Но античных богов не существует. А моему Господу не нужны ни мои волосы, ни моя кровь. Поэтому свет ночей моих не вернётся.
Я никуда и не уходил.
Надо быть такой же клинической идиоткой, как озвучиваемые мне клинические рекомендации, чтобы в моём положении переживать о причёске. Я только сейчас поняла буквальную мудрость пословицы «Снявши голову, о волосах не плачут».
Изначально я хотела назвать эту исповедь «История любви». Но вспомнила, что такая книга уже есть. У Эрика Сигала. Она начинается со слов:
Что можно сказать о девушке, которая умерла в 25 лет?
По этой книге даже снят фильм. Удивительно. Сложно снять фильм, когда конец фильма рассказан в первом предложении книги. Но он получил «Золотой глобус». Эрик Сигал так воспарил, что пришпорил своего Пегаса и написал продолжение истории, конец которой и так уже был рассказан в первом предложении. И по этой книге даже сняли сиквел!
Основная трагедия моей исповеди в том, что у неё не может быть продолжения. И по ней нельзя снять сиквел.
Ещё как можно! Ты вообще понимаешь смысл слова «вечность»? Раз уж ты понимаешь смысл слова «сиквел».
Мне до сих пор часто пишет завуч моей спецшколы, сопровождавшая нашу группу в английский замок. Написала вот, что встретила на Красной свою первую любовь, оперного певца, и выходит замуж. Меня просто поразила эта новость. Я никогда не знала, что в Краснодаре есть оперные певцы.
Им обоим под восемьдесят. Или за восемьдесят. Непостижимо.
Я не смею мечтать дожить до восьмидесяти. И при этом ещё помнить свою первую любовь. Я и сейчас бы его не узнала на Красной.
Когда-то я посвятила собирательному образу своих бывших возлюбленных стихотворение:
А на земле ничего и нет, кроме бабочек.
Я оказалась ещё примитивнее бабой, чем
сорок тысяч самых обыденных баб.
Сядь поближе к огню – ты совсем озяб.
Долго смотреть в глаза. Пить «Беллини» на даче.
Платье швырнуть. Вместе упасть у камина.
Трогать горячим ртом долгожданную спину
и отдаваться насмерть, как Клара Петаччи.
Собирательный образ моих бывших возлюбленных в ответ спросил:
– Кто такая Клара Петаччи?
С тех пор между нами всё кончено.
Главное, что я запомнила о своей первой любви, – это длинные патлы, из-за которых его регулярно терзали гопники в скверике напротив нашей школы. За семьдесят лет до этого на том же месте растерзали труп генерала Корнилова. Вряд ли тут можно найти что-либо закономерное.
Гопники были бритоголовы и носили одинаковые чёрные шапочки. Нахохлившись, как воробьи на проводах, они всегда сидели, широко расставив колени, исключительно на спинках лавочек, специально пачкая сиденья грязью кроссовок. Курили, лузгали семечки и сплёвывали так, чтобы длинная капля слюны, уже дотянувшись до земли, другим концом ещё не отлипла от губ. Это был особенный шик.
Патлатый старшеклассник мог огибать этот сквер по периметру – по освещённой и безопасной улице Красной, центральной улице города. Сумма квадратов катетов не слишком длиннее квадрата гипотенузы. Но он шёл напрямик, отстаивая своё право на патлы. Это заслуживало уважения.
Вернувшись из ландан из зе кэпитал оф грейт британ и продолжая переписываться с нефтяным наследником, я уступила настоятельным просьбам патлатого слушать его гитару, сидя на трубах спортивной площадки у дома моей бабушки Майи, батиной мамы.
Бабушка не возражала против моих прогулок со старшеклассником. Её саму, не спросив, выдали замуж в 17 лет. С тех пор Майя не считала себя вправе вмешиваться в чью-либо личную жизнь.
Трубы спортивной площадки оттаивали к третьему гитарному экзерсису, и моё модное секонд-хендовское пальто становилось мокрым. Впрочем, как и его. Пальто у нас с патлатым были похожие. Рекомендованные Куртом Кобейном.
Ты, кстати, в курсе, что Кобейн по маме армянин?
Хм, только сейчас заметила, что Кобейн и Воннегут – оба Курты. Тут тоже вряд ли можно найти что-либо закономерное.
Кобейн застрелился в том же году, когда я гуляла с патлатым, – за день до моего четырнадцатилетия. Вот с кем тоже не мешало бы познакомиться. Впрочем, я не спешу.
Мы с патлатым пели дуэтом Курта, Цоя и Майка Науменко. Больше ничего общего между нами не было.
За четыре года до Кобейна к Воннегуту ушёл Цой. За три – Майк Науменко. Ударился головой о поребрик в этом их сумрачном Питере. Наверняка, они там познакомились с Куртом Кобейном и поют песни друг друга.
Они все трое по маме армяне, между прочим.
Кроме гитары, патлатый играл ещё на четырёх инструментах, включая губную гармошку, говорил по-французски, не брил пушковые усики и был девственником. Всё это казалось мне одинаково стыдным. Я никому не рассказывала о наших отношениях, чтобы не узнали гопники. Не от страха, а потому что, в отличие от патлатого, гопники мне нравились.
Патлатый вполне годился на роль любимого пионервожатого. Никак не на роль просто любимого. Но мне разрешали ходить на школьные дискотеки только с условием, что меня потом кто-то проводит домой. Ни в провожатые, ни в пионервожатые больше никто не предлагался, вот и пришлось бродить с патлатым дальними переулками, где не было знакомых гопников. Чаще всего мы гуляли по трамвайным рельсам. Снег, жёлтый от света, протиснувшегося в закрытые ставни хибар, вывязывал варежки для чёрных пальцев черешен, заметал брошенные незнакомыми гопниками бычки.
Повинуясь этическим требованиям, наложенным русской литературой на школьных отличниц, я сама всё рассказала нигерийскому магнатёнку, который уже успел представить своим родителям мою фотографию. Одобрив портрет, родители согласились профинансировать поездку сына в мой город на рождественские праздники.
Вспомнила. Его звали Эйди.
Краснодар представлялся ему вечнозелёным. Он ничего не знал о чёрных пальцах черешен. Возможно, они показались бы ему политически некорректными. К тому же в Краснодаре в то время не было никаких рождественских праздников.
Так что всё к лучшему. Со временем я всё-таки влюбилась в прогулки со старшеклассником по трамвайным рельсам, в его шершавые губы с пушковыми усиками и визги губной гармошки, а главное – в его бессмысленную и беспощадную битву с гопниками за право носить длинные патлы.
Мы с Тиграном встретили его четверть века спустя. Он был совершенно лыс.
Проходимец!
Интересно, почему он так рано и безоговорочно облысел? У него же нет рака. Он, кажется, вообще совершенно здоров. И демонстративным образом жив. Что автоматически ставит его непомерно выше нас с Тиграном в любой земной иерархии. Как брахмана по отношению к неприкасаемым.
Между второй и третьей химиотерапией я летала в Индию. Командировку нельзя было перенести. Я ожидала, что и полёт будет непереносимым. Но вдруг обнаружилось, что моя хроническая аэрофобия прошла. Я даже не пикнула в самолёте. Каждый раз, когда турбулентность подгоняла к моему пищеводу рвотную панику, я говорила себе:
– Сейчас разобьёмся.
И сама отвечала:
– Вот и отлично.
После чего засыпала таким безмятежным сном, каким до этого спала только в утробе матери.
Я больше не боюсь ледяного неба и его равнодушных лучей. Ты ведь уже там, моё солнышко.
В детстве на вопрос: «Кем ты мечтаешь стать, когда вырастешь?» – я отвечала: «Фаталистом». Какая роскошь – верить, что всё в этом мутном мире заранее предначертано и обжалованию не подлежит. А значит, незачем напрягаться и напрягать окружающих. Кому суждено сгореть – ведь тот не утонет. И даже тут не позволено выбирать.
Но я слишком долго вдыхала новоанглийский туман. Ядовитые болиголовы вытравили из моих бронхов расслабленность обречённости. Я живу в хроническом бронхоспазме ответственности.
В ковид я заперла всю семью на карантин за две недели до того, как он был объявлен. Выпустила – через два месяца после того, как он был отменён.
Мои близкие ежегодно проходят медицинские чек-апы, и я лично проверяю их результаты.
Все домашние регулярно подвергаются насилию пятичасовыми курсами поведения в чрезвычайных ситуациях.
Окна нашего дома заклеены бронирующей плёнкой. Каждый кран оборудован длинным шлангом на случай пожара. В каждой комнате есть огнетушитель, комплект МЧС с защитным плащом, верёвочной лестницей и молотком. Универсальный фильтрующий малогабаритный спасатель «Шанс».
Я не готова полагаться на шанс. Мы слишком близко знакомы с распорядительницей полётами, чтобы доверять друг другу.
Можно сказать, что у меня паранойя. Даже если так – паранойя лучше, чем паралич.
И тем не менее. Я не смогла предупредить ни болезнь Баграта, ни свою онкологию, ни твой уход к Воннегуту, свет ночей моих.
Завтра кто-то утром в постели
Поймёт, что болен неизлечимо.
Кто-то, выйдя из дома, попадёт под машину.
Следи за собой, будь осторожен.
Будь осторожен, следи за собой.
Написав эти строки, Виктор Цой разбился насмерть, столкнувшись с грузовиком на пустой дороге. В двадцать семь лет.
Будь осторожен, my ass.
Я знаю наизусть все песни Цоя. Тигран никогда не мог понять, как это возможно. Видимо, потому, что он был с ним знаком. А я не могла понять, как это возможно.
Как доберёшься до нас, он тебе споёт, я договорился.
Все песни Цоя я выучила после того, как к нам в первый раз приехали родственники из Голландии и подарили мне плеер. Я запихивала в него кассеты и слушала, пока не засыпала. Иногда так и не засыпала. И так – лет пять, до встречи с патлатым. После встречи c патлатым мы стали слушать Цоя вдвоём.
Надо объяснить, как у нас оказались родственники в Голландии. В оккупированном Крыму задержали восемнадцатилетнюю двоюродную сестру моего деда Саркиса. Фашисты приняли её за еврейку. Им ведь раздавали памятки, как это определить по черепу и форме носа. Оказалось, у армян и евреев схожие формы. На немецкий взгляд.
Марию повезли на вокзал грузить в поезд, отбывавший в концлагерь. Но не успели. Родственники выхлопотали справку в сельсовете, что Мария не еврейка, а армянка. Эта справка до сих пор хранится в моём семейном архиве, который занимает уже целую комнату. Мне сложно расстаться с вещами, соединяющими судьбу моей семьи с судьбой моей страны.
Изучив справку, фашисты не вернули Марию домой. Но пересадили её в другой поезд, увозивший молодёжь на принудительные работы в Голландию. Там она вышла замуж за голландца. Их внук, мой четвероюродный брат Юрий Ван Гельдер – мировая спортивная звезда. На пике карьеры спортивные СМИ всего мира называли его «Властелином колец». Он занял первое место в мире на спортивных кольцах, таким образом «поместив Голландию на мировую карту гимнастики». По крайней мере, так писали газеты. Ему даже звонила королева Нидерландов. Мало кому в жизни по телефону звонит настоящая королева.
Лет пятнадцать назад я рассказала всё это послу Голландии в России. (Тогда послам стран НАТО ещё было разрешено звать меня на обед.) Он не поверил. Сказал, что поверит, только если Юрий Ван Гельдер – этот Юрий Гагарин Голландии – сам лично приедет в Москву, придёт в посольство вместе со мной и подтвердит, что я его сестра.
Юрик так и сделал. На лице посла по-голландски было написано: «Непостижимо!»
Мои родители ездили к ним в Голландию в 88-м. Вернувшись, мама слегла с клинической депрессией. Она была потрясена, что в капиталистической стране, где, как ей проповедовали, угнетают рабочих, наши родственники, простые строители, растили собак в тёплом, чистом, уютном помещении, по площади и удобствам значительно превосходившем хибару, где она растила детей. В тот момент мама потеряла то, что страшнее всего потерять. Веру. Ведь только она остаётся, когда теряешь всё остальное.
«Мароша, ты почему не выучила „Отче наш“? Тебе уже три года!»
«Патамуста это невозмозно, папа».
Только вера, в лице её служителя, отпевавшего моего мужа, смогла отодрать меня от каменного пола уже после того, как закончилось отпевание, которого я не видела и не слышала, потому что рухнула на пол, едва войдя в церковь и увидев краешек гроба; ни мама, ни крёстная мама, ни Алексеич не могли привести меня в какое-либо чувство, кроме отчаяния, перерезавшего разбитой тарелкой одновременно все мои связки, включая голосовые – так, что я не могла ни подняться на ноги, ни вслух объяснить, что если я отлипну от пола, то мне придётся сделать ещё шаг, и тогда я увижу больше, чем краешек гроба, – я увижу того, кто тринадцать лет был моим жёлтым светом из-под закрытых ставен, черешнями моих декабрей, синей Кубанью моих июлей – мне придётся увидеть их всех неживыми.
Потому что это невозможно, папа.
Глава 3. Поезд
Непостижимо, но дальше Воннегут просто-таки описывает мистера Эндрю О’Хару, в доме которого я прожила год своей юности.
Он сделал паузу, чтобы подушечкой левого большого пальца придавить верхнюю пластину своей вставной челюсти к нёбу.
В отличие от английского, в русском языке нет одного слова для обозначения большого пальца. А безымянный по-английски называется пальцем кольца. В английском языке, наоборот, нет одного слова для обозначения нёба. Нёбо по-английски – roof of the mouth. Крыша рта. Готовая тема для бессмысленной диссертации по сравнительной психолингвистике.
Первый и последний раз я надела кольцо на палец кольца почти в 42 года. Я не снимаю его до сих пор. Не ношу на левой, вдовьей, руке.
Крыша моего рта прохудилась от слёз.
Мистер Эндрю О’Хара как раз поправлял подушечкой пальца вставную челюсть, когда я впервые увидела его, благоухающего фиолетовым «Листерайном», в аэропорту города Манчестера – ближайшем к их деревушке. Сразу поняла, что это он. Хотя мы не договаривались о том, что встречающий должен пахнуть «Листерайном» и поправлять челюсть. Просто в этом крошечном аэропорту больше некому было встречаться.
Первое, что он сказал, было:
– Ой. Ты такая маленькая.
Я не поняла, он этому рад или разочарован.
Мистер О’Хара усадил меня в ярко-зелёный пикап, расписанный ирландскими трилистниками, и долго вёз вдоль леса, смешанного из канадской тсуги, вязов, белого ясеня, хмельного кустарника и болиголова, вызывающего, вопреки названию, головокружение.
Головокружительный лес замыкался жёлтеньким домом на отшибе чего бы то ни было. Сам дом не замыкался никогда – воришки не водятся в необитаемых лесах.
В доме жили мистер и миссис О’Хара и большой рыжий пёс Шелли, чей пол я за год так и не удосужилась выяснить. Если пса назвали в честь поэта Перси Биши Шелли, то кобель. Если в честь его супруги, писательницы Мэри Шелли, – то сука. Так я решила. Америка не сразу вытравила из меня советскую спецшколу с углубленным изучением Перси и Мэри Шелли.
Поначалу напрямую, по имени, я обращалась только к собаке. Не понимала, как называть мистера и миссис О’Хара, поскольку моя интеллигентная мама всегда учила называть людей так, как они представляются.
Но они представились мамой и папой.
Со временем я приноровилась. Решила, что Mom и Dad – не считается.
Mom действительно была почти как настоящая мама. Ей было меня жалко. Я приехала к ним с воспалившимся вросшим ногтем, который врос ещё в России, а воспалился уже в США, как бы наметив преемственность моего переезда (я ведь планировала остаться там навсегда). Mom очень заботливо принесла таз с горячей водой и распарила мне ногу, совсем как дома. Преемственность уже начала было бетонироваться.
Половину моего чемодана занимали книги, остальную – все мои вещи. Я ничего не оставила в Краснодаре.
– Это что? – спросила Mom.
– Зимнее платье.
– А это?
– Летнее.
– Почему они по одному?
Я промолчала. Мне казалось, что наличие у меня всего двух платьев позорит мою Родину. А этого я, несмотря на эмигрантский настрой, всё-таки пыталась избежать.
– Где твои джинсы? Тут никто не ходит в школу в платьях.
– У меня нет джинсов.
– Jesus, Mary and Joseph! – Dad всплеснул руками с таким возмущением, что выронил недокуренный «Кэмел».
Jesus, Mary and Joseph – в переводе значит «Иисус, Мария и Иосиф». Иосиф – тот, который муж Девы Марии. В Америке эту фразу произносят тогда же и так же, как у нас «О, Господи!». При чём тут Иосиф, я так и не поняла. Всё-таки у меня неродной английский.
– В нашей школе запрещено ходить в джинсах, – пояснила я. – Мои родители не могут себе позволить покупать детям что-либо, в чём нельзя ходить в школу.
– Чему могут научить в школе, где запрещены джинсы? – пыхнул Dad. – Коммунистические свиньи.
Я не обиделась. Иммунитет у меня тогда был отменный – хватило бы на дюжину пятнадцатилетних эмигранток без джинсов.
Набоков в одном из интервью жалуется, что ему пришлось самому переводить «Лолиту», поскольку русские словари определяли слово jeans как «широкие короткие брюки». Набокову показалось это совершенно неподходящим. Поэтому сам он в романе называет Лолитины джинсы «синими ковбойскими панталонами». Панталонами, my ass.
Вожжами вожделения Набоков загнал своего героя в деревушку в Новой Англии – ильмы, белая церковь. Когда меня заперли ровно в такой деревушке с ильмами и белой церковью именно в Новой Англии, я сразу должна была догадаться, чем пахнут эти ильмы. К тому времени я уже прочитала «Лолиту».
Отдельно отмечу, что в русском языке нет никаких ильм. Ни даже ильмов. Есть вязы. Впрочем, Набоков ещё в детстве в особняке из розового гранита на Большой Морской перед сном читал «Отче наш» по-английски.
Американской Mom поначалу было меня жальче, чем того заслуживала ситуация. Я потом поняла почему. А тогда она сказала:
– Если ты будешь ходить всю зиму в одном платье, то с тобой никто в школе не будет общаться.
– Вряд ли меня это расстроит, – хмыкнула я. – У меня пожизненный иммунитет.
– Если у тебя нет джинсов, то, надо полагать, никто не озаботился откладывать тебе на колледж, как это делают в каждой честной американской семье? – уточнил Dad.
– У нас бесплатное высшее образование.
– Всё равно свиньи, – отрезал Dad. – Я сам куплю тебе джинсы.
Он забыл добавить: «Если будешь хорошей девочкой». Тогда бы я сразу связала ильмы с вязами.
В Америке я училась по обмену. Никто не мог понять, почему это так называется: моим родителям никакого ребёнка в обмен на меня не предоставили. Позже я осознала, что это было вроде обмена веществ. Необходимого для моего личностного роста.
В нашей деревушке было ещё два школьника по обмену – швейцарец и финн, увлекавшийся математикой и композитором Сибелиусом. Они мне завидовали – меня поселили в самой зажиточной семье городка, в трёхэтажном доме посреди ильмов и сахарных клёнов, поросших сёдлами дриад – съедобными грибами, не востребованными ни людьми, ни дриадами, поскольку в Америке не едят лесные грибы, а дриады – это древнегреческие нимфы, которых не существует.
На этих нимфах я уже должна была насторожиться.
Аутичному швейцарцу в приёмной семье пришлось нянчить хозяйских детей. Финну – хозяйских свиней. Я же только мыла посуду. И то из вежливости.
Но даже это меня не насторожило.
В первый же день Dad сказал, что моей стипендии не хватит на оплату телефонных счетов, поэтому регулярно звонить домой мне запрещено. У моего уникального бати тоже было туго с оплатой чего бы то ни было. Его уже выгнали из решал – видимо, он так ничего и не решил. Поэтому я говорила с родными пять минут один раз в месяц. Так, кажется, положено в тюрьмах на общем режиме. Или на строгом?
– У нас в Америке не принято, чтобы дети прикрывали дверь в свою комнату, – сказал Dad, помогая мне затащить чемодан в уютную комнатку напротив их спальни.
– А вдруг я там переодеваюсь?
– А вдруг ты там вены режешь?
– С чего бы я стала резать вены? – недоумённо спросила я.
Он только пожал плечами. Он-то уже предвкушал с чего.
Чемодан Dad поставил в мой клозет. Эта маленькая ниша в стене, размером с небольшой платяной шкаф, – обязательный атрибут каждой честной американской спальни. Вроде зачаточной гардеробной. В клозетах американцы хранят те же скелеты, которые мы храним в шкафах: от грязного бельишка до грязных делишек. Зачем ломать стену, чтобы зачать гардеробную размером со шкаф, если можно просто поставить шкаф – это главная тайна Америки. Главный скелет миллионов её клозетов.
У Эминема есть такая песня:
Dad купил мне Levi’s 501 и свитер. Именно такие, которых я вожделела не хлипче, чем Гумберт своих мимолётных нимфеток. Джинсы и свитер продержались гораздо дольше, чем я сама продержалась в нимфеточьем возрасте. Строго говоря, на момент прибытия к ильмам я уже из него предусмотрительно вышла. Вечером я спросила у Mom, не знает ли она, что это за малиновые полосы у меня на коже под джинсами.
– Это стрии, – ободрила Mom. – Твои бёдра становятся шире. Ты уже совсем взрослая.
Интересно, что бы сказала моя настоящая мама? Думаю, ничего. Да я бы и не спросила. У нас дома не было принято говорить о таких вещах. В России в спальнях прикрывают двери.
Купленные мистером О’Харой свитер и Levi’s 501 поселились в моём клозете.
Мистер О’Хара очень меня полюбил. Он полюбил гладить меня по спине, когда мы сидели с ним после ужина на диване и смотрели документальные детективы. В комнате были и другие диваны, но он полюбил сидеть рядом со мной.
Они и раньше держали школьников по обмену. До меня была немка. Всегда только девочки.
Через месяц Dad полюбил просовывать руку мне под свитер и гладить меня уже по голой спине. Очевидно, он полагал, что это право входит в стоимость свитера. Я удивилась сначала, но на другом диване сидела Mom. Она видела и не удивлялась. Я решила, что это очередные традиции честной американской семьи, и обмен моих веществ заработал с удвоенной силой.
Знала ли Mom? Думаю, она делала всё, чтобы не знать. И я делала всё, чтобы не знать, что она знает.
I’m sorry, Mama. I never meant to hurt you. I never meant to make you cry, but tonight I’m cleaning out my closet.
Подвозя меня к школьному автобусу на ярко-зелёном пикапе, украшенном ирландским трилистником, Dad выплёвывал «Кэмел» и, под прикрытием дорожного знака «Осторожно, лоси», отечески целовал меня в губы.
Что я всё изначально поняла правильно (будучи девочкой, читавшей «Лолиту», да к тому же доросшей до малиновых стрий на бёдрах), стало ясно ближе к Хэллоуину. Mom рано ушла спать, а я не заметила, как заснула в гостиной, на нашем с мистером О’Харой диване.
В окнах пьяно шатались ветки хмельного кустарника. Было от чего захмелеть. Проснулась я от того, что небритые щёки мистера Эндрю О’Хары царапали мне ляжки.
Джинсов на мне не было.
Я вскочила, убежала к себе и, вопреки запрету, захлопнула дверь. Утром мистеру О’Харе было объявлено, что мне всё понятно. И про вчерашнюю ночь, и про отеческие поцелуи в губы, и про дверь в мою спальню. Так что нечего прикрываться открытой дверью и осторожным лосем.
– Все дочки-матери между нами кончены! И даже до школьного автобуса я теперь буду ходить пешком! – отрезала я. Забыв, что уже приморозило и дальше, до марта, мороз будет только крепчать. А идти до автобуса придётся сорок минут по безлюдной дороге сквозь ильмы, будь они трижды неладны.
Dad, вероятно, полагал, что программы по обмену предусматривают обмен биологическими жидкостями. Он спокойно пожал плечами:
– Если ты не хочешь быть моей любовницей, как наша предыдущая немка, то я больше не куплю тебе джинсы. Что будет большой глупостью с твоей стороны, потому что немке я купил золотые серёжки, а потом даже был посажёным отцом на её свадьбе.
– Что тут больше морковка перед носом осла – серёжки или свадьба? – спросила я.
– Я тебя не понимаю.
– Это потому что у меня неродной английский.
В общем, я ответила, что не собираюсь когда-либо прокалывать уши. И выходить замуж. Поэтому быть его любовницей мне нет никакого резона. На том и порешили.
Обманула я его безобразнейше. Уши проколола, тусуясь с одноклассниками в молле, чуть ли не в те же выходные. И замуж всё-таки вышла. Почти в 42, уже имея троих детей. Но ведь вышла же.
Мистер и миссис О’Хара приезжали к нам в Россию, когда я была беременна третьей. За месяц до этого Dad позвонил и сказал:
– Они говорят, у меня диагностирована деменция. Я бы хотел увидеть тебя, пока я ещё помню, кто ты.
И я купила им билеты. Им, их дочке и уже взрослой внучке, которую в 1995-м я учила читать.
Нет, тут нужно почётче. Я. Купила. Им. Билеты.
Самая зажиточная семья новоанглийского городка не могла позволить себе билеты в Россию, а я – могла им это позволить. Спустя четверть века после того, как приехала к ним с двумя платьями – зимним и летним. Не могу точно сказать, за кого я была больше горда, покупая эти билеты, – за себя или за Россию.
Тиграну я всё рассказала про ильмы и сёдла дриад уже после того, как Mom и Dad уехали восвояси. Иначе бы он его убил.
Можно спросить, зачем спустя четверть века я притащила их в наш дом, возила в Сочи, показывала им наши пальмы, непохожие на их ильмы, и снарядила с собой по пакету инжира, который они никогда не видели.
Спросить можно. Ответить нельзя.
Патамуста это невозмозно, папа.
Это был мой триумф. Есть такое стихотворение Уильяма Батлера Йейтса – «Её триумф». Оно про нас с тобой, мой падишах.
Когда-то мне было 15. Мистеру О’Харе – 55. Я была его заложницей в одиноком доме, окружённом набоковскими ильмами, как крепостным забором. И он ничего мне не сделал. Просто перестал покупать джинсы. Гладить по голой спине тоже перестал. Что было вполне равноценным разменом. Баш на баш, как говорят в моей Молдовке.
К Рождеству, оценив перспективы замёрзнуть насмерть по дороге к школьному автобусу, я снова села в украшенный трилистниками пикап. Взяла из бардачка его «Кэмел» и закурила. Без спроса.
От окружавшего нас болиголова голова теперь болела не у меня.
На случай, если эта книга попадётся, как муха в паутину, профессиональному психотерапевту и он станет высасывать из неё соки причинно-следственных связей моей биографии, мне следует написать о своих многолетних переживаниях. О том, что небритые щёки на голых ляжках лишили меня возможности построить цельные отношения и в них уцелеть. Сломали мне жизнь. Или хотя бы ноготь.
Хочется что-нибудь вымучить, чтобы не мучить собирательного фрейдиста этой морковкой, подвешенной перед его ослиным носом.
Но нет. Я была уже взрослой. У меня давно сформировался вышеупомянутый иммунитет. В анамнезе также числились медляки с нигерийцем на чердаке и поцелуи с патлатым под жёлтым снегом. Стрии, наконец.
Пять из моих троюродных сестёр сбежали замуж в четырнадцать. У одной в семнадцать было трое детей. Другая стала бабушкой в тридцать один.
Я не считала его педофилом. Скорее просто неудачником. Неуклюжим и коротколапым, как баобаб.
«Баобаб пальчатый, то есть напоминающий кисть руки, что связано с пальчатой формой листьев растения», – сообщает нам «Википедия».
Этими пальчиками он не смог дотянуться даже до седла дриады, заточённого в принадлежащем ему лесу.
Всё это я долго объясняла Тиграну, сбивчиво и невнятно. Когда я сбивалась, он нетерпеливо продолжал объяснять за меня, потому что каким-то образом понял то, что я сама не могла понять.
А когда ты понимала себя лучше, чем я?
Dad вырос в многодетной семье. В многодетной семье извращенцев. Его родители держали их с братьями и сёстрами в подвале и регулярно насиловали. Оба. Поэтому он всю жизнь был на таблетках.
Его младший брат впоследствии стал католическим священником. Разумеется, педофилом. Не знаю, на таблетках ли он.
Людей с наклонностями Гумберта Гумберта гораздо больше, чем кажется тем, у кого этих наклонностей нет.
Водитель единственного автобуса, на котором можно было выбраться из нашего окаймлённого синей Кубанью спальника, настойчиво приглашал меня на свидание, когда мне было десять.
И это я даже не начала вспоминать. Don’t open my mouth, как у них там говорят.[3]
Я намеренно не называю имён тех, кто ещё жив. Я ведь тут не свожу счёты. Я исповедуюсь.
А, вот, вспомнила ещё! Уж не обессудьте.
Виталий Бакалдин, заслуженный поэт-лауреат Кубани, вёл литературный кружок в ленинской комнате Дворца пионеров. Учил нас писать не ручкой, а сердцем и избегать глагольных рифм.
Посещение кружка было обязательным. Иначе поэт гарантировал проблемы в школе и при поступлении в вуз.
Восседая за крепким советским столом, он клеймил развал пионерии, а под столом пытался залезть в трусы ближайшей школьнице, не успевшей стать пионеркой. Особенно приглянувшихся приглашал домой, на индивидуальные занятия. Не уточняя – чем.
Однажды позвал и меня. Дверь открыла ухоженная супруга с подносом пирожков. Удивительно, как часто ухоженные супруги с подносами пирожков обеспечивают алиби своим обожаемым извращенцам.
Супруга сопроводила меня в гостиную. Нимало не удивившись тому, что супруг развалился в кресле в одних трусах. И действительно – лето же, Краснодар, жарко.
Он бессмертный, что ли?
– Садись на колени, – сказал поэт-лауреат и расставил ноги так, чтобы у меня не было шансов не увидеть содержимое его широких семейных трусов. По неопытности я заметила два синеватых пирожка. Резко отвернулась и взвизгнула:
– Батя не разрешает мне сидеть на коленях! Даже у него!
– А кто у нас батя? – насторожился поэт-лауреат.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
