Перейти к содержанию

Тень Лианет — книга №1 серии «Тень Лианет»

Автор:

Категория
Боевая фантастика
Серия
Тень Лианет · книга №1
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
19.11.2026

Аннотация

Конец XXI века. После катастрофы, известной как Кровавая Пыль, большая часть планеты ушла под воду, а выжившие остались заперты на единственном уцелевшем континенте среди зараженных монстров и руин Старого мира. Чтобы человечество выстояло, люди создали военную академию Армори, где бойцов учат убивать зараженных и выживать за пределами городских стен, где любой может стать добычей. Он — Маркус Райс, Теневой командир элитного отряда и живая легенда Армори. Я — Лианет Скай, воровка и контрабандистка, случайно узнавшая его тайну, за которую меньшее, что можно сделать — убить его. Но чтобы подобраться к нему, сначала мне придется выжить в Армори и пройти Испытание Мрака. И доказать, что даже на самую опасную Тень может найтись тень покрупнее. Первая книга пенталогии «Тень Лианет».

Читать «Тень Лианет» — Ана Лем онлайн

Страница 3 из 11

Недалеко от окна стоял длинный старый стол, над которым с одной стороны склонились три рыжих головы, как яркие огоньки. Братья Ру. Младший — Ра́ми — что-то рассказывал, размахивая вилкой, из-за чего старший брат хохотал. Ру сидела между ними, светлая, почти прозрачная рядом с их огненными волосами, и тоже смеялась, зажмурившись, будто не могла остановиться. Миссис Болдуин с выражением укора на лице качала головой, но уголки ее губ предательски дрожали. Мистер Болдуин, рыжий, как и сыновья, что-то сказал, всплеснув руками, и за столом вспыхнула новая волна смеха.

К горлу подступил ком. Тяжело дыша от нахлынувших эмоций, я глядела, как миссис Болдуин гладит Ру по затылку, наклонившись к ней близко-близко. Хвост Ру растрепался, волосы торчали во все стороны, но ее маме не было до этого дела.

Она не следила, как Ру сидит. Чисты ли ее ботинки. Как Ру выглядела и вела себя за столом.

Неосознанно делая глубокие вдохи и выдохи, я уперлась руками в бока, пытаясь то ли прокашляться, то ли прорычаться, чтобы не расплакаться. Прежде чем забросить рюкзак в Убежище и пойти домой, я потопталась на месте. И стоило мне открыть входную дверь, свернуть заляпанную парку в комок и затолкать в самую глубину шкафа, как в прихожей зажегся свет.

— Ты где была?

Я закрыла скрипучую дверцу шкафа и повернулась к матери. Она стояла в дверном проеме кухни с маской недовольства на лице. С годами мать все меньше казалась мне красивой. В последнее время она начала активно набирать вес… Нет, она не была толстой, скорее какой-то расплывающейся. Лицо чаще принимало одутловатый вид, съедая выразительность черт.

— Гуляла с девочками и Дэнни, — я села на пуфик и посмотрела на сапоги.

Все внутри сжалось.

Я оттерла не всю грязь.

— Ходила такой растрепанной?

Дрожащими руками я стянула сапоги, поставила их в обувницу и попыталась пригладить волосы.

— Ты готова к завтрашнему тесту? — не отставала она.

— Да.

Я старалась не смотреть матери в глаза, когда поднялась и попыталась пройти в свою комнату, но она сделала шаг мне наперерез.

Каждая клетка моего тела вздрогнула и приготовилась к удару.

— Ты что, свинья? — от нее разило виски.

— Почему?

— Сапоги, как у грязной свиньи. Иди мой, — выплюнула она.

Я развернулась, взяла свою обувь и пошла в конец коридора. Ржаво-коричневая вода медленно уходила в сток, пока я терла резину пальцами.

Мать стояла в проходе и следила за каждым действием, заставляя меня все больше нервничать. Сейчас опять скажет, что я делаю что-то не так.

— Да как ты моешь? — не выдержала она, достала тряпку из шкафчика и швырнула в меня, — вымой нормально!

Я намочила тряпку и продолжила стирать грязь.

— Двенадцать лет, а мозгов так и не появилось.

Стиснув зубы, я терла дальше, смаргивая пленку с глаз.

— Вся в папашу, тоже не умел за собой убрать!

«Тогда зачем ты была с ним, раз он такой плохой?» — пронеслось в голове.

Домыв сапоги под материнским прицелом, я понесла их обратно в обувницу, молясь про себя, чтобы она оставила меня в покое.

Мои молитвы не были услышаны. Как всегда.

— Иди ешь.

С этими словами мать прошла на кухню.

Отказаться было нельзя.

Сев за стол, я вперилась взглядом в прожилки на древесине, моментами подсматривая, как мать греет еду: сначала она яростно стучала ложкой по тарелке, накладывая что-то из сковороды, а потом вдруг швырнула ложку в раковину, и та звонко ударилась о кружку:

— Опять никто не помыл! Я вам служанка, что ли?! Вечно никому ничего не надо! — она убрала сковороду в холодильник и так громко хлопнула его дверцей, что горчичное бра над столом закачалось, словно маятник.

Передо мной материализовалась тарелка с тушеными баклажанами и чем-то еще — в общей жиже было не разобрать.

— Но я же не люблю баклажаны, — не успев подумать, ляпнула я, и тут же пожалела об этом.

Мать резко метнулась и вывалила тарелку мне на голову. Я закричала и вскочила, уронив стул. Тарелка с грохотом ударилась об пол, разлетаясь на куски. Овощи не были горячими, но я испугалась и громко заплакала, пытаясь стереть с лица склизкую массу. Услышав приближение матери, я попятилась. Из горла вырвался крик — осколок тарелки проткнул ступню.

— Не трогай меня! — Я вскинула руки перед собой, пытаясь слепо защититься. — Надин!

— Да кто тебя трогает?!

Мать жестко схватила меня за предплечья.

— Надин! — снова заорала я, вырываясь из хватки. Ногти полоснули кожу, оставляя жгучую боль.

Не успела я поднять руки и убрать овощи с лица, как мать снова попыталась вцепиться в меня.

— Я просто хочу вытереть!

— Не трогай! — я выбросила руки вперед и случайно толкнула ее. Послышался шум, будто она ударилась о стол. Я еще не открыла глаз, чтобы проверить, а кулак матери уже летел мне в лицо.

— Мелкая тварь!

Выбив весь воздух из легких, удар отшвырнул меня назад, прямиком в холодильник. Я вскрикнула, схватившись за лицо: под пальцами оказалась теплая липкая кровь вперемешку с овощным соусом. Осев на колени, я зажала нос и еще громче завыла, срываясь на истерику.

— Дочь?! — мать подлетела ко мне, и в ее голос просочилась нотка страха. — Тихо! Тихо! — она попыталась убрать мои руки от лица. — Дай посмотрю… Вставай… Ну же, поднимайся!

Она осторожно потянула меня вверх. Ее обычно прохладные руки сейчас казались обжигающе горячими.

— Нога! — я всхлипнула, и кровь потекла по горлу. Проглотив ее, я начала кашлять и сильнее плакать.

Мать быстро наклонилась и беспощадным движением выдернула осколок. Я снова закричала. Кровь из носа полилась с удвоенной силой.

— Обопрись на меня, — она встала и взяла меня под локоть. Мы заковыляли по коридору, пока я все всхлипывала и не могла разобрать дороги под ногами. Крупные капли крови срывались с локтей и разбивались о паркет. Я не чувствовала, с какой силой лился фонтан из носа, все мысли занимала адски пульсирующая боль в ноге.

— Прекрати плакать, нужно остановить кровь!

Наклонив меня над ванной, мать умыла лицо холодной водой, намочила полотенце и прижала к моему носу. Затем взяла мою руку и положила ее поверх мокрой ткани.

— Держи!

Перед глазами все расплывалось.

Раскрыв рот, я пыталась втянуть воздух в легкие, пока зрение, помутневшее после удара, постепенно прояснялось.

Я заметила, что осталась в ванной одна, пока мать не вернулась с пакетом замороженных овощей, обернутым в полотенце, и не приложила его к моему лицу.

— Дай сюда ногу.

Сказав это, она сама села на корточки и положила мою ступню себе на колени.

— Порез неглубокий. Все будет нормально, — левой рукой она потянулась к шкафчику и вытащила аптечку. Обработав рану изящными руками с выступающими костяшками, мать крепко обмотала мою ступню бинтом. От боли мне показалось, что ребра вот-вот сложатся внутрь.

— Пока посиди так, пусть кровь остановится, потом помойся и замотай по новой. — Она положила бутылек с дезинфектором и бинт на край раковины.

Я лишь послушно кивнула.

Мы молчали целую вечность. Я сидела на бортике ванны, с подтаявшим пакетом в околевших руках, по которым стекали красные струйки, расплываясь акварельными разводами. Мать стояла напротив, привалившись к закрытой двери. Все это время мы не смотрели друг другу в глаза.

Она не всегда была такой. Лет до пяти я помню ее лучистой и светлой, как яркое солнце. А после — что-то случилось, будто ее забрала черная туча. Или в нее правда кто-то вселился. Я до сих пор иногда ощущаю щемящую тоску по той мамочке, которая пекла по выходным сладкие и мясные пироги, учила меня ездить на велосипеде и наряжала в платья с пышными оборками, разрешая носить их даже вне праздников.

Тогда она была исключительно «мамочка», никак не «мама» и тем более не «мать».

Я почувствовала что-то неладное, когда мамочка не испекла пирог на мой шестой день рождения, а проспала до полудня. Надин пришлось срочно купить замороженный пирог с вишней, чтобы успеть к моему пробуждению. По вкусу пирог был совсем не похож на мамин, но я все равно его съела и даже виду не подала, что обнаружила подмену.

После того дня за пироги взялась Надин. Теперь каждую субботу, без исключений, мы завтракали новым шедевром из песочного теста. Но вначале все было иначе. Первые пироги у ба выходили откровенно несъедобными: то подгорали, то сахара оказывалось слишком много, то тесто не схватывалось. Затем у Надин стало получаться даже лучше, чем у мамы. У нее вообще все получалось лучше, чем у мамы. Даже быть мамой.

Сколько сладко-соленых слез было пролито по «мамочке» и неудавшимся пирогам. Знала бы я, что еще больше слез будет пролито по «матери», но уже горьких, часто с металлическим привкусом во рту, — не тратила бы их попусту. Мне хотелось бы больше никогда не плакать из-за нее. Но я не могла. Днем мне часто удавалось сдерживаться, но по ночам плотину прорывало, и неудержимые потоки боли впитывала моя подушка, выслушивая раз за разом один и тот же вопрос: «За что она так со мной? Ну за что?»

Прочистив горло и проглотив противный медный привкус, я убрала полотенце и проверила — кровь больше не текла. Мать встала, забрала все из рук и молча вышла.

Стоило двери захлопнуться с той стороны, как что-то невидимое, но невыносимо тяжелое, рухнуло с плеч, а в центре груди расслабилась привычно натянутая пружина.

Выждав немного, я аккуратно встала, стараясь не наступать на травмированную ногу, и посмотрелась в зеркало. Опухшее лицо было в крови, глаза заплывшие, с лопнувшими капиллярами, на голову будто кто-то наблевал. Разило от меня соответствующе — просто отвратительно. Мне сильно захотелось плакать. Но страх, что кровь опять польется ручьем, оказался сильнее душевных терзаний. Нужно успокоиться. Слегка присев, чтобы не наклоняться вперед, я стянула штаны, и на плитку со звоном упал медальон. Даже не заметила, как в тоннеле машинально положила его в карман. Опустившись на корточки, я подняла теплый металл. Глаз Тени смотрел прямо на меня. Я провела по нему окровавленным пальцем — то ли, чтобы его закрыть и он не пялился на меня, то ли, наоборот, чтобы улучшить ему обзор.

Почему-то вспомнился старый детский стишок, который давным-давно бубнила себе под нос Скарлетт:

Ночь стучится в каждый дом,
Шепчет: спать пора всем в нем,
Пыль вихрится за стеной,
Хочет утащить с собой.
Тень прогонит ее прочь,
Но ты должен ей помочь:
Глазки быстро закрывай
И до десяти считай.
На десятый счет замри
И лежи так до зари.

Я повторяла строки про себя, пока открывала шкафчик под раковиной и доставала коробку, в которой Надин хранила украшения. Порывшись в ярких камушках, я вытащила то, что искала — тонкую серебряную цепочку с необычным якорным плетением. Она превосходно подошла к медальону.

Я оставила украшение на краю раковины, разделась и встала под душ. Баклажаны еще сильнее завоняли. Пришлось невыносимо долго заглушать рвотные позывы, овощи никак не хотели вымываться из волос. Закончив, я перевязала ногу, надела пушистый розовый халат и спрятала медальон в глубокий карман.

В коридоре снова темно. Я хотела пойти к себе, но мать выросла передо мной, как высокий черный столб. Страх пронзил до костей. В полумраке мать пробежалась взглядом по моему лицу и уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но тишину разорвал звук ключа в замочной скважине.

Запыхавшаяся Надин бросила кожаные перчатки на комод при входе и включила свет.

— Господи! — она схватилась за сердце. — Зачем так пугать?

Надин расстегнула бордовое пальто и стянула с головы такого же цвета берет.

— Вы чего тут?

Вместо ответа я спросила не своим голосом:

— Где ты была?

— Ставила укол Гретте… — она села на пуфик, сняла сапог и поставила в обувницу. — Ее сосед прискакал сюда… Верещал, как резаный баран… — второй сапог отправился следом. — Оказалось, Гретта сорвала спину, пока таскала ящики с овощами… — Надин с одышкой поднялась.

Мы стояли с мамой бок о бок в мрачном коридоре, куда попадало немного света из прихожей, и смотрели, как ба развязывает шарф перед зеркалом.

— Ну а вы тут чего? — Надин бросила взгляд на меня. Я напряглась всем телом, после чего покосилась в проход кухни.

Ни следа.

Все поверхности идеально блестели в свете горчичного абажура: ни разбитой тарелки, ни баклажанов, ни единого красного пятнышка.

В коридоре поблескивали мокрые следы от тряпки, которой мать вытерла кровь.

— Я собираюсь ложиться, — уставшим голосом отозвалась я.

И тут Надин опустила глаза вниз.

— Что с ножкой, львенок?

Она с тревогой устремилась ко мне.

— Тарелка разбилась, она наступила на осколок, — уверенным тоном заявила мать.

— Как же так? — Надин подошла впритык и обхватила мое лицо.

— Ничего страшного, просто небольшой порез, не переживай, — с кривой улыбкой пыталась я успокоить любимую ба.

— Львенок мой сладкий, ты плакала?

Не дожидаясь ответа, Надин прижала меня к груди, и поверх ее плеча я встретилась с серьезным взглядом матери.

— Да, немного… — съежившись в комок, неуверенно пролепетала я.

— Ты моя девочка! Может, мне посмотреть ножку?

— Не нужно, правда, все хорошо, — я продолжала говорить с Надин, изучая ее.

Сука. Стоит и молчит, будто ничего не произошло. Ненавижу.

Ненавижу-ненавижу-ненавижу.

Видимо, прочитав это на моем лице, мать молча прошла вглубь коридора и скрылась в своей комнате.

— Я уже спать хочу. Спокойной ночи, ба, — напоследок я обняла Надин еще крепче и вырвалась из объятий.

— Доброй ночи, мой львенок. Люблю тебя.

— А я тебя больше. — Обычно эту фразу говорила мне Надин на мои признания в чувствах.

Я закрыла дверь и отработанным ударом включила ночник в виде пластиковой головы льва, воткнутой в розетку. Надин купила его, когда мне было шесть, чтобы никакая нечисть не смела пугать меня по ночам. Только она не знала, что от главной нечисти не спрятаться ни в темноте, ни при свете дня.

Подойдя к окну, я взглянула на далекие и тусклые звезды, такие свободные, что в легких закололо. Надин рассказывала, что в первые годы после Кровавых бурь все небо было устлано красным маревом, сквозь которое не пробивались ни звезды, ни луна.

Я задернула шторы, а звезды продолжили гореть, но уже глядя на меня с потолка своим неоновым зеленым светом. Они тоже появились благодаря Надин. Все самое хорошее появлялось в моей жизни благодаря ей.

Я сменила розовый халат на желтую пижаму, поверх которой надела медальон. Зеркало показало меня в полный рост: монетка висела на уровне пупка и дрогнула от моего вздоха. Зоркий глаз Тени блеснул в свете ночника. Я перевернула медальон глазом к себе.

Медальон — важная вещь Теневого бойца. Он выдается сразу после Испытания Тени, и, как говорят, хранит в себе страхи, сомнения и слабости владельца. В академии Армори считали, что полностью избавиться от страхов невозможно, но их можно «запечатать» в медальоне и держать при себе как символ их изгнания. Медальон носили строго глазом к себе, чтобы он «приглядывал» за тобой, не позволяя ослабнуть и впустить страхи назад.

Не знаю, чьи страхи на шею я повесила, но планировала добавить к ним свои и навсегда заточить их в серебряной монетке.

Глава 4

С того дня минуло полгода.

Нога давно зажила, а со спины бесследно исчезли отметины от ремня. Мать тогда так испугалась, что Надин наконец поймет, что происходит, когда ее нет дома, поэтому колотила меня сердобольно, не оставляя улик. А в остальном все было по-прежнему: мать хлестала виски чаще воды, все так же пропадала где-то ночами, даже когда у нее не было смен в цеху, а Надин вкалывала в больнице, спасая людей.

Зараженные так и не атаковали Слоун после нашей провальной вылазки в тоннели. Обсудив много раз произошедшее, мы с друзьями сообща пришли к выводу, что никого не призвали, и вообще, те звуки имели природное происхождение: микроземлетрясения могли спровоцировать гул, движения грунта — напоминать чьи-то шаги, а грунтовые воды — издавать стук или щелчки. Все это я вычитала в одной из старых книг, найденной в библиотеке, и пересказала ребятам. После мы закрыли эту животрепещущую тему. Скарлетт даже не попросила отдать ей медальон. Узнав, что я ношу его, она только отмахнулась, мол, получит свой собственный в академии, когда станет Тенью.

Сегодня был вторник, все жители старше восемнадцати лет отправились на общественные собрания. На повестке дня стоял вопрос о закрытии Кленовой фабрики. Каждый год мистер Браун, глава нашего города, порывался уволить работников фабрики и на ее месте организовать еще одно производство медикаментов. Жители Слоуна неизменно голосовали против такого решения. Они понимали, если это произойдет, рано или поздно деревья вырубят и освободившуюся землю отдадут под очередной склад медикаментов или лабораторию. Слоунцы защищали родной кусок живой природы.

Пока все были на собрании, я ждала Ру в Убежище и писала конспект по биологии, чтобы подготовиться к экзамену.

Теплый свет пробивался сквозь щели в досках, рисуя полосы на потертом ковре. Ру задерживалась. Наверное, миссис Болдуин послала ее в овощной магазин Гретты или за молоком к мистеру Бону. Я заправила волосы за уши и нависла над тетрадью, выводя размашистым почерком: «Эволюционная адаптация Кровавой Пыли: люминесценция возникла как способ микроорганизма усиливать выживаемость носителя. Красное свечение связано с переработкой железа из крови, которое микроорганизм использует для создания биолюминесцентного фермента. Этот фермент помогает микроорганизму выживать в условиях кислородного голодания, характерного для разрушенных тканей Люминофоров. Кроме того, люминесценция потребляет энергию носителя, что ускоряет разрушение костей и тканей, но взамен дает повышенную скорость и рефлексы. Это делает их хрупкими, но крайне опасными во время атаки».

В доме Ру хлопнула входная дверь. Ну наконец-то!

Закрыв тетрадь, я закинула ее в рюкзак и прильнула к щели между досками. Во двор Болдуинов шагнули двое безопасников. Сердце екнуло. До комендантского часа оставалась еще куча времени — какого черта они приперлись?

Один — долговязый, с лысиной, блестящей как отполированный котел, и рыжей бородой — заколотил в парадную дверь. Второй — низкий толстяк, с сальными темными волосами — встал на лужайке, сложив руки над пузом.

Их коричневая форма с оранжевой светоотражающей каймой меня страшно бесила. Я ненавидела безопасников — эти напыщенные рожи, вечно сующие нос не в свое дело. К счастью, я не давала им повода ко мне цепляться.

И тут из-за дома вынырнула Ру в сером плаще, еще осенью доходившем ей до пяток, а теперь едва прикрывавшем колени. Ее голос, тонкий, как стекло, прорезал тишину:

— Здравствуйте?..

Коренастый обернулся, его глаза блеснули, а у меня все волосы на затылке встали дыбом.

— Думал, никого нет, ты тут одна? — он шагнул к ней, положив руку на медную пряжку ремня с кленовым листом.

— Родители на собрании, а братья где-то гуляют, — застенчиво ответила Ру, бросая взгляд то на одного, то на другого безопасника.

Высокий пружинисто спустился с крыльца.

— А ты почему не на собрании? — его голос царапал, как ржавый гвоздь.

— Мне… двенадцать, — Ру сглотнула, топчась на месте.

— Ясно. А на заднем дворе что делала? — толстяк подошел ближе.

Я положила ладонь на подгнившие доски, будто могла остановить его.

— Мама велит запирать парадную дверь, если никого нет… Вышла через задний ход.

Безопасники переглянулись.

Их улыбки были липкими, как паутина. Они двинулись ближе, оттесняя Ру к задней части дома.

Что-то не так.

Я вцепилась ногтями в доски Убежища.

Хотела закричать, но горло сдавило.

Сальный толстяк наклонился к Ру и что-то сказал, мазнув по ней странным взглядом. Его слова утонули в шуме ветра, но я заметила, как глаза Ру вспыхнули ужасом. Она дернулась, толстяк схватил ее за руку, а высокий зажал рот.

Нет!

Я задохнулась.

Ужасающее понимание проникло в кровь, как яд.

Тепло мигом отлило от конечностей. Я напряглась всем телом, цепляясь за доски…

Ру сдавленно закричала и начала вырываться, тогда долговязый схватил ее за шею, сильнее прижал руку к лицу и огляделся. Когда его взгляд задержался на покосившемся сарае, я отпрянула от просвета и замерла.

На секунду мир сжался в одну точку.

Я перестала дышать.

Господи, пожалуйста…

Пожалуйста, я тебя умоляю…

Я услышала возню и снова с ужасом прислонила лицо к просвету.

Они прижали Ру к стене дома…

Толстый урод с мерзкой ухмылкой подошел к ней почти вплотную, пока высокий продолжал держать Ру, с силой впиваясь пальцами в ее лицо.

Ру билась, как птица в клетке!

Я не могла сделать вдох.

Легкие горели.

Хотела закричать, но не получалось произнести ни звука.

«Сделай что-нибудь! — вопил внутренний голос. — Давай же! Хоть что-то!»

Я застыла, парализованная ужасом, слыша лишь стук крови в висках.

Нет…

Ру сдавленно визжала, ее спутанные волосы торчали во все стороны. Сделав очередной рывок, она вдруг вцепилась зубами в руку высокого безопасника. Тот взревел, схватил ее за волосы и с силой ударил головой о стену.

Мой рот открылся для крика… Но он не покинул мою грудь…

От удара деревянный фасад дома даже не дрогнул, зато Ру осела на колени… Ее тело обмякло, однако рыжий не дал ей упасть — рывком поднял и впечатал щекой в облупленную стену…

И тут Ру посмотрела прямо на меня!

На ее лице, красном и залитом слезами, наполовину скрытом спутанными светлыми волосами, глаза горели смесью страха и немой мольбы.

Я отшатнулась, будто меня ударили, задев собой термос с чаем. Горячая жидкость хлынула на потертый ковер, пропитывая его запахом трав.

Я застыла. Отчаянно пыталась понять, что там снаружи…

Они услышали или нет?

Сердце как кувалда било по грудной клетке, заглушая все звуки.

Удар.

Воздух застрял в горле.

Еще удар.

Мои глаза в отчаянии бегали по щелям в досках.

Снова удар.

Я зажала рот руками, пытаясь дышать носом, но каждый вдох давался с трудом.

Мне кажется, я отключилась…

Потому что не поняла, сколько прошло времени, когда тишину разрезали отдаленный шум автомобиля и крики птиц. Безопасников не было слышно. Ру — тоже.

Трясущимися руками я уперлась в пол и попыталась подняться. Тело никак не хотело слушаться, ватные ноги расползались в разные стороны. Кое-как я подтянула себя к просвету меж досок: двор был пуст. Трава за домом лежала примятая, но никого не было. Я перескочила к другой стене, прижалась к щели. Никого. Двор замер в молчании, будто ничего не произошло.

Я отползла в угол и обхватила колени.

Глаза зацепились за маленькое зеркальце в розовой рамке. Ру повесила его здесь пару месяцев назад. Оно болталось на веревке, чуть покачиваясь. Отражение поймало меня: мертвенно-белое лицо, искусанные в кровь губы и мокрые дорожки слез на щеках. Я даже не заметила, что плакала. Спрятав голову в колени, я просидела так целую вечность, вдыхая травянистый запах пролитого чая.

Я заставила себя встать, только когда холод пробрал до костей.

Прильнула к щелям в стенах Убежища, вглядываясь в окна дома и участок.

Пусто.

Тени лежали неподвижно, лишь ветер гнал мелкий сор по двору. Я тихо выскользнула наружу, трава заглушила шаги. Дверь сарая предательски скрипнула, и я замерла. Спустя мгновение так никто и не появился.

Не помню, как я оказалась в своей спальне…

Как уткнулась лицом в подушку и орала, пока не сорвала голос…

Не помню, как била себя по голове, пока в висках не зазвенело…

Не помню, как выла и корчилась на кровати…

Но жгучая ненависть к себе врезалась в память, как нож. Она заполнила все — каждый орган, каждую кость. Текла по венам, словно лава, выжигая все изнутри. Хотелось исчезнуть. Разодрать себя на куски, чтобы не чувствовать этот стыд. Чтобы заглушить крики Ру в голове. Чтобы вырвать из памяти ее взгляд, ее слезы, ее боль.

«Тень, умоляю, забери меня», — шептала я раз за разом, как мантру.

Но время шло, и Тень не приходила. Тогда я свернулась на кровати, обняв колени, и ждала, когда сердце сделает мне одолжение и остановится, не выдержав ада внутри…

Я не заметила, как уснула тревожным сном, пока его не прервал теплый поцелуй в висок с ароматом мяты.

— Спи, львенок, — шепнула Надин, укрывая меня пледом.

Тьма снова приняла меня в свою обитель.


***


Разлепив опухшие веки, я посмотрела на часы. До школы оставалось два часа. Глаза закрылись сами собой и резко распахнулись. Я вспомнила, что случилось вчера.

Передо мной замелькали картинки зловещего калейдоскопа: мерзкие руки на лице Ру, ее крик, ее слезы. Сердце стремительно забилось, а ладони стали влажными от пота. Я усиленно моргала, чтобы не видеть этот кошмар в своей голове. Как ни пыталась, мысли пожирали меня.

Что сейчас с Ру? Почему ты ничего не сделала? Почему ты не закричала? Почему не позвала на помощь? Как мне теперь смотреть ей в глаза? Как мне вообще жить?

Все тело охватило липкой волной страха. Закрыв лицо одеялом, я разрыдалась.

Чтобы успокоиться, мне потребовалось полчаса. После я выскочила из кровати с твердым намерением освободить голову, иначе сойду с ума, но перед этим я осторожно отодвинула штору и выглянула на улицу. Дом Болдуинов стоял мирно спящим, будто имел на это право, когда на его заднем дворе произошло такое.