— Значит, созрели… — протянула она довольным голосом. — Хорошо, давайте поговорим. Но если вы насчет проверки… Сережа, я не пишу писем. Мне проще позвонить. Если бы я хотела вам навредить, вас проверяли бы совсем иначе. Подумайте, кому вы перешли дорогу?
— Вы переводите стрелки, Капитолина Леопольдовна, — сказал я.
— Нисколько, Сережа, — не согласилась она. — Остальное обсудим лично. До завтра. Передайте Николаю Борисовичу, что он молодец.
И она отключилась.
Вот же зараза. И про Самарцева не просто так сказала — намекнула, что держит ухо востро и в курсе всего. Ну-ну.
Тут в ординаторскую заглянул Наиль.
— В приемной письменного запроса из министерства нет, Сергей Николаевич, — сообщил он. — Секретарь при мне подняла входящие с декабря. Если министерство и спрашивало больницу о ваших операциях, то по телефону, а кто мог ответить, она не знает: кабинет главного пустует, а на звонки отвечает тот, кто окажется рядом.
— Значит, первый вариант не подтвердился, — заметил я.
— Но он и не опровергнут, — поправил Наиль. — Звонки в журнал не записывают. Я поехал в санаторий.
Пошли вторые сутки, как я в больнице. Подумав, чем заняться, я решил пообедать, а потом все же одеться и прогуляться по улице — взбодриться, разогнать кровь. Потом было бы неплохо поспать здесь же, на кушетке, потому что в шесть Изотова откроет Лапину живот, и к этому моменту лучше быть отдохнувшим.
После прогулки, прежде чем лечь отдохнуть, я зашел в реанимацию. Судя по листу назначений, в восемь калий был четыре и восемь, а в десять уже четыре и четыре, поэтому фуросемид отменили.
Встав у койки, я запустил диагностику.
Диагностика завершена.
Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.
Основные показатели: температура 36,5 °C, ЧСС 88, АД 112/66, ИВЛ 14 в минуту.
Обнаружены аномалии:
— Состояние после эмболэктомии из верхней брыжеечной артерии и резекции сегмента подвздошной кишки, анастомоз не сформирован.
— Острое повреждение почек, 1 стадия.
— Фибрилляция предсердий, частота желудочковых сокращений 88 в минуту.
Динамика (сравнение с утренней диагностикой, интервал 5 часов 20 минут):
— Калий плазмы: 5,1 → 4,3 ммоль/л.
— Острое повреждение почек: без нарастания.
Калий пришел в норму и после отмены фуросемида почти не падал, почки не сдавали, и я наконец выдохнул.
За столом писал дневной анестезиолог.
— Николая Борисовича я уложил в комнате дежурного, — сказал он, увидев, что я ищу глазами табурет у изголовья. — Он вел Лапина всю ночь, а вечером Елизавета Петровна просит его на наркоз. Он велел поднять его в пять.
— Правильно сделали, — одобрил я. — Я буду в ординаторской хирургии. Если понадоблюсь, будите.
В ординаторской я лег на короткую кушетку и сразу уснул.
***
Разбудил меня дневной анестезиолог, когда за окном уже стемнело: Изотова мылась, Лапина везли в операционную. Спал я крепко и, судя по спине, ни разу не перевернулся, зато проснулся с ясной головой, хотя и с одеревеневшим телом. Пришлось хорошо размяться, прежде чем следом за Изотовой я встал к раковине.
В операционной у изголовья уже сидел умытый Самарцев в свежем халате, хотя глаза у него оставались красными от недосыпа.
— Норадреналин днем сняли в четыре, без меня, — сообщил он. — Давление Лапин держит сам. Калий четыре и два, лактат один и девять. Моча идет. Смотрите свою кишку, Сергей Николаевич, я вам мешать не буду.
Оперировала Изотова. Я стоял напротив нее, на своем вчерашнем месте, только теперь руки у меня были свободны. Впрочем, я ничего не трогал, с замиранием сердца наблюдая за действиями Изотовой. Хоть Система еще утром показала, что некроза нет, все равно я боялся, что в ране окажется черная петля.
Когда убрали повязку и пленку, темные петли, которые вчера только розовели пятнами, лежали розовые все до единой. Они блестели, и по ним шла медленная волна перистальтики, которой мы накануне дожидались, глядя на часы. Стенка была еще отечная, но уже не рыхлая. Ушитые концы — сухие и живые: Изотова взяла каждый пинцетом, и оба сократились.
Диагностика завершена.
Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.
Основные показатели: температура 36,6 °C, ЧСС 84, АД 118/70, ИВЛ 14 в минуту.
Обнаружены аномалии:
— Состояние после эмболэктомии из верхней брыжеечной артерии: кровоток в стволе и ветвях сохранен.
— Состояние после резекции сегмента подвздошной кишки, анастомоз не сформирован: оба ушитых конца жизнеспособны, необратимого повреждения тканей по протяжению оставшейся тонкой кишки не выявлено.
— Острое повреждение почек, 1 стадия, регресс.
— Фибрилляция предсердий, частота желудочковых сокращений 84 в минуту.
Динамика (сравнение с диагностикой после операции, интервал 23 часа 30 минут):
— Отек кишечной стенки: выраженный → умеренный.
— Что скажете? — спросила Изотова, не поднимая головы.
— Ваша вчерашняя граница резекции была правильной, Елизавета Петровна, — ответил я. — Ни выше, ни ниже ничего не умерло.
— Вижу, — сказала она. — Николай Борисович, что у вас?
— У меня все стабильно, — доложил Самарцев. — Захотите соединять — я не против. Решите ждать еще сутки, тоже переживу.
Изотова еще раз внимательно осмотрела концы кишки и аркады — дугообразные кровеносные сосуды в брыжейке, которые соединяют ветви артерий и идут вдоль края кишки, обеспечивая стабильное кровоснабжение. Потом подняла глаза на меня. Я промолчал, потому что это была ее операция и ее пациент.
— Соединяем, — распорядилась она. — Стенка плотная, отек спал настолько, что ее можно шить, давление у него свое. Еще сутки открытого живота дадут ему больше инфекции, чем пользы. Накладываю двухрядный анастомоз бок в бок. Живот закрываю.
— Согласен, — сказал я.
Дальше я смотрел, а когда она попросила, проверил линию шва: кишка выше и ниже была проходима, и нигде не подтекало. Края фасции на этот раз удалось свести, и их ушили, оставив дренажи. Из операционной Лапина увезли живым и с закрытым животом.
Еще до того, как каталка скрылась за дверью, я успел вызвать диагностику с предиктивным моделированием. Из всего заключения мне была нужна последняя строка:
Прогноз при продолжающейся интенсивной терапии: состояние тяжелое, стабильное, риск летального исхода в ближайшие сутки умеренный, исход не определен.
Остальное зависело от его почек и от Йошкар-Олы. Изотова позвонила туда при мне: машину с реаниматологом обещали завтра к полудню.
В реанимации, где нас ждали, Самарцев сдал Лапина ночному анестезиологу ЦРБ, пройдя с ним весь лист назначений, и только после этого стянул шапочку.
— Я остаюсь до утра, — объявила Изотова. — А вы оба езжайте отдыхать. Николай Борисович, вам нужно хорошенько отоспаться. Сергей Николаевич, вам тоже, но хорошо бы еще в санатории исполнить предписания.
— Исполним, Елизавета Петровна, — глухо ответил я.
Наиль приехал за нами по моему звонку. Самарцев сел спереди, сказав, что поедет к себе.
— Николай Борисович, суббота и воскресенье ваши, — сказал я, дождавшись, пока он пристегнется. — Отдыхайте. В санатории как-нибудь справимся без вас. И еще Капитолина Леопольдовна просила передать, что вы молодец.
— Не возражаю ни против первого, ни против второго, Сергей Николаевич, — отозвался он и уснул раньше, чем мы тронулись.
Когда Наиль довез его до дома, пришлось долго будить.
Потом, пока ехали до санатория, я открыл ссылку Бурштейна с видеолекцией про сосудистый шов. Убавив звук, я поднес телефон к уху. Лектор не торопился, и я не сразу поверил, что этим глуховатым голосом когда-то говорил сам. Когда же я ее читал? Лет пятнадцать назад, не меньше.
Слушать себя прежнего оказалось труднее, чем я думал. На первых же словах о натяжении нити я понял, что если не остановлю запись, то не запомню из нее ничего, а хорошо бы освежить знания. Выключил и пообещал себе дослушать завтра на свежую голову.
Тетя Нина не спала и, ни о чем не спрашивая, налила нам с Наилем супа. Я съел и добавку, после чего поднялся к себе и лег, не раздеваясь до конца.
Проснулся я в субботу сам, когда уже рассвело. Сначала проверил телефон, куда Изотова в семь утра прислала сообщение: «Лапин стабилен. Ждем машину».
Вспомнил, что вчера вечером вышел в эфир выпуск программы Таисии Милославской с моим участием. Показывали программу, пока я стоял в операционной, так что посмотреть у меня не получилось. Надо бы найти запись…
С этими мыслями, не вставая с кровати, я запустил и самодиагностику.
Самодиагностика завершена.
Епиходов Сергей Николаевич, 36 лет.
101-й день после активации.
Текущее состояние: удовлетворительное.
Системная оценка: восстановление после длительной нагрузки; продолжительность ночного сна достаточная; признаков истощения энергетического ресурса не выявлено.
Рекомендации: регулярное питание; в течение дня избегать повторной длительной нагрузки.
Ну вот и хорошо. Снова захотелось есть, но уже по-человечески, смакуя вкус и получая удовольствие. На сегодня у меня были запланированы два неприятных, но важных дела. Во-первых, уже пошли сроки по акту комиссии, и Наиль вместе с Евой и Сашулей наверняка с самого утра сидели над перечнем доработок. А еще мне предстоял непростой разговор с Капитолиной Леопольдовной.
Спустившись с этими мыслями к тете Нине, я съел все, что она поставила на стол: омлет с куриными котлетами на пару. Ну вот, хотя бы не пирожки с оладушками. За завтраком я поговорил с ней и Аленой Петровной, а потом ушел в кабинет, где меня ждал сердитый Валера. Похоже, в мое отсутствие он объявил эту территорию своими личными владениями.
Там меня и застал звонок.
— Сергей, ты в курсе, что адвокат Ирины Епиходовой требует у тебя через суд архив академика? — спросил Владимир, даже не поздоровавшись.
Глава 4
Я уже так давно не вспоминал про Ирину, что сначала даже не понял, о чем речь. Какой-то адвокат какой-то Ирины Епиходовой с какого-то перепугу требует у меня через суд архив академика?
Потом дошло, но недоумение осталось:
— Постойте, Владимир Николаевич… Через какой суд? Ирину же взяли.
— Взяли ее, а не ее адвоката, — возразил Владимир. — Дети академика оспаривают завещание, это ты знаешь. Ирина в том деле ответчица. Так вот, адвокат у нее теперь новый, и на этой неделе он подал ходатайство, требует изъять у тебя документы академика. Ты там никто. Просто бумаги лежат у тебя, вот их и просят, а заодно хотят втянуть тебя в процесс. Довод такой: без них нельзя понять, что вообще входит в наследство.
— Суд уже решил? — уточнил я.
— Нет, — ответил он. — Ходатайство подано, суд его еще не рассматривал. На какое число назначено заседание, я тебе не скажу, потому что сам бумаг не видел — мне пересказали. Процесс ведет небезызвестный тебе Артур Давидович Караяннис, через него твой юрист и добудет копии. Только Караяннису не говори, от кого узнал.
— Погодите, какой архив, Владимир Николаевич? — спросил я. — У меня нет архива академика.
— Зато, Сергей, у тебя есть то, что они называют архивом, — сказал Владимир. — Это тетради, черновики, данные. Кто, что и на каком основании тебе передал, будешь объяснять суду, а не мне. Я о другом. Если суд ходатайство удовлетворит, документы придется представить, а дальше их внимательно изучит противная сторона. Вся. Ты понимаешь, кто у нее за спиной?
— Не собираюсь я никому ничего передавать, — сказал я, и вышло раздраженнее, чем хотелось.
— Собираться или не собираться будешь потом, Сергей, — осадил он. — Караяннис будет возражать, и говорят, ему есть чем. Но это просто даст отсрочку. Так что сядь со своим юристом и разберись, что у тебя есть, откуда оно и чье. Сегодня. И еще. Ирина хоть и под следствием, но адвокат у нее очень хороший и дорогой. Кто ему платит, мы выясняем. Пока это все.
— А что… — начал было я.
— А то, Сергей, что подстрахуйся, — сказал он и отключился.
С телефоном в руке я уставился на стенку. Валера прыгнул мне на колени, и я, машинально поглаживая этот мурчащий сусликоподобный трактор, попытался понять, что меня в этом звонке задело сильнее всего.
Сам архив академика новостью отнюдь не был, ведь про то, что Ирина до него добирается, я знал с того вечера, когда ее Эльза выспрашивала у меня, как выглядят тетради и где такое хранят. Встревожило другое: Ирина сейчас под следствием, Лысоткин при смерти, Михайленко то ли в бегах, то ли уже взят, а ее адвокат внезапно подает бумаги в суд, и платит ему кто-то, кого Владимир не знает. Или же он категорически не хочет мне его называть. То есть ничего еще не закончилось.
Уже несколько человек говорят мне о неких лицах, заинтересованных в моих исследованиях из прошлой жизни.
Сначала был тот подозрительный сухой человек на дне рождения Таисии, который назвал меня последним учеником академика и посоветовал беречься. Потом от Борьки Терновского я услышал про то, что ко мне проявляют интерес, причем «не институт, не министерство, бери выше», и вот у Ирины вдруг появился престижный адвокат. Если за всем этим стоят одни и те же люди, им нужно то, что мы с Марусей и Терновским собрали по тетрадям моего покойного друга Вадима и по моей собственной памяти. И нужно это им хоть со мной, хоть без.
Разумеется, вечная молодость, мощное здоровье и бессмертие волнуют каждого, особенно тех, кто у власти. Поэтому они сделают все возможное, чтобы прибрать мои наработки к рукам, а меня превратить в послушного исполнителя, работающего лишь на их омоложение. Не из-за этого ли я умер в своей прошлой жизни?
Боже, какой же я болван! Я хлопнул себя ладонью по лбу. Жизнь дала мне второй шанс, я мог бы нормально существовать в этом теле, но влез в то же дерьмо, из-за которого так глупо умер в первый раз. Ну невозможно поверить, что такая прожженная аферистка, как Ирина, вместо того чтобы окучивать каких-нибудь «танцующих» олигархов в Монако, вцепится в старого академика ради одной его квартирки и дачки. Да ни за что, значит, ее стопроцентно подсунули, для того чтобы она выполнила свою функцию.
То же самое с Михайленко и Лысоткиным. Какие бы они ни были претенциозные и хитрожопые, предугадать, что мои исследования могут в результате выйти на столь высокий уровень, эти ребята однозначно не могли. Мелко бы пакостили, максимум — грызлись из-за каких-то грантов со мной или из-за премиальных за количество статей в «Скопусе», но на этом все. А тут они прям целую аферу устроили, причем с моим физическим устранением. Убить человека ради пары научных статей? Бред, конечно же. Стопроцентно это все была чья-то постановка.
Чем больше я думал об этом, тем больше убеждался, что прав. И поведение Караянниса с этим его внезапно предавшим Иваном, и поступки других притянутых лиц — все это указывало на то, что был человек, который дергал за ниточки всю эту разношерстную толпу.
Что же мне делать?
В этом плане слова Капитолины Леопольдовны звучали как предупреждение.
Я задумался: по-хорошему нужно было бы, конечно, с ней поговорить еще раз. Само мое присутствие в санатории возле дорогих мне людей автоматически делало их мишенями. А меня ставило в уязвимую позицию. Также нужно было продумать пути отступления, причем так, чтобы я мог уйти в любой момент, внезапно, не подставив никого из родных и близких. Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо, и вовсе не от грозящего суда. Маруся, Сашка и Терновский были далеко. А здесь, вместе со мной, жили тетя Нина, Алена Петровна, Ева и все остальные…
В общем, к моему сегодняшнему общению с Капитолиной Леопольдовной добавился еще один вопрос: не слишком ли многие вокруг интересуются тем, что я умею?
Одно я решил сразу: если дело дойдет до отъезда, санаторий останется тем, кто в нем работает, и заложником при мне не будет. Программа оздоровления разработана, останется только посвятить в нее Елисея, Сашулю и Самарцева. Понадобится ли такой шаг, я пока не загадывал, но продумать его все равно стоило. Береженого бог бережет.
Додумать мне не дали: снова завибрировал телефон. На этот раз звонил наш сторож Юрий Иванович, дядя Юра.
— Слушаю вас, Юрий Иванович, — сказал я, удивившись. За все время он набирал мне один раз — чтобы поздравить с Новым годом.
— Тут вас девушка спрашивает, Сергей Николаевич, — деловито сообщил он. — Пропускать или как?
— Какая еще девушка? — спросил я.
Никаких девушек, кроме Таисии, я не ждал, но она бы обязательно сообщила о приезде, а после звонка Владимира моя паранойя значительно обострилась.
— Говорит, некая Панасюк Ирина, — доложил глуховатый дядя Юра, и я услышал возмущенный женский визг. — А, не, Поносик, говорит.
— Марина Носик? — догадался я. — Пропускайте, Юрий Иванович. И покажите ей, куда идти, я выйду навстречу.
С одной стороны, из всех, кто мог приехать ко мне в субботу без предупреждения, Марина была самой безобидной. С другой — именно на ее примере Владимир объяснял, как легко перекупить людей из моего ближнего круга. Значит, расспрашивать ее лучше не при всех.
Валера, которого я ссадил с колен в кресло, досадливо фыркнул и ушел демонстративно горевать на свой коврик. Во флигель мы этот коврик так и не перенесли — он переехал ко мне в кабинет. Да я особо и не настаивал, ведь стоило представить, как Валера сидит там один, без людей, и в ушах уже стоял ор на весь флигель. Я накинул пуховик и, отмахнувшись от вопроса тети Нины, выскочил наружу.
Подмораживало, снег поскрипывал под ногами. Пройдя десяток шагов между заснеженными елями, я увидел Марину: в стареньком пуховичке, с небольшим чемоданом на колесиках, она торопливо семенила по дорожке, стараясь не оскользнуться. При виде меня она резко остановилась.
— Сережа! — радостно воскликнула Марина и замахала рукой.
Она не сводила с меня глаз, а я давно ее не проверял и потому заново развернул профиль.
Носик Марина Владиславовна, 30 лет
7-й уровень социальной значимости.
Отношение к носителю: Обожание.
Сокрытое: Страх.
Обожание никуда не делось с того дня, когда я увидел его впервые, а вот строку «Сокрытое» навык тогда еще не показывал, так что давний это страх или сегодняшний, я не знал. Чего может бояться аспирантка первого года, если в Казани у нее закрыли и расформировали больницу, а сама она без предупреждения явилась к человеку, у которого недавно требовала должность заместителя? Да чего угодно: что ее не пустят или что я ее прогоню. Или что у меня тут тайная невеста есть. А может, там, откуда она уехала, что-то случилось. Шпионкой ее это не делало, но и безопасной тоже.
— Привет, Марина, — сказал я. — Ты все-таки решила приехать.
— Ну да, ты же говорил, что можно… — начала она и осеклась, вглядываясь мне в лицо.
Я думал, что она не воспользуется этим предложением.
— Добро пожаловать, — сказал я и взял у нее чемодан. — Пошли, замерзнешь.
— Как у вас тут красиво, Сережа, — восхищенно сказала она, оглядываясь. — Не лес, а сказка.
— Санаторий так и называется, «Лесная сказка», — засмеялся я.
— Правильно называется, — сказала она.
Я прикидывал, как поаккуратнее спросить, надолго ли она, но Марина меня опередила.
— Я к тебе вообще-то работать приехала, Сережа, а не лечиться, — заявила она и посмотрела мне в глаза.
— Вот как, — сказал я и остановился. — А как же аспирантура?
— Ой, не хочешь, я завтра уеду! — обиженно фыркнула она и попыталась выдернуть ручку чемодана у меня из рук.
— Да постой ты, Марин, — попросил я. — Не на морозе же обсуждать все это. Пойдем в тепло, там и спрошу все, что хотел.
Мимо холла я провел ее в пустой кабинет у входа, где пока стояли только стол и два стула. Тете Нине, выглянувшей из столовой, показал жестом, что все потом.
Поставив чемодан у двери, я повесил свой пуховик на спинку стула и сел напротив Марины.
— Теперь спрашиваю, — сказал я. — Аспирантуру ты бросила?
— Не бросила, Сережа. Академический отпуск оформляю, — ответила она, расстегивая пуховик. — Заявление руководитель подписал, дальше оно пойдет в отдел аспирантуры. Год потеряю, зато данные обработаю спокойно. А материал по гнойной хирургии мне в Москве все равно брать негде, к столу меня не пускают. У тебя тут хотя бы больница рядом.
— В санатории гнойных больных не будет, — предупредил я. — В ЦРБ они есть, а отделения под них нет. Это к разговору о материале. А руководитель отпустил тебя или ты сама так решила?
— Руководитель отпустил, — сказала она и отвела взгляд.
Я запустил эмпатический модуль, потому что после звонка Владимира верить на слово не имел права даже ей.
Сканирование завершено.
Объект: Носик Марина Владиславовна, 30 лет.
Доминирующие состояния:
— Тревога (74%).
— Обида (58%).
— Надежда (46%).
Дополнительные маркеры:
— ЧСС 102.
— Взгляд в сторону при вопросе о руководителе.
— Пальцы теребят замок пуховика.
Расчета в трех верхних строках не было, но модуль показывал, что человек чувствует, а не врет ли он. Про руководителя она могла сказать и правду. Значит, настроена решительно.
— Марина, — сказал я. — Лысоткин.
Она вздрогнула.
— Что с ним сейчас?
— В институте он не появляется после инфаркта, — ответила Марина. — Говорят, на реабилитации. А ехать сюда меня никто не подстрекал, Сережа, я сама. В Казани после девятой больницы репутация у меня такая, что никуда не берут, а в Москве аспирантские копейки и общежитие. Мама помогать не будет, ты же сам знаешь. Мне надоело бояться. И Муля еще этот противный.
Тревоги в ней стало меньше, когда она это выговорила. Видимо, высказала то, что давно лежало на сердце.
— Ладно, Марин, — сказал я. — Теперь поговорим о работе. Санаторий пока не принимает пациентов. У нас акт с предписаниями, сроки уже пошли, лаборатория не открыта. Врачебной ставки под тебя нет и, пока не откроемся, точно не будет. Могу оформить на подготовку к открытию: документы, отделения, оборудование. Но это не работа врача, я сразу говорю.
— А как же Елисей? — посмотрела она на меня в упор.
— А что Елисей? — не понял я.
— Ты его продвигаешь, Сережа, — упрекнула Носик. — Говорят, он скоро заведующим дома престарелых станет.
— Марина, — со вздохом ответил я, — это еще не решено. К тому же зарплата там небольшая. Так что Елисей подрабатывает у меня, в ЦРБ и в амбулатории в Чукше. И живет он там же, в доме невесты, так что работа у него под окнами. А тебе жить негде и добираться не на чем, да и зимой по этой дороге ты еще не ездила. Из Чукши до Морков добираться, уж поверь моему опыту, не так просто. Особенно если своего автомобиля нет.
— Что-нибудь придумаю, — беспечно махнула рукой Марина. — Я работы не боюсь. Никакой!
И тут я подвис. Хирургов в ЦРБ не хватало, а гнойными больными занимались общие хирурги между делом. Марина же как раз гнойный хирург с опытом профсоюзного председателя и с характеристикой, которую ей напишет любой из бывших коллег.
Главврачом ее никто не поставит, ведь кадровый вопрос по главному врачу ЦРБ комиссия вчера передала по принадлежности, то есть явно не мне. Но ставка в ЦРБ и материал для диссертации окажутся в двух шагах друг от друга. Если Сашуля, она же Александра Ивановна, возьмется присмотреть за ней на первых порах, может и прокатить.
— Слушай, Марина, — задумчиво сказал я, подбирая слова, — а если тебе пойти в ЦРБ? Хирургом, а там, может, будет и отделение. Гнойного у них нет, а в этом деле ты разбираешься лучше меня. Потянешь?
— Потяну, — ответила Марина, и глаза у нее озорно блеснули. — А что, представляешь: ты в санатории, я в райбольнице, Елисей в доме престарелых. Все главные места района за нами!
— Я сказал «хирургом», — напомнил я. — Главврачей назначают не в этом лесу. И на работу в ЦРБ принимаю тоже не я. Могу только спросить у Александры Ивановны, я тебе о ней рассказывал, с кем там сейчас разговаривать. Она сама бывшая главврач той больницы.
— Не надо за меня спрашивать, Сережа, — возразила Марина. — Я могу с ней и сама поговорить. Узнаю, где у них отдел кадров, в понедельник сама позвоню, договорюсь и поеду. Диплом, аккредитация и трудовая у меня с собой, в чемодане. А там, чем черт не шутит, может, и до главврача дорасту.
Вот такая Марина мне нравилась. Жизнь без опеки матери ей определенно шла на пользу и научила самостоятельности.
— Обязательно дорастешь! — улыбнулся я. — Кто, если не ты?
Она весело засмеялась и встала, после чего я с облегчением передал ее на руки Тайре Терентьевне и Алене Петровне — пусть размещают гостью. Тетя Нина уже убежала хлопотать, чтобы накормить ее с дороги.
Теперь мне нужен был Наиль, ведь разбираться с предупреждением Владимира предстояло ему. Нагрузка на него и так была конская: он не отдохнул после проверки, а я уже бросал его в новую историю.
— Где Наиль? — спросил я.
— А вон туда пошел, — махнула рукой Тайра Терентьевна и побежала за Аленой Петровной, которая уже вела Марину под руку по коридору и что-то ей рассказывала.
Развернувшись, я двинулся было туда, куда показали, но тут из коридорчика, ведущего к галерее с минеральной водой, вышел Чепайкин. Вид у него был деловой и сосредоточенный, а в руках он торжественно держал пластиковую бутылочку.
— Арсений Лукич, — покачал головой я, поздоровавшись. — Сколько раз я вам говорил, что эта минеральная вода теряет все лечебные свойства, если держать ее в пластмассовой таре. Кроме того, идеально, если вы набрали из минерального источника и сразу выпили.
— Да помню я, помню, — отмахнулся Чепайкин. — Это я так, с собой ношу, подкрепляюсь. Здоровье приращиваю, так сказать.
Взгляд у него при этом вильнул, так что бутылочка, похоже, предназначалась не ему.
— Послушай, Сергей Николаевич, — понизил голос Чепайкин и, взяв меня под руку, отвел к окну, где нас точно никто не слышал. — Есть разговор. Предложение, точнее.
— Слушаю вас, Арсений Лукич.
Я спешил, но не выслушать Чепайкина было бы свинством: столько всего мы вместе прошли, да и на тете Нине он скоро женится, считай, почти родственник.
— Слушай, — замялся Чепайкин, а потом, набравшись духу, выпалил: — А давай вот этим твоим порошком, который людей в зомбей превращает… как его… «ваза… ваза… рексин»?
— «Вазорелаксин-Икс», — подсказал я, стараясь не морщиться.
Название знал весь район, спасибо стримам про зомби и жалобе в Росздравнадзор, и то, что о нем говорят у меня в коридоре, было еще полбеды. Беда началась бы, если бы кто-нибудь решил, что порошок пригоден для домашнего употребления.
— Ну вот, если, например, Зинка, которая в магазине работает и жадная капец, в долг никогда не дает, так вот, если ее этим порошком накормить, так она, может, щедрая станет? Или же взять Ярослава, дрыщ такой, сосед мой, он живет от меня за два дома. Да ты его знаешь, он у тебя тоже лечился. Так вот, а что, если его накормить этим порошком, авось моментально поумнеет?
— А вам-то что с этого? — прищурившись, посмотрел я на него с подозрением.
— Да так, ничего, — смутился Чепайкин. — Просто спросил. Ради научного эксперимента.
