этих реверансах с рождения варится, для неё это естественная среда. А для меня это просто белый шум.
Я потер ушибленное колено и до конца урока сидел ровно, злобно сверля взглядом затылок сидящего впереди Волконского и мечтая стянуть с шеи проклятый галстук.
Третий урок принес неожиданное облегчение. Это была математика. В класс вошел высокий сухой господин в строгих очках на носу — Виктор Степанович. Он не стал тратить время на расшаркивания, а сразу отвернулся к доске и начал быстро, с громким стуком мела, выписывать длинные ряды формул, дробей и задач на расчет площадей и объемов. Судя по всему, это был стандартный уровень для последнего класса школы.
Класс мгновенно приуныл. Девчонки тихо застонали, с тоской глядя на доску. Аристократы вообще скисли. Мещерский пялился в свою тетрадь так, будто там было написано заклинание вызова демона, и нервно грыз конец дорогущей перьевой ручки. Церковные бунтари откровенно зевали, даже не пытаясь делать вид, что понимают, о чем речь. Стелла лениво накручивала на палец свой вишневый локон, глядя в окно.
А я посмотрел на доску и просто начал считать.
Для этих детей знати цифры были чем-то скучным и ненужным. Им казалось, что за них всё всегда посчитают управляющие и слуги. А для меня математика была вопросом жизни и смерти. Спасибо старому Нумару. На грязных улицах трущоб без чисел ты труп. Тебя обдурят на рынке, обвесят барыги, ты неправильно рассчитаешь запас хлеба на зиму и просто сдохнешь от голода. Я с малых лет умел в уме высчитывать проценты скупщикам, делить награбленное на доли и прикидывать площадь склада, чтобы понять, сколько контрабанды туда влезет и сколько из нее можно будет потом незаметно украсть.
Поэтому школьные задачки показались мне сущей детской забавой. Я взял ручку — непривычно тяжелую, не то что огрызки угля, которыми я писал раньше — и начал быстро заполнять страницу ответами. Дроби складывались в целые числа, уравнения решались сами собой. Числам плевать на твою родословную. Им плевать, кто твой отец, коммодор, казначей или слепой вор. Они подчинялись только логике.
Виктор Степанович, расхаживая между рядами, на секунду остановился у нашей парты. Он подозрительно скосил глаза на мою тетрадь, видимо ожидая увидеть там кляксы и кривые каракули. Но пробежавшись взглядом по ровным столбцам правильных вычислений, удивленно вскинул брови. Он ничего не сказал, только хмыкнул себе под нос и пошел дальше.
Я же впервые за весь этот дурацкий день почувствовал себя уверенно. Пусть они смеются над тем, как я дергаю воротник. Пусть считают выскочкой. Зато у меня есть мозги, заточенные под реальный мир, а не под баронские чаепития. И скоро, очень скоро, на четвертом уроке им придется столкнуться со мной на поле, где их статус не будет стоить и ломаного гроша. Ибо следующий урок – атлетика.
Когда мы спустились на первый этаж и вошли в просторную мужскую раздевалку, я первым делом с нескрываемым наслаждением сорвал с шеи галстук и скинул проклятый бордовый пиджак. Казалось, я сбросил с плеч мешок с камнями. Дышать сразу стало легко. Школьная спортивная форма оказалась куда более разумной: простые, не стесняющие движений темные штаны и легкая серая рубашка из дышащей ткани. Влезть в них после жесткого мундира было всё равно, что вернуться домой.
Мы вышли через задние двери школы на залитый солнцем огромный стадион. Идеально ровные беговые дорожки, посыпанные мелкой красной крошкой, турники, брусья, полосы препятствий — всё выглядело новеньким и дорогим.
У кромки поля нас уже ждал преподаватель. Высокий поджарый мужик с короткой стрижкой и военной выправкой. Звали его Громов. Судя по сломанному носу и цепкому жесткому взгляду, которым он окинул наш класс, мужик явно успел послужить в войсках.
— Итак, господа студиозусы! — зычно гаркнул он, заставив стайку девчонок испуганно вздрогнуть. — Каникулы кончились. Хватит протирать штаны за партами. Сегодня у нас вводное занятие, проверим, не обросли ли вы жиром за лето. Задача простая: разминочный бег — пять кругов по стадиону, затем переходим на снаряды. Налево! Шагом марш! Переходим на бег!
Класс нестройной ленивой толпой поплелся по кругу. Первые пару минут всё шло нормально. Детки знати и чиновников бежали, переговариваясь на ходу, кто-то даже пытался шутить.
А я... я вдруг понял, что впервые за весь этот дурацкий день чувствовал себя как рыба в воде.
Мои мышцы, которые привыкли в свое время к изматывающим тренировкам, сейчас просто пели от радости. Особенно после того, как старый Аскольд гонял нас с Ингрид по вспаханному полю с утяжелителями на ногах, школьный бег по ровной пружинящей крошке казался мне легкой прогулкой. Никакой грязи, никаких веток, бьющих по лицу, никакого страха, только чистая радость движения. Воздух легко и ритмично наполнял легкие, сердце работало как часы, перекачивая кровь ровными толчками. Я чувствовал каждую мышцу в своем теле, и это тело было идеальным инструментом.
На третьем круге для элиты класса началась форменная катастрофа.
Пухлый Чистяков, сын казначея, раскраснелся так, будто его ошпарили кипятком. Он дышал тяжело, с противным свистом, его щеки тряслись, а из-под волос градом катился пот. Михаил Мещерский и Дима Волконский, которые еще час назад задирали носы на истории, теперь держались за бока и еле переставляли ноги, с ненавистью глядя на беговую дорожку. Девчонки вообще скисли. Стелла, эта церковная бунтарка с вишневыми волосами, остановилась, картинно обмахиваясь рукой и жалуясь кому-то на сломанный ноготь и испорченную прическу. К четвертому кругу почти весь класс, за исключением пары ребят, просто брел пешком, хрипя и проклиная всё на свете. Для них эта «атлетика» была тяжелейшей каторгой.
Мы с Ингрид бежали рядом, замыкая пятый круг. Шаг в шаг. Дыхание абсолютно ровное. Я мельком глянул на подругу, на её лице не было ни капли пота, только легкий румянец. Она двигалась с грацией тренированного бойца, не делая ни одного лишнего движения.
Мы играючи обогнали пыхтящего Мещерского на целый круг. Я пробежал мимо, даже не сбив дыхания, а он проводил меня таким бешеным, полным унижения взглядом, будто я у него кошелек украл. В этот момент я окончательно осознал простую истину. Забери у них деньги, гербы и влиятельных папаш, раздень их догола и брось на улицу, и они не продержатся там и дня. Они просто слабое рыхлое мясо.
Когда бег закончился, Громов, скрестив руки на груди, с мрачным презрением оглядел валяющихся на траве и жадно глотающих воздух учеников.
— М-да. Жалкое зрелище, — констатировал он. — Вы не гвардейцы, вы мешки с песком. Ладно. К снарядам! Новенький, как там тебя… Акиро! К перекладине. Посмотрим, на что ты годишься.
Я легко оттолкнулся от земли, подошел к турнику и запрыгнул на высокую перекладину. Металл приятно холодил ладони.
— Выполняй подтягивания. Чисто, без рывков, — скомандовал Громов, достав секундомер.
Я подтянулся. Раз. Два. Десять. Мое тело, перестроенное духовной энергией и закаленное драками за жизнь, вообще не чувствовало напряжения. Двадцать. Тридцать раз. Я делал это технично, ровно, используя только силу спины и рук. Я мог бы сделать и пятьдесят, но решил, что для первого раза хватит.
Я разжал руки и мягко, на полусогнутые ноги, приземлился на крошку.
Обернувшись, я замер. Весь класс, включая девчонок, стоял и пялился на меня в абсолютно гробовом молчании. У Мещерского даже рот приоткрылся. Никто больше не ухмылялся, не шептался и не прятал насмешливые улыбки. Эти парни и девчонки, которые еще утром хотели надо мной поржать, сейчас смотрели на меня с откровенным шоком. Громов тоже молчал, задумчиво постукивая секундомером по ладони, и в его глазах читалось явное уважение.
Контраст между их слабыми тушками и моей формой оказался просто сокрушительным. И мне, черт возьми, это чертовски понравилось.
***
Урок атлетики подошел к концу, оставив после себя измотанные тела и растоптанное эго тунеядцев. Мужская раздевалка наполнилась тяжелым надрывным дыханием, запахом пота и влажного дерева. Большинство парней, еще утром кичившихся своими манерами и дорогими часами, сейчас еле держались на ногах. Они тяжело опускались на длинные деревянные скамьи, дрожащими пальцами пытаясь расшнуровать спортивную обувь.
Акиро вошел одним из первых. На его лице не было ни капли усталости, а дыхание оставалось ровным, будто он только что прогулялся по парку, а не пробежал пять кругов наравне с бывшим военным инструктором. Он молча, ни на кого не глядя, стянул через голову серую рубашку, подхватил с металлического крючка полотенце и скрылся за матовой стеклянной дверью душевой. Вода зашумела почти сразу.
Только тогда напряжение в раздевалке немного спало, и развязались языки.
Михаил Мещерский тяжело привалился спиной к холодной стене железного шкафчика. Его лицо, обычно бледное и надменное, сейчас шло некрасивыми красными пятнами. Он скомкал в руках влажную рубашку, безуспешно пытаясь отдышаться, и с ненавистью посмотрел на закрытую дверь душа.
— Нет, вы вообще это видели? — хрипло выдавил из себя Дмитрий Волконский, нарушая тишину. Он сидел, согнувшись пополам, уперев локти в колени. — Этот выскочка… Он же как машина. Тридцать подтягиваний! И хоть бы раз сбился. Вы видели лицо Громова? Инструктор на него смотрел так, будто слиток чистого золота в луже нашел.
— Дворовая шпана, — зло сплюнул Мещерский, хотя в его голосе уже не было прежней ледяной уверенности. Он попытался презрительно скривить губы, но вышло жалко. — Всю жизнь по улицам бегал да с собаками дрался. Вот и натренировался. Мускулы качать — ума не надо. Ничего особенного.
— Ничего особенного? Шпана? — внезапно подал голос пухлый Чистяков.
Сын казначея забился в самый дальний угол скамьи. Его обычная снисходительность, с которой он взирал на окружающих, испарилась без следа. Сейчас он выглядел откровенно напуганным.
— Миша, ты вообще его спину видел? — тихо спросил Чистяков, обводя парней круглыми глазами.
Все замолчали и повернулись к нему.
— Я стоял рядом, когда он рубашку снимал, — Чистяков нервно сглотнул, и его пухлые щеки слегка задрожали от воспоминания. — Парни, там живого места нет. Вообще. Вся спина, плечи, бока… Всё в шрамах. И это не от ножей в подворотне. Рваные, глубокие, жуткие рубцы, уходящие прямо под ребра. Мой отец иногда нанимает ветеранов пограничных застав для охраны налоговой казны, я видел, как они переодеваются. Так вот, у них таких следов полно. Это следы от когтей. Настоящих огромных когтей. Как будто его пытались разорвать пополам, а он почему-то выжил.
В раздевалке повисла тяжелая густая тишина, нарушаемая лишь глухим шумом воды из душевой. Церковный мажор, один из тех двоих, что сидел со Стеллой на задней парте, нервно поправил массивную золотую цепочку.
— Да ну, бред, — попытался отмахнуться он, хотя его глаза тревожно забегали. — Бродячие псы покусали, вот и всё. Какие когти? Мы в Гадаре живем, а не на фронтире.
— Собаки так не рвут, — покачал головой Волконский и воровато оглянулся на дверь. Он подался вперед, понижая голос до торопливого шепота, заставляя остальных придвинуться ближе. — Слушайте… Все же помнят про ту бойню на границе сектора месяц назад? Ну, когда твари прорвали заставы?
Остальные мрачно кивнули. Об этом трубил весь город, хоть инквизиторы и пытались всеми силами замять истинные масштабы катастрофы. Никто из этих детей не знал названий разоренных деревень или имен погибших командиров, это было ниже их достоинства и вне их интересов. Но то, что там полегла уйма народа и целые элитные отряды, было известно всем.
— Так вот, — продолжил Волконский, глаза которого лихорадочно блестели от осознания собственной осведомленности. — У меня старший брат в канцелярии тринадцатого сектора бумаги перебирает. Он вчера за ужином обмолвился про нашего нового коммодора. Брат сказал, что Илларион Тихон вроде как сам лично вытащил этого Акиро и девчонку Яго прямо из того пекла. Говорят, они были в самом эпицентре прорыва. Там, где сгинул бывший коммодор. А они выжили.
Слова повисли в воздухе. До ребят начало доходить. Одно дело — насмехаться над выскочкой, которому случайно повезло оказаться сыном влиятельного рыцаря. И совсем другое — задирать того, кто прошел через настоящую мясорубку с нечистью, где гибли даже бронированные гвардейцы.
Пазл в их головах стремительно складывался в пугающую картину. Странное поведение на уроках. Мертвая хватка на турнике. Взгляд, в котором не было ни капли уважения к их гербам. И эти чудовищные шрамы. Аристократы, привыкшие оценивать людей по длине родословной и толщине кошелька, внезапно столкнулись с совершенно иной системой координат. Системой, в которой их статус не значил ровным счетом ничего, а парень из ниоткуда являлся высшим безжалостным хищником.
Мещерский медленно, словно в трансе, отложил свою потную рубашку на скамью. Спесь слетела с него, как старая ненужная шелуха. Животный инстинкт, дремлющий даже в самых богатых и защищенных наследниках, сейчас бил во все колокола: этого парня лучше не трогать. Просто не стоять у него на пути. Себе дороже выйдет.
Щелкнул замок. Дверь душевой открылась, выпустив густое облако теплого пара. В раздевалку шагнул Акиро.
Разговоры оборвались мгновенно. Комната погрузилась в мертвую звенящую тишину.
Парни, которые еще утром снисходительно ухмылялись ему вслед, вдруг разом нашли очень важные дела. Волконский начал яростно шнуровать ботинки, низко опустив голову. Чистяков уставился в пол, делая вид, что ищет упавшую монету. Мещерский поспешно отвернулся к стене, натягивая чистую рубашку трясущимися руками.
Акиро не обратил на них никакого внимания. Он на ходу вытирал мокрые волосы полотенцем, подошел к своему шкафчику и молча оделся. Лишь когда ему пришлось снова накинуть на плечи тесный бордовый пиджак, на его лице промелькнула легкая гримаса раздражения. Он не произнес ни слова, забросил школьную сумку на плечо, скользнул по притихшим одноклассникам совершенно пустым, ничего не выражающим взглядом и вышел в коридор.
Только когда за ним плотно закрылась дверь, элита класса смогла наконец нормально выдохнуть. Школьная иерархия, строившаяся годами на титулах и золоте, только что дала глубокую непоправимую трещину.
Глава 4
Возвращение домой прошло почти в полном молчании. Мы с Ингрид шагали по вымощенным ровным камнем улицам, и каждый думал о своем. Я то и дело дергал проклятый воротник, мечтая только об одном, поскорее сорвать с себя удавку галстука и снять бордовый пиджак. Ингрид тоже была задумчивой, хотя в отличие от меня, в школьной форме она смотрелась так, будто в ней и родилась.
Как только за нами закрылась тяжелая входная дверь дома Тихона, я даже разуваться не стал нормально, а скинул туфли прямо на ходу, небрежно бросил сумку на полку и, перепрыгивая через ступеньку, рванул к себе в комнату на второй этаж.
Первым делом в угол полетел чертов галстук. Следом за ним, с едва сдерживаемым рычанием, я стянул жесткий бордовый пиджак, отшвырнув его на спинку стула. Накрахмаленная рубашка, казалось, прилипла к спине, но и от нее я избавился с таким остервенением, словно сдирал с себя чужую ядовитую чешую.
Я остался по пояс голым, жадно втягивая носом прохладный воздух комнаты. В груди гудело. Я быстро натянул привычные слегка потертые тренировочные штаны и свободную серую майку. Ткань мягко легла на кожу, нигде не тянуло, не жало, плечи наконец-то можно было развернуть на полную ширину.
Вот оно. Свобода.
Я закрыл глаза, ожидая, что сейчас то самое глухое мерзкое раздражение, которое копилось во мне с самого первого урока, наконец-то отпустит. Уйдет вместе с ненавистным школьным мундиром. Расплескается и исчезнет.
Но оно не ушло.
Внутри всё равно кипело. Тугая раскаленная добела пружина свернулась под ребрами и даже не думала разжиматься. Меня бесило всё. Слишком громкое тиканье часов на стене. Слишком яркий свет из окна. Собственное отражение в зеркале — взъерошенный парень с тяжелым взглядом, который почему-то злился на ровном месте. Дух по-прежнему молчал, забившись в свою астральную нору, так что свалить мое паршивое состояние на его фокусы не получалось.
— Да какого демона? — тихо процедил я, с силой потирая лицо ладонями.
Желудок вдруг напомнил о себе громким урчанием. Точно, я же с самого утра маковой росинки во рту не держал. Может дело в этом? Старая уличная привычка: голодный — значит злой. Поешь, и станешь добрее.
Я спустился на первый этаж и направился на кухню. Там как всегда вкусно пахло жареным мясом, чесноком и свежим хлебом. Бабушка Дарья, повязанная белоснежным фартуком, стояла у плиты, помешивая в большой чугунной сковороде.
— О, Акиро вернулся! — она обернулась и тут же расплылась в теплой по-настоящему домашней улыбке. — Ну как оно там, в этой вашей школе? Сильно мучили? Садись давай, сейчас кормить буду.
— Нормально. Жить можно, — буркнул я, плюхаясь на стул.
Дарья проворно метнула передо мной глубокую тарелку с горячим густым мясным рагу, поставила кружку с ягодным компотом и пододвинула корзинку с нарезанным хлебом.
Я схватил ложку и принялся есть. Быстро, резко, почти не жуя. Мясо было мягким, таяло во рту, не чета тем жестким жилистым кускам сомнительного происхождения, которые я когда-то жарил на костре в трущобах. Но сейчас мне казалось, что я жевал картон. Ложка со звонким раздражающим стуком билась о дно тарелки. Дзинь. Дзинь. Я глотал горячую еду, обжигая язык, но даже не замечал вкуса. В голове назойливо крутились надменные лица одноклассников, голос ледяной училки по истории, хрипящий на беговой дорожке Мещерский. Куча идиотов, которые играли в жизнь, пока на границах сектора земля пропитывалась кровью.
Я потянулся за куском хлеба, резко дернул рукой и случайно зацепил локтем кружку с компотом. Та угрожающе накренилась. Я успел перехватить ее у самой кромки стола, расплескав немного красной жидкости на чистую скатерть, и со стуком впечатал обратно.
— Тихо-тихо, солнышко, ты чего так торопишься? Никто ж твою еду не отберет, — мягко, но с явной тревогой в голосе произнесла Дарья.
Она вытерла руки о полотенце, подошла ближе и внимательно посмотрела на меня своими выцветшими, но очень цепкими глазами. От этих старых женщин, повидавших жизнь, вообще хрен что утаишь. Она опустила взгляд на мои руки. Я тоже посмотрел и понял, что сжимал черенок ложки так сильно, что костяшки пальцев побелели, а сам металл слегка погнулся.
Я поспешно разжал пальцы.
— А ну-ка, выкладывай, — она присела на соседний стул, сложив пухлые руки на коленях. — Кто тебя там обидел? Эти богатенькие снобы что-то ляпнули? Или учителя придираются? Ты мне скажи, я Марте передам, а она уж господину Тихону нашепчет. Живо им там всем хвосты накрутят.
Я тяжело вздохнул. Обидели? Меня? Да я бы половину этих мажоров в асфальт закатал одной левой, если бы мне дали волю.
— Никто меня не обидел, бабушка Дарья, — я постарался выдавить из себя успокаивающую улыбку, но судя по её лицу, вышло криво. — Просто… непривычно всё это. Школа, толпа чужого народа. И эта форма их. Не костюм, а орудие пыток. У меня от этого дурацкого воротника до сих пор шея горит. Бесит просто.
— Ох, ну это дело наживное, — она покачала головой, но тревога из её взгляда никуда не делась. — К костюмам, Акиро, привыкают. А вот злой ты какой-то пришел, колючий. Будто не из школы вернулся, а с дворовой драки. Точно ничего не случилось?
— Точно, — я решительно отодвинул тарелку. Аппетит пропал окончательно, оставив после себя лишь глухую тяжесть в животе. — Всё в порядке. Просто устал. Пойду к себе, почитаю что-нибудь, отдохну до тренировки. Спасибо за обед. Все было очень вкусно.
Я встал из-за стола, стараясь двигаться медленнее и спокойнее, чтобы не пугать старушку еще сильнее, и вышел из кухни.
Уже поднимаясь по деревянной лестнице, я почувствовал, как невидимые тиски снова сжали грудную клетку. Сказал, что всё в порядке. Наврал. Потому что нихрена не было в порядке. Я находился в безопасном доме, сытый, одетый в удобные вещи, мне ничто не угрожало. Но почему-то мне до одури хотелось выхватить меч и рубить, рубить, рубить что-то невидимое, пока эта чертова пружина внутри не лопнет.
Я завалился на кровать прямо поверх покрывала, закинул руки за голову и уставился в белый идеально ровный потолок.
В комнате было тихо. Слишком тихо. В трущобах такого не бывало: там всегда кто-то орал за стеной, лаяли бродячие псы, скрипели гнилые доски или капала вода. Здесь же тишина казалась искусственной, тяжелой, словно плотное одеяло, наброшенное на голову.
Надо было чем-то занять мозги, чтобы не накручивать себя дальше. Я нехотя сел, дотянулся до прикроватной тумбочки и взял увесистый том в кожаном переплете. Что-то из основ теории духовного эфира, что Линберг велел прочесть еще на прошлой неделе. Открыл книгу на середине, устроился поудобнее и уставился в текст.
«Энергетический контур носителя при взаимодействии с агрессивной средой астрала имеет свойство уплотняться, создавая буферную зону…»
Я прочитал это предложение раз. Потом второй. На третьем слова начали расплываться, теряя всякий смысл. Буквы казались просто дохлыми мухами, размазанными по желтоватой бумаге. Мой взгляд скользил по строчкам, но мозг наотрез отказывался воспринимать мертвый академический текст. Внутри всё еще вибрировала та самая тугая пружина, требуя выхода, требуя движения. Но тело парадоксальным образом налилось свинцом. Какая, к демонам, буферная зона? Зачем мне это знать? Когда тварь попытается откусить мне голову, я должен буду зачитать ей параграф из этой книги?
Я со злостью захлопнул фолиант и отшвырнул его на край кровати. Снова лег, уставившись в потолок.
Так прошел час. Я просто валялся, бездумно пялясь в одну точку, чувствуя, как злость медленно перетекала в вязкую глухую апатию. Всё казалось нереальным. Эта мягкая кровать, чистая одежда, утренний урок этикета… Будто я играл роль в дурацкой пьесе, пока настоящая жизнь шла в другом месте.
Наконец собрав волю в кулак, я заставил себя оторвать спину от матраса. Пора. Время идти к Линбергу.
Я вышел в коридор и толкнул дверь соседней комнаты. Ингрид сидела за столом, что-то быстро строча в тетради. Увидев меня, она отложила ручку.
— Собирайся. Пора на тренировку, — глухо бросил я, прислонившись плечом к дверному косяку.
Подруга удивленно вскинула брови. Она смерила меня долгим внимательным взглядом, от которого мне стало не по себе.
— Ты чего такой вялый? — подозрительно спросила она. — Обычно ты чуть ли не с рассвета рвешься на задний двор махать мечом, а сейчас стоишь такой, будто тебя пыльным мешком по голове ударили. Ты спал, что ли?
— Не спал я. Просто лежал, — я раздраженно дернул плечом, отводя взгляд. — Ничего страшного, просто переваривал прелести образовательной системы. Идем давай.
Она не стала допытываться, хотя в ее глазах читалось явное недоверие. Быстро переодевшись в спортивное, Ингрид вышла в коридор, и мы вместе спустились на первый этаж, а затем вышли на задний двор нашего дома, плавно переходящий в территорию поместья Линберга.
Солнце уже начало клониться к западу, окрашивая небо в оранжевые тона. Толстяка еще не было, наставник имел привычку появляться ровно тогда, когда ему вздумается, заставляя нас разминаться самостоятельно.
Ингрид, как настоящая дочь инквизитора, подошла к делу максимально ответственно. Никакой лени, никакой пощады к себе. Она быстро провела комплекс растяжек, профессионально разогревая суставы. Затем достала из ящика тяжелые свинцовые утяжелители, привычным движением закрепила их на лодыжках и запястьях и направилась к снарядам. Пара подходов к турнику, затем четкие силовые отжимания на брусьях. Лицо сосредоточенное, дыхание ровное. Идеальный солдат.
А я… Я просто стоял на месте, как истукан.
Лениво покрутил руками, сделал пару наклонов. Тело двигалось, мышцы помнили работу, но искры не было. Я смотрел на Ингрид и ловил себя на мысли, что вообще не понимаю, зачем она так надрывалась.
Ветер шевельнул ветви старой раскидистой яблони, растущей у забора. Длинная кривая тень от дерева легла на аккуратно подстриженный газон. Краем глаза я уловил это движение, и внутри меня что-то оборвалось. Тень вытянулась, исказилась, и на долю секунды мне показалось, что это когтистая лапа. Та самая, с длинными изогнутыми когтями, что рвала гвардейцев в Скрале.
Сухие листья на дорожке зашуршали. Шррр. Шррр. Звук. Точно такой же звук издавали хитиновые лапы низших демонов, когда они скребли по камням, подбираясь к нам в темноте.
Я резко обернулся, напрягшись всем телом, готовый к удару. Но сзади были только кусты и декоративный каменный фонарь. Никаких тварей. Только ветер. Только долбаный ветер и листья.
Я тяжело сглотнул, чувствуя, как по спине потек холодный пот. Перевел взгляд на Ингрид. Она как раз делала очередной силовой выход на брусьях. Вверх-вниз. Вверх-вниз.
И тут меня накрыло окончательно.
Какого демона мы тут вообще делаем? Прыгаем, отжимаемся, машем ручками в этом красивом безопасном саду. Качаем мышцы, чтобы что? Разве эти подтягивания спасут, когда на тебя вылетит трехметровая тварь, воняющая тухлым мясом? Разве умение держать спину прямо поможет, если высший демон решит выпотрошить тебя одним взглядом? Мы занимались херней. Полной абсолютной херней.
Глухая апатия мгновенно сменилась обжигающим токсичным гневом. Я смотрел на перекладину, на аккуратный газон, на дом наставника, и меня просто трясло от осознания того, насколько всё это бессмысленно и жалко на фоне настоящей грязной смерти.
— Эй, ты уснул там, что ли? — недовольный голос Ингрид вывел меня из мрачного оцепенения.
Она спрыгнула с брусьев, тяжело дыша, но в её глазах горело возмущение. Девушка утерла тыльной стороной ладони пот со лба и уперла руки в бока.
— Ты чего такой вялый, Акиро? — с нажимом спросила она, подходя ближе. — Давай, шевели конечностями, разминайся нормально! Сейчас наставник придет, и если он увидит, что ты тут как сонная муха ползаешь, нам обоим будет худо. Ты же знаешь его методы! Хватит филонить!
— Худо? — мой голос прозвучал на удивление тихо. Но в нем уже звенела не только сталь, но и та самая раскаленная пружина под ребрами, которая внезапно с оглушительным треском лопнула.
Плотина рухнула.
— Худо?! — я рявкнул это так громко, что с яблони сорвалась стайка испуганных птиц. — Да ты вообще понимаешь, какой херней мы тут занимаемся?!
Я резко шагнул к ней, и Ингрид инстинктивно отшатнулась. Таким взбешенным и потерявшим контроль она меня наверное еще не видела. Мои руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
— Эта ваша элитная школа — это же просто гребаный цирк! Сборище напыщенных идиотов, которые ничего не стоят! А эта школьная форма? Это же верх садизма, в ней даже вздохнуть нормально нельзя, не то что за оружие схватиться! Мы полдня сидели там и слушали старого маразматика, который учил нас, как правильно кланяться баронам и как держать чашки! Чашки, Ингрид! — я сорвался на крик, размахивая руками. — А эти малолетние мажоры? Да они же потенциальные трупы! Просто куски рыхлого теплого мяса! Если туда ворвется хотя бы один, слышишь, хотя бы один низший демон, от их понтов и гербов останутся только ошметки и лужи крови на чистом паркете!
Я уже не мог остановиться. Меня несло. Все те образы, что мучили меня весь день, весь тот страх, замаскированный под гнев, выливались наружу грязным ядовитым потоком.
— А мы... что делаем мы?! — я в отчаянии указал на аккуратные брусья и зеленую траву. — Мы стоим на ровном безопасном газончике и машем ручками! Качаем мышцы, прыгаем! Да мы занимаемся всякой ерундой, вместо того чтобы тренироваться убивать! Убивать, понимаешь?! Пока мы тут прохлаждаемся в безопасности и слушаем красивые сказочки про великих рыцарей, эти твари на границе вырезают очередную деревню! Жрут людей заживо! А мы...
— А мы сотрясаем воздух бесполезными истериками? — раздался спокойный обволакивающий голос за спиной.
Я резко развернулся. Эдвин Линберг стоял на каменной дорожке, привычно заложив пухлые руки за спину. Его лицо ничего не выражало.
Внутри меня бушевал настолько сильный адреналиновый пожар, что инстинкт самосохранения просто-напросто отключился. Мне было плевать, что передо мной мастер, способный раздавить меня одной мыслью. Я набрал в грудь побольше воздуха, открыл рот, чтобы вывалить всё это дерьмо и на него, чтобы выкрикнуть в это толстое жирное лицо, что он тратит наше время впустую...
Я даже не увидел его движения.
Только что наставник стоял в трех метрах от меня, а в следующую долю секунды мир перед глазами взорвался белой вспышкой. Короткий, невероятно быстрый и безжалостный удар под дых выбил из моих легких весь воздух до последнего глотка.
Время остановилось.
Я рухнул на колени, широко раскрыв рот, но воздух не шел. Желудок скрутило судорогой. Я судорожно захрипел, хватаясь руками за живот и складываясь пополам, как выброшенная на берег рыба. Психологическая истерика, гнев, воспоминания из Скрала — всё это мгновенно испарилось, выбитое из моей головы грубой физической силой. Осталась только одна всепоглощающая пульсирующая боль в солнечном сплетении и паническое животное желание просто сделать хоть один маленький вдох.
Линберг невозмутимо поправил манжеты просторной рубашки. Он посмотрел на скрючившегося меня сверху вниз и укоризненно покачал головой.
— И какая муха укусила нашего юного горячего героя, Ингрид? — как ни в чем не бывало поинтересовался он, повернувшись к девушке. Тон у него был такой, будто он спрашивал о погоде.
Ингрид, которая всё это время стояла в полном ступоре, широко распахнув глаза, наконец-то отмерла. Она переводила шокированный взгляд с меня, хрипящего на траве, на абсолютно спокойного толстяка.
— Я... я не знаю, господин Линберг, — растерянно пробормотала она, нервно сглотнув. — Мы утром сходили в школу. Всё было нормально. Ну, то есть... ему очень не нравился его новый костюм, и он злился на одноклассников и учительницу по истории. Но потом, на уроке атлетики, он вообще всех уделал на турниках! И был спокоен. А потом мы пришли домой, и он просто лежал на кровати. Ни с кем не разговаривал. А сейчас вот вышли на разминку, и его... прорвало. На ровном месте. Я только сказала, чтобы он быстрее двигался.
Наставник задумчиво почесал двойной подбородок. В его маленьких заплывших жирком глазках мелькнуло понимание. Он тяжело со свистом вздохнул и снова перевел взгляд на меня.
Воздух наконец-то ворвался в мои легкие. Я закашлял, упираясь ладонями во влажную землю, по лицу текли слезы от нехватки кислорода.
— Ну и что это было, Акиро? — негромко спросил Линберг. В его голосе больше не было насмешки. — Что с тобой происходит?
Я поднял на него покрасневшие глаза. В голове было звеняще пусто. Я всё еще пытался выровнять дыхание, но злости больше не было. Только растерянность. Я озадаченно посмотрел на свои дрожащие руки, потом на наставника, и отрицательно помотал головой. Я и сам понятия не имел, что на меня нашло. Будто чужой демон нажал внутри кнопку, сорвав все тормоза.
Я продолжал стоять на четвереньках, жадно, со всхлипами заглатывая воздух и пытаясь унять крупную дрожь в руках. Желудок все еще скручивало от фантомной боли, но мозг уже начал проясняться. Линберг и Ингрид молча возвышались надо мной, ожидая, пока я окончательно приду в себя.
И тут прямо перед моим носом из уплотнившегося воздуха соткался сотканный из темной дымки полупрозрачный силуэт. Мой блудный дух решил наконец-то почтить нас своим присутствием. Он вальяжно скрестил руки (или то, что у него их заменяло) на груди и посмотрел на меня с таким нескрываемым брезгливым высокомерием, что мне нестерпимо захотелось плюнуть в эту призрачную рожу. Жаль только, слюна до него не долетит.
- «Да что тут думать и гадать?» — ехидно, с откровенной издевкой раздался в моей голове его голос. — «У тебя самый обычный и банальный птср».
Я нахмурился, даже на мгновение перестав тяжело дышать. Мой уличный лексикон был богат на ругательства, но вот подобный термин я слышал впервые.
— Какой еще птср? Что за бред? — прохрипел я вслух, усаживаясь на траву.
Наставник и Ингрид удивленно переглянулись. Девушка напряглась, поняв, что я разговаривал со своим невидимым «соседом», а вот в глазах Линберга мелькнул острый профессиональный интерес.
- «Посттравматическое стрессовое расстройство», — менторским тоном, будто зачитывая текст из невидимой энциклопедии, отчеканил дух». — «Тяжелое психическое состояние, возникающее в результате единичного или повторяющихся событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику индивида. Выражается в навязчивых воспоминаниях, повышенной тревожности, неконтролируемых вспышках агрессии и избегании любых мирных триггеров. У тебя, мой агрессивный дружок, налицо классическая картина ветерана боевых сражений, у которого сорвало резьбу после резкого возвращения в тепличные условия».
Я захлопал глазами. Мой мозг отказывался переваривать эти заумные академические формулировки. Мой дух, безжалостный монстр, который еще недавно кромсал демонов, вдруг заговорил как дипломированный врач.
— Откуда ты вообще это знаешь? — так же вслух хрипло спросил я. — Ты же дух!
- «А хрен его знает, откуда», — философски отозвался силуэт, пожав туманными плечами, и весь его профессорский флер мгновенно испарился. — «Просто есть в голове эта хрень, и все тут. Наверное, из какой-то книжки выцепил или из информационного поля подсознания. Какая разница? В общем, хватит страдать фигней. Говори че и как толстяку, и пускай мозгоправа тебе вызывает, пока ты нас обоих не угробил своим идиотизмом».
— Мозгоправа... — тупо повторил я, вытирая пот со лба. Кто такой мозгоправ, я тоже понятия не имел. Звучало как название палача в пыточной.
— Акиро, с кем ты разговариваешь? — Линберг сделал шаг ко мне, его лицо стало неожиданно собранным, а вся расслабленность исчезла без следа. — Твой дух что-то тебе говорит? Ты озвучил весьма специфический термин.
Я тяжело поднялся на ноги, отряхнул штаны и посмотрел на наставника.
— Он говорит... что у меня какой-то птср. Пост... травматическое расстройство. Из-за того, что мы пережили. И требует, чтобы вы вызвали мне «мозгоправа», кто бы это ни был. Он зачитал это так четко, словно по книге.
Линберг замер. Маска добродушного толстяка-профессора окончательно треснула, обнажив расчетливого безжалостного мастера. Он задумчиво почесал двойной подбородок, тяжело вздохнул и пронзительно посмотрел на меня.
— Вот оно как, — тихо пробормотал он себе под нос. — Значит, барьер психики дал трещину намного раньше, чем я ожидал. Логично. Твой дух, Акиро, оказался куда проницательнее, чем ты сам.
Наставник резко повернулся к девушке.
— Ингрид, остаешься здесь. Занимайся самостоятельно. Отработай силовой комплекс с утяжелителями до полного истощения, а затем переходи к медитации. Акиро идет со мной.
Спорить с его приказами желающих не нашлось. Ингрид лишь молча кивнула, проводив меня сочувствующим и слегка испуганным взглядом, а я поплелся вслед за широкой спиной наставника.
Мы прошли в дом и поднялись на второй этаж, прямиком в личный кабинет Линберга. Толстяк подошел к неприметному шкафу, сдвинул панель и достал из скрытого сейфа увесистый сверток. Положив его на дубовый стол, он аккуратно развернул плотную ткань.
Внутри оказалась квадратная доска из темного мореного дуба, густо инкрустированная тонкими серебряными нитями. Поле было поделено на шестьдесят четыре квадрата, напоминая обычную шахматную доску. Но это точно была не игра. Цвета ячеек пульсировали собственным внутренним светом: от слепящего белого в самом углу, до бездонной всепоглощающей черноты на противоположном конце. Между ними плавно переливались все оттенки радуги, от алого до глубокого фиолетового, символизируя, как я догадался, частоты духовных планов.
Я вспомнил, как когда-то мельком узнал, что другие рыцари и инквизиторы использовали для связи через такие артефакты целую горсть дорогих граненых кристаллов. Ими выкладывали сложные схемы, чтобы пробить барьер измерений. Но Линбергу эти костыли были явно не нужны.
— Садись напротив, — приказал наставник, указывая на кресло. — И дай мне руку.
Я послушно сел и протянул ладонь. Толстяк положил свою огромную левую руку поверх моей, а правую уверенно опустил прямо в центр пульсирующей доски. Никаких кристаллов. Только его собственная чудовищная мощь.
Его маленькие глазки вспыхнули. От его ладони в доску хлынул такой плотный концентрированный поток духовной энергии, что воздух в кабинете затрещал, запахло озоном. Ячейки на доске взревели светом, серебряные нити раскалились добела, и нас мгновенно окутал плотный сияющий кокон.
Стоило этой дымке коснуться моих глаз, как я рефлекторно зажмурился. Реальность кабинета исчезла, выбитая из-под ног с пугающей жестокостью. Мой разум, намертво привязанный к стальной хватке Линберга, вылетел из физического тела по заданной наставником траектории.
Вокруг нас раскинулось белесое марево астрала. Это было вязкое, бесформенное, сводящее с ума пространство, где время текло по совершенно иным, непонятным человеческому рассудку законам. Я почувствовал себя крошечной беспомощной щепкой в бушующем сером океане, полностью лишенным тела, веса и привычных ориентиров. Если бы не колоссальная подавляющая аура Линберга, которая тащила меня сквозь этот туман, словно ледокол, мой рассудок просто растворился бы в этой звенящей бесконечности. Доска связи, активированная мастером, работала как путеводитель, пронзая пустоту невидимым лучом.
Полет сквозь белесое марево закончился так же внезапно, как и начался.
Прямо перед нашим призрачным взором, разрывая туманную пелену, возникла небольшая пульсирующая сфера. Она переливалась мягким теплым светом и казалась единственным островком стабильности в этом мертвом хаосе астрала.
Мы стремительно приблизились к ней, и я почувствовал, как мы прошли сквозь упругий ментальный барьер, будто прорвались сквозь плотную пленку. Одно короткое мгновение дезориентации, а затем...
Мои подошвы ударились о твердый пол. К призрачным конечностям вернулась привычная тяжесть, а чувства обрели кристальную четкость. Белесое марево исчезло без следа. Мы с Линбергом стояли посреди большой, невероятно уютной и просторной гостиной, залитой мягким светом. Астрал уступил место идеальной иллюзии физического мира.
Гостиная, в которой мы очутились, выглядела, на удивление, словно настоящая. Мягкий ковер под ногами, пара глубоких кожаных кресел, тяжелый дубовый стол, на котором дымилась чашка свежезаваренного кофе, и даже книжные шкафы вдоль стен. И только за огромным окном вместо привычного городского пейзажа Гадара лениво текло всё то же белесое вязкое марево астрала. Настоящий островок реальности, созданный чьей-то мощной волей прямо посреди пустоты.
— Уважаемый господин Линберг, то, что вы когда-то были наставником моего отца, еще не дает вам права врываться в мою личную жизнь в любой момент времени! — встретил нас недовольный резкий женский голос, который, казалось, звучал сразу со всех сторон.
— Луиза, я прекрасно знаю, что у тебя сейчас отпуск, — абсолютно равнодушно заявил толстяк, даже не поведя бровью. Он вальяжно прошествовал к одному из кресел и опустился в него с таким видом, словно находился у себя дома. — Так что хватит вредничать и удели немного внимания старику. Дело серьезное.
Из небольшой боковой двери вышла девушка, и я невольно моргнул, узнав её. Ну надо же, какие люди! Это была Луиза Фокс. Та самая лекарь инквизиции, которая откачивала меня в прошлый раз, когда моя башка чуть не лопнула от отката после использования способности быстрого чтения. Выглядела она почти так же, как и тогда: те же острые черты лица, внимательный взгляд и аура человека, который привык командовать. Только вместо официальной рабочей формы на ней было простое домашнее платье.
Она сердито зыркнула на Линберга, потом перевела взгляд на меня, и её брови поползли вверх.
— Опять этот парень? Линберг, ты издеваешься? Он у тебя всего месяц, а ты уже умудрился сломать ему контур?
