Отделение неотложной кардиологии находилось на втором этаже, а отделение терапии – на третьем. До хирургического корпуса было пять минут спокойного хода или три минуты рысью. Это от дверей до дверей, а ведь еще и по корпусу сколько-то нужно идти. Короче говоря, даже если очень поспешить, то в своем отделении окажешься не раньше, чем через пять минут. А ведь в эти пять минут многое может случиться.
– Ничего страшного, – «успокоила» Карманова. – Медсестры в кардиологии грамотные, до вашего прихода окажут какую-то помощь. Ну а если что-то серьезное, то вызовут реаниматолога. Но это не значит, что вы можете расслабляться и подолгу торчать в хирургии. Пришли, быстро посмотрели, кратко написали и ушли. Главное, отразить в записи насчет перевода в терапию, нужен он или нет, и назначить обследование и лечение. У нас такое правило – если консультант выставляет диагноз, он должен сделать назначения. А то некоторые любят отговариваться «ничего срочного там не было, поэтому я не стал ничего назначать». Это некачественная работа.
Правило «осмотрел – запиши и назначь» Саше вдолбили в голову еще на четвертом курсе. Но не станешь же перебивать наставницу, особенно такую строгую. К тому же общение с Кармановой доставляло эстетическое удовольствие. Красивая женщина – крупные, выразительные глаза, тонкие черты, высокие скулы, чувственные губы, точеный подбородок. И все это – в обрамлении роскошных каштановых локонов, густых и шелковистых. Фигура у Кармановой была под стать лицу, даже небольшая полнота ее не портила. Эх, ей бы еще перестать вечно хмурить брови и металл из голоса убрать…
Стены небольшого кабинета Кармановой, который одновременно служил и учебной комнатой были увешаны дипломами и сертификатами, между которых красовалось странноватое изречение «Когда остановится сердце – остановится мир». Автор указан не был. Среди однотипных золотых рамок пожелтевший лист бумаги, пришпиленный к стене канцелярскими кнопками, выглядел как бедная сиротка на аристократическом балу.
Всезнающий Кирилл рассказал Саше, что Карманова происходит из очень солидной медицинской семьи, представители которой были «при больших делах, но не на виду». Дед-профессор работал с первыми космонавтами, «засекреченный» отец-микробиолог имел генеральское звание, а вот у Кармановой карьера не сложилась. В сорок лет она всего-навсего доцент кафедры и никаких особых перспектив не имеет, потому что не входит в число любимчиков заведующего кафедрой. В личной жизни тоже не сложилось – два развода в анамнезе, детей нет.
– Если что – звоните не стесняйтесь, даже ночью, – сказала Карманова в завершение инструктажа. – Я всегда на связи. Мне проще проснуться среди ночи и сказать, что вам нужно сделать, чем потом разгребать последствия. И помните, что в воскресенье вы не можете уйти до тех пор, пока не придет смена.
Первое Сашино дежурство было субботним, а субботнее дежурство запросто может плавно перетечь в воскресное, если сменщик заболеет, запьет, или, не дай Бог, умрет по дороге на работу. В воскресенье очень трудно выдергивать кого-то из дома, не всегда получается это сделать. В областной больнице, где работал Пряников-старший, в подобных случаях «дырку» затыкали заведующие отделениями. Но в семьдесят четвертой городской больнице порядки были другие.
– Заведующие у нас не дежурят никогда, – сказала Карманова. – Если смена не явится, звоните начмеду, пусть ищет кого-нибудь.
Перед дежурством Саша лег спать рано – в десять часов. Хотелось выспаться как следует. Мало ли что? Вдруг придется бегать по больнице савраской двое суток подряд… Но стоило ему лечь, как внизу на полную мощность врубили тяжелый рок. Низкие басы беспрепятственно проходили сквозь стены и перекрытия. Саше казалось, что он лежит посреди сцены, на которой выступают «Эйсидисты» или «Цеппелины». Беруши не помогали, потому что от звуков вибрировала кровать. Промучившись около часа, Саша решил спуститься вниз и попросить празднующих наступление субботы слегка приглушить звук.
Увидев, что праздник охватил весь этаж (танцевали не только в комнатах, но и в коридоре), Саша вернулся к себе и впервые в жизни пожалел о том, что у него нет под рукой какого-нибудь снотворного препарата. За неимением лучшего пришлось прибегнуть к аутотренингу. Вернув в уши затычки – хоть какая-то польза от них есть – Саша улегся на спину, закрыл глаза и начал думать о преимуществах проживания в студенческо-молодежном общежитии. Не исключено, что на съемной квартире ему мешали бы спать супружеские скандалы или пьяные драки. А тут – всего лишь музыка, веселые лица и вообще море позитива. Надо бы поскорее свести знакомство с соседями и влиться в этот дружный, судя по всему, коллектив. Незаметно для себя заснул, забыв включить будильник на телефоне. Да даже если бы и включил, то ничего бы не услышал, потому что в ушах плотно сидели затычки.
Вполне вероятно, что репутация ординатора Пряникова была бы навсегда подмочена опозданием на первое дежурство (причем – субботнее!), но там, где нет счастья, на помощь приходит его противоположность. Ровно в шесть часов утра в дверь застучали, да так громко, что стук беспрепятственно преодолел пластиковые заслоны в наружных слуховых проходах и достиг станции назначения – слуховой зоны, расположенной в височной доле коры больших полушарий головного мозга. Примерно так в кинофильмах стучат в двери гестаповцы и полицаи, пришедшие арестовывать подпольщиков.
Открыв дверь, Саша увидел коменданта в компании лысого крепыша средних лет и молодой женщины с массивной нижней челюстью.
– Проверка! – объявил комендант. – Посторонние в комнате есть?
– Нет, – ответил Саша.
– Можно взглянуть?
Саша молча посторонился, пропуская коменданта. Окинув взглядом комнату, тот удовлетворенно кивнул и вышел, бросив на ходу:
– Извините, служба!
Саша сначала слегка рассердился – ну что за проверки в такую рань! Однако, вспомнив о дежурстве, обрадовался – мог бы ведь и проспать.
Пока брился, размышлял о том, что будет, если к нему приедет Алена? Разрешат ли ей несколько дней прожить у него в комнате, благо свободная кровать имеется? Или же не разрешат? Надо бы спросить коменданта… Вероятнее всего, при помощи денег вопрос решить удастся.
В нарушение всех правил, дежурство Саше пришлось принимать не у доктора Сморжевской из терапевтического отделения, а у постовой медсестры.
– Оксана Григорьевна ушла пораньше, – сказала медсестра так, словно ничего особенного не произошло. – Ей надо зайти на молочную кухню за питанием для внучки…
– А если бы я не пришел? – спросил Саша.
– Но вы же пришли! – усмехнулась медсестра. – Да еще и на сорок минут раньше. Так что все в порядке. У нас в отделении трое тяжелых – Наседкин в шестой палате, Гозман в девятой и Хачатурова в десятой. В терапии вроде бы все нормально, только бабка одна скандалит, не переставая, требует, чтобы ее из коридора в палату перевели…
Племянник пациентки, лежавшей в коридоре, «выдернул» Сашу с обхода в кардиологическом отделении. Интеллигентная внешность – очки, аккуратная эспаньолка, галстук – совершенно не сочеталась с яростным блеском глаз.
– Я хочу знать, почему моя тетя, у которой подозревают пневмонию, лежит в коридоре на сквозняке при наличии свободных мест в палатах?! Дежурная врач, которая ее принимала, мне так ничего вразумительного и не ответила, но от вас я не отстану до тех пор, пока тетю не переведут в палату!
В правой руке племянника дрожало раскрытое удостоверение. «Канал Хрон-ТВ, – прочитал Саша. – Корреспондент».
– Через полчаса я приду в отделение и решу этот вопрос, – сказал Саша, стараясь говорить как можно убедительнее. – Если в палатах есть свободные места, то ваша родственница будет переведена. Прямо сразу же. А сейчас позвольте мне закончить обход. Это быстро.
– Я отсюда никуда не уйду! – пообещал племянник. – Буду ждать вас у выхода.
Так и простоял все время столбом у двери. При желании Саша мог бы покинуть отделение через запасной выход, который находился за углом в дальнем конце коридора, но такого желания у него не было. Раз обещал, надо разобраться и решить вопрос. Опять же – человек на взводе, да еще и журналист с телевидения. Поднимет шум, так мало не покажется, а крайним окажется дежурный доктор Пряников.
В единственной двухместной женской палате терапевтического отделения действительно была свободная койка, у лежавшей в коридоре пациентки похоже действительно была пневмония, а в коридоре действительно сквозило, причем – довольно ощутимо. Когда Саша распорядился перевести пациентку в палату, постовая медсестра увела его в ординаторскую, где сказала:
– Да вы что, доктор? «Двушка» у нас только для своих, в нее в понедельник кто-то планово лечь должен. Полежит ваша бабка в коридоре, ничего с ней не случится. А если и случится, так не страшно – восемьдесят два года как-никак!
– Да вы что? – в том же тоне ответил Саша. – Что значит «не страшно»? А племянника вы видели? Он, между прочим, журналист с телевидения. Переводите немедленно под мою ответственность. А в понедельник ваши врачи разберутся кому где лежать!
– Только по распоряжению ответственного по больнице! – упорствовала медсестра.
Ответственным дежурным врачом сегодня был заместитель главврача по гражданской обороне Девяткин. Выслушав Сашу, Девяткин помянул недобрым словом упрямых дур и велел передать трубку медсестре. Ей явно тоже сказал что-то резкое, потому что она запунцовела щеками и насупилась.
– Вы будете иметь дело с нашей заведующей, – предупредила медсестра Сашу.
Сказано это было таким зловещим тоном, словно речь шла о разборках с доном мафии.
Саша в ответ улыбнулся – ну и пусть, не страшно. Он чувствовал себя правым по всем статьям. К тому же и ответственный дежурный его поддержал.
Звонок заведующей терапевтическим отделением Адамовской застал Сашу в ординаторской кардиологического отделения, когда он писал краткие дежурные «дневники» в историях болезни.
– Что вы себе позволяете?! – вибрировал в трубке раздраженный голос. – Что за благотворительность за чужой счет?! Очки себе набираете?! Или вам родственники денег сунули?! А вы знаете, для кого берегли место в палате?! Да что вы можете знать?! Вам лишь бы себя показать, а там хоть трава не расти! Вы что не могли сказать, что у женщины, которая лежит в первой палате какая-нибудь заразная инфекция и к ней нельзя никого подкладывать?! На это у вас ума не хватило, да?! Вам же медсестра русским языком сказала… Тьфу, да что с вами говорить!
В трубке зазвучали короткие гудки. Саша так и не успел ничего сказать. «Однако у них тут и порядочки! – сокрушенно подумал он. – Хам на хаме сидит и хамом погоняет».
Минут через пять Саше позвонил ответственный дежурный Девяткин.
– Ну вы меня и подставили, Михаил Александрович, – попенял он, путая имя с отчеством. – Разве вам не сказали, что место в палате держали для матери начальника финуправления департамента? Мне сейчас Анастасия Владимировна высказала все, что она о нас с вами думает! Если вы думаете, что мне приятно было это слышать, то очень ошибаетесь!
Саша снова не смог ничего ответить, потому что, выговорившись, собеседник дал отбой. Поговорить удалось только с доцентом Кармановой, которая позвонила сразу же после Девяткина.
– Александр Михайлович! – простонала она. – Ну я же вам сказала, что вы можете звонить мне в любое время! Ну почему же вы мне не позвонили, а?
– Я не думал, что нужно беспокоить вас по таким мелочам! – сказал Саша, радуясь тому, что он наконец-то может что-то ответить на несправедливые обвинения. – Мы все решили с ответственным дежурным…
– Нашли с кем решать! Девяткин – алкаш, его кроме выпивки ничего не интересует. Надо было позвонить мне. Я бы вам сказала, что надо оставить все так, как есть! Если бы тетку нужно было положить в палату, то это сделала бы Сморжевская. Однако она положила ее в коридор. Вы не задумались почему она так поступила? А надо было задуматься!
– Но тут еще и племянник скандалил, – растерянно пролепетал Саша. – А он журналист, с канала Хрон-ТВ, я видел удостоверение…
– Ну и что с того?! У нас кто не журналист, тот юрист, а кто не юрист, тот блогер. Вы знаете поговорку: «Если каждому давать – переломится кровать»?
– Это пословица, – машинально уточнил Саша.
– Да хоть присказка! – рявкнула Карманова. – Что вы умничаете?! Раньше надо было умничать! Это же надо иметь такое счастье – выйти на первое дежурство и сразу же устроить конфликт с Адамовской! Больше никакого самоуправства! Вы меня поняли? Звоните мне по любому вопросу в любое время!
Дописав дневники, Саша отнес истории болезни на сестринский пост и спросил у сидевшей там медсестры:
– Скажите пожалуйста, а что за человек Адамовская? Почему с ней все так носятся?
– Вам за перевод в палату попало? – понимающе усмехнулась медсестра. – Дело в том, что Анастасия Владимировна – близкая подруга главного врача. Ну о-о-очень близкая. Вы меня понимаете?
Саша кивнул.
– Поэтому она и ее отделение находятся на особом положении. Странно, что вам об этом никто не сказал…
«Надо было в первый день идти в бар с Кириллом, а не торчать в больнице, – с запоздалым сожалением подумал ординатор Пряников. – Кирилл мне и про Адамовскую рассказал бы, и про многое другое…».
– Вам повезло, что вы ординатор, – продолжала медсестра, которой очень нравилось поучать врача (ах уж эти вечные классовые противоречия!). – Хотя бы не уволят.
– А не был ординатором, так уволили бы? – удивился Саша.
В его представлении правильный поступок (да – правильный!) никак не мог стать поводом для увольнения.
– У нас и за меньшее увольняли, – загадочно ответила медсестра и вернулась к раскладке таблеток по лоточкам.
В половине первого Сашу вызвали на консультацию в приемное отделение хирургического комплекса. У дедушки, которого «скорая» привезла с диагнозом кишечной непроходимости, врач приемного покоя заподозрил инфаркт миокарда. Жалобы пациента скорее наводили на мысль об остеохондрозе позвоночника, которого в семидесятивосьмилетнем возрасте не могло не быть. Свежая кардиограмма, снятая в приемном покое, ничем не отличалась от старой, полугодичной давности, которую пациент привез с собой. Но, тем не менее, Саша назначил эхокардиографию[10] и анализ крови на ферменты, указывающие на повреждение сердечной мышцы. Когда назначения были выполнены, повторно осмотрел пациента и написал в истории болезни, что данных за острый инфаркт миокарда нет и перевод в кардиологию не показан.
Спустя полчаса Саше позвонил дежурный врач хирургического отделения.
– Что вы творите, коллега?! – с места в карьер погнал он. – Как вы можете снимать диагноз инфаркта без наблюдения?! Вы что, забыли распоряжение главного врача?! Берите деда к себе! Я пишу, что данных за кишечную непроходимость нет!
– Диагноз инфаркта был высосан из пальца! – ответил Саша. – Наблюдение требуется в тех случаях, когда есть сомнения, а по этому пациенту у меня никаких сомнений нет. ЭКГ без динамики, «эхо» ничего не выявило и ферменты не повышены. Что же касается наблюдения, коллега, то вы не можете так вот просто взять и снять диагноз кишечной непроходимости. Надо понаблюдать хотя бы сутки!
– В понедельник будете общаться с нашим заведующим! – предупредил хирург и отключился.
«Ну я прямо как д'Артаньян! – подумал Саша. – Только приехал в столицу и уже нажил двух врагов. Для полного комплекта нужен третий. Кто будет третьим?».
Вроде бы шутил сам с собой, а накаркал. В девятом часу поступил вызов из урологического отделения. Пациенту с аденомой предстательной железы вдруг стало плохо – головокружение, одышка, боль в груди.
– Какое давление? – спросил Саша у дежурного уролога.
– Вот вы придете и измерите, – нагло ответил уролог. – У меня тонометра нет.
Оказалось, что давление подскочило до двухсот двадцати на сто шестьдесят. Ладно бы только это, но пациент, имевший в анамнезе давнюю гипертонию, не получал в отделении никаких гипотензивных[11] препаратов. Странное дело. Если госпитализировали для операции на предстательной железе, то на другие болячки можно не обращать внимания?
– Да Бог с ним, с давлением! – хорохорился шестидесятилетний пациент. – У меня на понедельник операция назначена. Если все пройдет хорошо, то в пятницу уже выписать обещали…
– Давление – это серьезно! – одернул Саша. – Очень серьезно. С таким давлением, как сейчас, вас никто оперировать не станет. Сначала нужно стабилизировать давление, а потом уже говорить об операции.
Присутствовавший в палате дежурный уролог сделал круглые глаза, а после, в коридоре, попытался устроить Саше выволочку.
– Что вы себе позволяете, доктор? Кто дал вам право вмешиваться в график операций? Что значит «с таким давлением вас никто оперировать не станет»? В что – анестезиолог? Я вас совсем для другого вызвал.
– Я сказал то, что считал нужным! – ответил Саша, едва удерживаясь от добавления неприличных слов. – Подготовка к операции непременно должна включать в себя стабилизацию давления. Странно, что вы этого не понимаете. Вы вообще врач? Или санитар?
Про санитара он сказал напрасно – разнервничался, допекли. Сразу же пожалел, но слово уже вылетело.
– Я – врач! – с достоинством ответил уролог. – И все, что мне нужно понимать, понимаю прекрасно. А вот вам в понедельник наш завотделением кое-что объяснит.
«Понедельник – это без четырех дней пятница» вспомнил Саша любимую отцовскую шутку. На душе стало немного легче.
Суббота, девять часов вечера, дома сейчас пьют чай с эклерами, которые мама печет по выходным.
Отчаянно потянуло домой. Вот прямо хоть бросай все и поезжай на вокзал. Но дежурный врач не может оставить своих пациентов. Пришлось перебороть желание и дежурить дальше…
В понедельник трое заведующих объяснили ординатору Пряникову, что он никто и зовут его никак. Слова были разными, но смысл – один и тот же. Доцент Карманова добавила в копилку неприятностей свои пять копеек, правда в более мягкой форме.
– Вы должны работать по принципу «primum non nocere»,[12] – трижды повторила она, – делать все так, чтобы не навредить самому себе.
«Молчи в тряпочку, не зли папочку» вспомнил Кирилл любимое выражение Алены.
Глава четвертая. Российский университет дуракаваляния и саботажа
«Some say they will and some say they won'tSome say they do and some say they don'tSome say they shall and some say they shan'tAnd some say they can and some say they can't»[13]Procol Harum, «Скука»
Наукой на кафедре факультетской терапии[14] и кардиологии РУДС руководил профессор Адаев, сорокалетний энергичный красавец, похожий на артиста Даниила Страхова.
– Наш Вован – тот еще хитрован, – сказал про Адаева Кирилл. – Ты не смотри на то, что он такой свойский, держи ухо востро. А главное, не верь тому, что он тебе наобещает. Вован – корифей мотивирования. Умеет так потрясти морковкой перед носом ослика, что ослик будет пахать без продыху. Он начнет с того, что посулит тебе поездочку на какой-нибудь европейский симпозиум, а закончит намеком на оставление на кафедре после ординатуры. Но реально ты можешь рассчитывать только на то, что твоя фамилия будет указана первой с конца в перечнях авторов написанных тобой статей. Количество научных публикаций – единственная награда ординаторам за их каторжный труд на благо науки. На симпозиумы отправляют только своих, ну а на кафедру без великого блата вообще хрен попадешь, причем этот вопрос решает только шеф и больше никто. Но если послушать Вована, то все зависит только от него.
По большому счету, кроме публикаций Саше от научной работы ничего и не было нужно. Хорошо бы за время ординатуры пополнить свой академический багаж несколькими работами, проведенными не где-нибудь, а на базе Российского университета демократического сотрудничества.
В принципе можно было бы обойтись и без адаевской аудиенции, потому что к научной работе припахивались все ординаторы без исключения. Но Саше хотелось самому выбрать тему, а не разрабатывать ту, какую ему дадут. Хотелось чего-то грандиозного, новейшего, перспективного, значимого… Короче говоря, хотелось настоящего дела, а не занятия «для галочки». Так он Адаеву и сказал.
– На нашей кафедре, да будет вам известно, ничего «для галочки» не делается, – строго сказал Адаев. – У нас все по делу, все всерьез.
– Вы меня не так поняли, Владимир Леонидович, – смутился Саша. – Я имел в виду, что сам я не хочу делать что-то формально, а хочу заниматься тем, что мне интересно…
– Без году неделя на кафедре, а уже пришли требовать темы на выбор! – прокомментировал Адаев, сдвинув брови на переносице.
Саша почувствовал себя так, словно на него внезапно вылили ведро холодной воды.
– Извините, – пролепетал он, вставая со стула. – Я ничего… До свидания.
Идти до двери было долго потому что кабинет профессора Адаева был большим, да еще и вытянутым в длину (бывшая восьмикоечная палата). На середине своего скорбного пути Саша услышал за спиной громкий хохот. Не поверив своим ушам, он обернулся и увидел, что профессор смеется и призывно машет ему рукой – возвращайся, продолжим разговор.
– Ну что, ловко я вас разыграл? – отсмеявшись спросил профессор.
– Да, – улыбнулся Саша. – Ловко… Неожиданно.
– Темы надо выбирать! – Адаев легонько пристукнул кулаком по своему столу, на котором царили порядок и симметрия. – Заниматься нужно тем, что интересно, иначе толку не будет. Вы вообще в курсе того, что делается на кафедре?
– В курсе, – скромно ответил Саша, прочитавший все кафедральные публикации за последние пять лет, а также ознакомившийся с планом научной работы. – Если можно, я хотел бы принять участие в клиническом исследовании пазевина.
Исследованием нового гипотензивного препарата пазевин руководила доцент Карманова, с которой у Саши сложились более-менее сносные отношения и он, наивный, думал, что так будет всегда. С Кармановой, вроде как, можно было работать, а пазевин, не только снижавший давление, но и уменьшавший гипертрофию миокарда, казался Саше интересным и перспективным препаратом.
Адаев поморщился, будто съел что-то кислое.
– Чем вас привлек пазевин? – спросил он. – Заурядный препарат, да и исследование уже близится к концу. Только вгрызетесь в тему по-настоящему, а все уже завершилось. К тому же… хм… Скажите, Александр Михайлович, я могу быть уверенным в том, что все сказанное останется между нами?
– Да, разумеется, Владимир Леонидович, – заверил Саша.
– Хорошо. Тогда я буду называть вещи своими именами. Инна Юрьевна никому из своих ассистентов настоящей самостоятельности не дает. Вы будете еще одним мальчиком на побегушках. Получил указание – исполнил – получил новое… У Кармановой нельзя научиться самостоятельному научному поиску и самостоятельному ведению проектов. А вы ведь уже не мальчик… То есть – не студент. Вы ординатор, врач, взрослый человек. И как я вижу – умный человек. Не смущайтесь, это не комплимент, а чистая правда, по глазам видно. Мне кажется, что вам лучше работать с тем, кто предоставит вам свободу действий. Не полную, разумеется, а относительную, но все же – свободу. Образно говоря, вы получите свою поляну и будете делать на ней то, что считаете нужным. Если справитесь, то в следующий раз поляна будет больше. Таким образом, к завершению ординатуры вы станете полноценным научным работником. Кандидатскую напишете так же легко, как и недельный отчет…
Еженедельные отчеты давались Саше с огромным трудом. Доцент Карманова требовала, чтобы отчеты были содержательными и отражали прогресс в развитии. Если просто написать, что вел пациентов с такими-то диагнозами, присутствовал на совместных обходах и прослушал такие-то лекции, то отчет возвращался обратно перечеркнутым крест-накрест. Не халтурьте, господин Пряников! Наполните свой отчете содержанием и отразите в нем свой прогресс!
– Ну это же элементарно, Пряник! – тоном гениального сыщика Шерлока Холмса сказал Кирилл, наблюдая за тем, как Саша в третий раз переписывает отчет. Сначала напиши, что прослушанные лекции побудили тебя к изучению дополнительной литературы и перечисли какой именно. В результате улучшилось твое представление о лечении сердечной недостаточности и расширился научный кругозор.
– Улучшилось представление? – усмехнулся Саша. – О лечении сердечной недостаточности? Да оно у меня еще на четвертом курсе улучшилось так, что дальше некуда.
– Пиши так, как я тебе говорю и не умничай! – Кирилл погрозил ему пальцем. – Дальше – по пациентам. Пиши, что наблюдение за одним помогло тебе лучше понять значимость вердаманила в терапии аритмий, на другом ты научился правильно пальпировать селезенку…
– Я этому еще на третьем курсе научился!
– А напишешь сейчас! И добавь, что после практического занятия по функциональной диагностике ты самостоятельно продолжил улучшать навыки по расшифровке кардиограмм…
– Какой бред! – простонал Саша, послушно записывая то, что ему говорил Кирилл в черновой вариант отчета.
– Бред, не спорю. Зато Инусик будет довольна и подарит тебе поцелуй. Воздушный. Ты же ее хочешь, верно?..
Саша отрицательно покачал головой и слегка покраснел.
– Да не смущайся ты! – продолжал Кирилл. – Под ее чары просто невозможно не попасть, при условии, что у тебя гетеросексуальная ориентация. Знойная женщина – мечта поэта и, между прочим, большая любительница разнообразия. Кстати, Инуся очень любит, чтобы ординаторы что-то планировали самостоятельно, а потом отчитывались в выполнении. Пиши дальше. Вместе с ординатором первого года Жужелем Ка Вэ планирую посетить бар «Четыре поросенка» для ознакомления с представленным там ассортиментом жидких диуретиков…[15]
– А вот возьму и напишу так!
– Не советую! – серьезно сказал Кирилл. – Щедро одарив Инусю умом и красотой, природа забыла про чувство юмора. Все шутки Инуся воспринимает как наезды на ее авторитет. Вместо воздушного поцелуя можешь получить подзатыльник и не факт, что воздушный.
Саша порадовался тому, что у профессора Адаева с чувством юмора все в порядке – вон как его разыграл. Приятно, когда у собеседника есть чувство юмора, ведь шутки помогают в общении и вообще, чувство юмора – признак умного человека.
– Ну что вы выбираете, Александр Михайлович – самостоятельность или побегушки?
По взгляду профессора было ясно, что ответ ему известен заведомо.
– Конечно же – самостоятельность, – сказал Саша, без труда догадавшись о том, какой научный руководитель ему эту самостоятельность предоставит.
– Замечательно! – профессор несколько раз хлопнул ладонью о ладонь. – Вот слова не мальчика, а мужа! Что вы скажете об исследовании препарата под рабочим названием даривазан производимого компанией «Макс Шмидт и Доуль»? Это новейший блокатор кальциевых каналов на который производитель возлагает огромные надежды. И не просто так возлагает, скажу я вам. Препарат действительно замечательный. Уже на первом этапе исследований стало ясно, что это настоящее сокровище! Работать будете под моим чутким руководством.
– Предложение замечательное, – ответил Саша, незаметно для себя самого заразившись от профессора любовью к слову «замечательный». – Но насколько я помню, в научном плане кафедры такого исследования не было.
– Наш пострел везде поспел и план посмотрел! – похвалил профессор. – Вы правы, пока еще нет, но на днях появится. Я предлагаю вам наисвежайший пирожок, только что из печи, с пылу, с жару. Командовать парадом буду я, а текущее руководство станет осуществлять аспирант Юкасова. Ларочка давно работает со мной, она замечательная и вы в этом убедитесь. Также в исследовании будет принимать участие Мукеш Миттал, ординатор-третьегодник. Вы с Мукешем ведете пациентов, Ларочка за вами присматривает и помогает вам, а я вас опекаю, обеспечиваю условия и все необходимое для работы. Таковы вот наши расклады. Сразу скажу, что работать придется много, но ваши труды окупятся. «Макс» – фирма солидная и не скупится на бонусы исследователям. Точные суммы я назвать не могу, но поверьте мне на слово, что вы останетесь довольны. А если компания отправит вас на какое-нибудь мероприятие, то обеспечит билеты бизнес-класса и столь же достойный номер в гостинице. Кстати говоря, так ведут себя далеко не все спонсоры. Был случай, когда меня и Ларочку пытались отправить в Прагу на автобусе. Нет, вы только представьте – на автобусе! В Прагу! Более полутора суток в дороге! Разумеется, мы отказались…
Примерно с четверть часа Адаев соблазнял Сашу плюшками и пряниками. Саша слушал, кивал, делил в уме все предложенное на пять, но даже пятая часть выглядела привлекательно. А больше всего привлекало само исследование, спонсируемое ведущим мировым производителем лекарственных препаратов. Круто! Очень круто!
– Вам нужно время на размышление? – спросил Адаев, когда плюшки-пряники закончились.
– Нет! – ответил Саша. – Я согласен. Надеюсь, что справлюсь.
– Если будете слушаться старших, то справитесь, – обнадежил профессор. – Не боги горшки обжигают. Как говорили в советские времена: «главное – не искривить линию партии». Про линию я вам сейчас объясню, а все остальное расскажет Ларочка.
Профессор сделал небольшую паузу, желая подчеркнуть важность того, что будет сказано. Улыбка исчезла с его лица, взгляд немного потяжелел.
– Большинство людей, к сожалению, безалаберны, – начал Адаев. – Пациента предупреждают, что препарат нужно принимать строго по часам, без разрывов, а он забывает. Или хуже – уезжает на отдых, забыв препарат дома. А ведь это особый препарат, которого в аптеке не купить. Признается ли он в том, что нарушал график приема? Да никогда в жизни! Хаус прав – все врут! Одни курят, несмотря на строжайший запрет, другие хлещут водку, но на словах – все ангелы безгрешные. Но ничего не поделаешь, приходится работать с теми, кто есть. Других участников для исследований взять неоткуда. И контролера к каждому не приставишь, такие вот дела. Это одна сторона вопроса. Другая сторона – репутация кафедры в целом и наша с вами в частности. Репутация – это самое дорогое, что у нас есть. И самое хрупкое, потому что создается она годами, а рушится в один миг. Скажу без ложной скромности, что желающие провести исследования своих препаратов на нашей кафедре выстраиваются в очередь. На данный момент в этой очереди стоит три препарата, а бывает и больше. А есть кафедры, которые всячески пытаются привлечь спонсоров, но к ним никто не идет, никто не хочет иметь с ними дела. Почему такое «неравноправие»? Потому что у нас есть репутация, а у других ее нет. Вы футбол любите?
– Люблю, – ответил Саша, удивившись такому переходу в разговоре.
– Если команда проигрывает ответственный матч, ее акции падают в цене. Никого не интересует, что у вратаря мама при смерти, а у центрального нападающего перед началом игры жену в роддом увезли. Обстоятельства неважны, важен результат, важен счет! Точно так же обстоят дела и у нас. Спонсоров не интересует сознательность участников исследования и прочие организационные моменты. Они дают нам деньги и хотят взамен получить качественное исследование своего препарата. Согласитесь, что это честно и правильно.
– Абсолютно!
– Наши партнеры возлагают на нас надежды, которые мы должны оправдать, иначе грош нам цена. Но потомственный сантехник Иван Иванович Иванов, которому мы предложили участвовать в исследовании, оперирует другими категориями. Он забывает принять препарат, но не забывает выпить перед ужином свой законный стакан водки, а вся эта безответственность приводит к искажению результатов. Вы можете сказать, что для участия в исследованиях нужно отбирать только ответственных людей и будете тысячу раз правы. Но где их взять? И как в момент отбора понять, кто ответственный, а кто нет? Истину можно установить только опытным путем. Вы машину водите?
– В принципе – умею, но своего автомобиля сейчас нет.
– Если прохудилось колесо, я его заменю и спокойно поеду дальше. С участником клинического исследования такой номер не пройдет. Коней на переправе не меняют. Допустим, что с начала исследования прошло шесть или восемь месяцев. Какая замена может быть на этом этапе? Можно только вывести участника из исследования, но этим увлекаться нельзя, потому что от количества участников зависит представительность исследования и его качество.
Адаев поерзал в кресле (кресло у него было роскошное, настоящий трон) и испытующе посмотрел на Сашу.
– Я прошу вас правильно понять то, что я сейчас скажу. Начну с того, что ни о каких фальсификациях данных не может быть и речи. Наука и мошенничество несовместимы. Если я узнаю, что вы хотя бы раз позволили себе «пошаманить» с результатом, то наши деловые отношения будут прекращены навсегда! Вы меня хорошо поняли?
– Хорошо, – кивнул Саша. – Очень хорошо.
– Вот и замечательно! На нашей кафедре принято получать результаты опытным путем, а не высасывать их из пальца. Но результаты нужно осмысливать. Их нужно анализировать, нужно вникать в суть, понимать, почему в данном случае вы получили именно такой результат. Мне не нужны бездумные автоматы, которые механически регистрируют данные, мне нужны думающие ассистенты, которые понимают, что они делают и умеют делать выводы. Правильные выводы! Если что-то пошло не так, вы должны понять, почему это случилось, и исправить положение.
Адаев замолчал и вперился пристальным взглядом в Сашины глаза, словно пытаясь что-то в них прочесть. Саша чувствовал себя немного неуютно, но глаз не отводил. Игра в гляделки продолжалась пару минут. Затем Адаев вздохнул и сказал:
– Нужен не только ум, нужна дипломатичность. Нельзя вести себя подобно слону в посудной лавке. Вы следите за ходом моей мысли?
– Слежу, но не до конца улавливаю, – честно признался Саша.
– Давайте я объясню на примере. Участник исследования приходит к вам на очередной прием. Вы смотрите, а ожидаемого результата-то нет, хотя он должен быть. В чем дело? Почему так произошло? Вы начинаете расспрашивать. Участник сначала юлит, а потом признается, что допускал большие перерывы в приеме препарата. Или же не признается, но вы чувствуете, что дело тут нечисто. Какими будут ваши действия?
– А какими они должны быть? – ответил вопросом на вопрос Саша.
По логике и правилам недисциплинированных участников надо выводить из исследования, но Адаев явно подводил его к другому ответу. Нет уж, пусть лучше профессор сам произнесет заветные слова.
– Дипломатичными, – ответил Адаев. – Умными. Нужно прикинуть, каким должен был быть результат на самом деле, если бы участник делал все как положено, и указать этот результат в протоколе. Это же будет не фальсификация, а исправление ошибки. Вы чувствуете разницу?
Никакой разницы Саша не чувствовал. «Если кражу назвать экспроприацией, то она от этого не перестанет быть кражей», всякий раз говорил отец, когда проходил мимо дома на улице Каминского, построенного его прапрадедом и экспроприированного в 1918 году. Если фальсификацию назвать «исправлением ошибки», то она от этого не перестанет быть фальсификацией. Неужели правы те, кто утверждает, что все клинические исследования представляют собой ритуал с предоплаченным результатом? (А так говорили даже некоторые преподаватели Тульского медицинского института).
«С волками жить – по волчьи выть! – решил Саша. – От научной работы на кафедре отвертеться не получится, чем-нибудь да нагрузят. Если предопределенное неизбежно, то пусть лучше это будет исследование от «Макс Шмидт и Доуль», нежели от какой-нибудь «Мумбай фармасьютикал индастриз», которая выпускает дженерики[16] «по мотивам» новейших разработок. Опять же, не хотелось наживать врага в лице профессора Адаева. В наживании врагов Саша уже преуспел сверх всяческой меры, пора было и остановиться. Ну и вообще, взгляды научного руководителя не обязательно должны совпадать со взглядами ассистента. Главное в жизни – жить своим умом.
– Чувствую, – не моргнув глазом соврал Саша.
– Вот и замечательно! – Адаев впервые после начала «объяснения про линию» позволил себе улыбнуться. – Давайте скрепим рукопожатием наш союз нерушимый и станем сотрудничать в лучших традициях Российского университета демократического сотрудничества!
«Российского университета дуракаваляния и саботажа», мысленно перевел Саша.
Рукопожатие профессора Адаева было крепким, спортивным, энергичным, вдохновляющим. Саша вдохновился ровно настолько, чтобы выйти из профессорского кабинета с дружелюбной улыбкой на вконец озадаченном лице.
«Я знаю, что будь я мудрее, этого бы не случилось» вкрадчиво напевал в ухо Гари Брукер, солист группы «Прокол Харум».
Но что случилось, то случилось. И с этим приходилось считаться.
Глава пятая. Как диск луны дрожит в седых волнах…
«I know if I'd been wiserThis would never have occurredBut I wallowed in my blindnessSo it's plain that I deserveFor the sin of self-indulgence»[17]Procol Harum, «Посмотри на свою душу»
Итоги первого месяца ординатуры в одном из самых передовых университетов великой страны откровенно не радовали. Не радовали настолько, что их можно было и не подводить. Но педантичный ординатор Пряников подвел. В своем классическом стиле – разделил лист бумаги вертикальной полосой на две части, и стал записывать в левой все плохое по пунктам.
Пункт первый – за месяц если чему и научился, так это сдерживать себя во время дежурств. Любое условно лишнее слово, любая рекомендация, выходящая за рамки оказания помощи по дежурству, будут восприняты лечащими врачами и заведующими отделениями как кровная обида. А что следует за кровными обидами? Месть! Саша уже успел ощутить, как изменилось к нему отношение в некоторых отделениях. В терапии дошло до откровенно хамских комментариев со стороны постовых сестер в стиле: «некоторые ординаторы слишком много о себе воображают!». Комментарии приходилось пропускать мимо ушей. Саша прекрасно понимал, что если он скажет наглой медсестре ответную резкость, то выйдет скандал и завтра его обвинят в том, что он терроризирует средний медперсонал, не давая спокойно работать. Если нажаловаться заведующей отделением, результат будет точно таким же, только в придачу мадам Адамовская наговорит гадостей. Ничего, терпение и невозмутимость – одни из важнейших качеств врача. Да и вообще надо быть выше всего этого. В конце концов он в Москву учиться приехал, а не самоутверждаться в глазах каких-то невоспитанных дур. Но как себя не уговаривай, все равно было неприятно.
Лекции и практические занятия для ординаторов ничем не отличались от тех, что проводились для студентов в рамках обычной вузовской программы. Некоторые сотрудники кафедры, например – доцент Карманова, которая вечно пребывала в «цейтнотах дедлайновых» (ее собственное выражение), позволяли себе объединять студенческие занятия с ординаторскими. А что тут такого? Принципы терапии сердечной недостаточности одинаковы и для студентов, и для ординаторов, и для профессоров…
Одинаковы-то одинаковы, только у студентов и ординаторов уровень разный. Студенты учатся «с нуля», им, образно говоря, нужно все разжевать, в рот положить и проследить, чтобы они все проглотили, то есть – усвоили бы полученные знания. Ординаторы – это врачи. Первичные знания они усвоили давным-давно, сдали все положенные зачеты и экзамены, получили дипломы и теперь им нужны знания более высокого уровня. Им надо разбираться в самых сокровенных нюансах, в самых потаенных особенностях каждого назначаемого препарата. Ординаторы должны стать мастерами своего дела, полностью готовыми к самостоятельной работе. «Пережевыванием» давно усвоенных знаний такого результата не добьешься.
Методика обучения тоже была совсем не той, которой хотелось Саше. Собственно, он и приехал в Москву только потому, что не хотел учиться в местной ординатуре, которая представляла собой унылое рутинное повторение пройденного, помноженное на бесправное рабство. Наивный доктор Пряников и подумать не мог, что в Российском университете демократического сотрудничества, который готовит специалистов для работы за рубежом, ординаторов будут учить точно так же, как и в родной Туле. В очередной раз оказался прав отец, который советовал сыну не «блажить», а проходить ординатуру дома, потому что везде одно и тоже.
Но снявши голову не стоит плакать по волосам. Рубикон уже перейден и фарш невозможно провернуть назад. Можно, конечно, бросить ординатуру в РУДС, а в будущем году поступить дома на платную. Но такое решение привело бы к большим потерям – потере года жизни, потере кучи денег и потере лица. Вслух родители будут только радоваться возвращению блудного сына, но в глазах у них нет-нет да мелькнет: «Говорили же мы тебе дурачине».
Настоящее Клиническое Обучение в представлении Саши выглядело так. Преподаватели давали ординаторам практические задания, которые нужно было выполнять самостоятельно, а затем устраивали «разбор полетов» и указывали на допущенные ошибки. Вот тебе пациент – поставь-ка диагноз и назначь лечение. Смотри – вот тут ты ошибся… И так далее. На деле же ординаторы записывали в истории болезни указания преподавателей и заведующих отделениями. Ни о какой самостоятельности тут не было и речи. И об обучении, к слову будь сказано, тоже. Интересными каждый из преподавателей считал тех пациентов, которые подходили для участия в клиническом исследовании, которое этот преподаватель проводил. Когда же Саша попробовал на практическом занятии рассказать об одном интересном случае из своей студенческой практики, то Карманова резко оборвала его – не мешай проводить занятие! Хорошо занятие – бу-бу-бу, бла-бла-бла, к следующему разу освежите в памяти наджелудочковые аритмии. А зачем их освежать? Чтобы заново прослушать то, что уже слышал на пятом курсе? Или на четвертом? Время бежит, вот уже и первые признаки склероза начинают появляться.
На лекциях ординаторов по идее должны были знакомить с новейшими открытиями и тенденциями, и вообще весь материал должен был подаваться не на студенческом, а на «академическом» уровне, но то по идее, а на деле ничего этого не было и в помине. Сильнее всего Сашу шокировала лекция заведующего кафедрой члена-корреспондента, профессора и светилы мировой величины (так, во всяком случае, было принято считать на кафедре). Вместо полноценной лекции для полноценных врачей, Манасеин слово в слово прочел главу из своего учебника для вузов, на самом деле написанного доцентом Сторошкевич.
– А какой смысл Славику напрягаться? – спросил Кирилл, с которым Саша поделился наболевшим. – Его же все равно никто не слушает.
– Неинтересно – потому и не слушают! – возразил Саша. – Было бы интересно, так слушали бы. Нет, так нельзя!
– Ты у себя в комнате повесь на стенку календарь и каждый вечер зачеркивай в нем крестиком прошедший день, – посоветовал Кирилл. – Это успокаивает.
– Да иди ты со своим календарем! – рассердился Саша. – Я тебе что – дембель?
– Согласно армейской классификации мы с тобой духи бесплотные, которых всем положено чморить, – усмехнулся Кирилл. – До дембеля нам как до Луны… Тебя Лариска не заставляет носки и трусы ей стирать?
Тула, если кто не в курсе, это большой промышленный город, в который когда-то съезжались на работу жители разных регионов. Смешение местных матерных «диалектов» переплавилось в могучую и очень убедительную матерную брань, яркую, образную и донельзя витиеватую.
– За тобой, друг мой, хочется с молескином по пятам ходить и каждое слово записывать, – восхищенно сказал Кирилл, когда Саша закончил свою донельзя эмоциональную филиппику. – Вот он – настоящий живой русский язык, язык Пушкина, Чехова и Бунина!
Незаметно для себя, Саша довольно сильно повысил голос, и его «филлиппика» разнеслась по всей аудитории. Хорошо еще что это случилось во время пятиминутного перерыва, когда профессора-членкора Манасеина не было в аудитории. После окончания лекции Сашу в дверях подкараулил ординатор второго года Нарендра и спросил, что означают слова «поебешка дроченая». Саша со стыда готов был провалиться сквозь землю.
– Это примерно то же, что и «stupid asshole», только более обидное, – выручил Кирилл. – Употребляй с осторожностью, а то могут быть проблемы. И вообще имей в виду, что Алекс владеет русским матерным куда лучше, чем ты английским.
– В английском языке нечем владеть, – проворчал Нарендра, слывший великим знатоком английского мата. – Двадцать слов, тридцать ругательств. А у вас только для слова «секс» более двадцати синонимов. Я думал, что все знаю, но вчера Пракаш сказал мне слово «впердолить»…
Ординатор Пряников ускорил шаг, оставив Кирилла с Нарендрой позади. Ему было стыдно. Впрочем, Кирилл сам был виноват. Довел своими шуточками да подначками.
Саша прочитал довольно много книг по самоанализу и любил покопаться в себе, порефлексировать в хорошем смысле этого слова. «А почему я так отреагировал на шутки Кирилла? – подумал он. – Ведь не стоило говорить такие слова, да еще при всем честном народе. Хорошо еще, что Кирилл не обиделся…».
Ответ нашелся сразу: «Потому что Кирилл ударил меня в больное место». С этим было нужно что-то делать, иначе за два года можно превратиться не в квалифицированного специалиста, а в законченного психопата.
Тут бы определенно пришлась бы к месту история страстной любви между ординатором Александром Пряниковым и аспирантом Ларисой Юкасовой, которую профессор Адаев называл «Ларочкой», а Кирилл «Лариской». С чего бы иначе Саша стал так болезненно реагировать на безобидно-идиотский вопрос о стирке трусов и носков? Такое светлое чувство, как любовь, способно украсить любую историю… Однако, никакой любви не было. Вместо этого светлого чувства Саша испытывал к Ларисе сильную неприязнь, начавшую формироваться буквально с первого взгляда.
Представившись «Ларисой Анатольевной», Лариса называла Сашу Алексом (так его имя обычно сокращали иностранные ординаторы и аспиранты) и тыкала в ответ на его вежливое выканье. Три-четыре года разницы в возрасте и небольшая разница в статусах (многим ли аспирант выше ординатора?), вряд ли давали основания для подобного поведения. Саша несколько раз попробовал произнести свое «вы» с особым ударением, но Лариса сделала вид, что не понимает намека.
Ели профессор Адаев был дипломатичным в своих намеках, то Лариса предпочитала называть вещи своими именами. Или же просто считала, что ей, как особе, приближенной к профессору и даже удостоенной чести иметь крошечный собственный кабинетик, нет смысла стесняться «какого-то там» ординатора.
– Результат любого исследования ясен еще до подписания договора, – сказала она. – Мы проводим клинические испытания третьей фазы, то есть – выписываем уже апробированному препарату «путевку в жизнь». И путевка эта должна быть убедительной. Тебе все ясно?
– Нет, не ясно, – ответил Саша. – Клинические испытания третьей фазы – это самый ответственный этап, во время которого препарату дается окончательная оценка. А если послушать ВАС, то выходит, будто это пустая формальность…
– У меня нет времени на пустую болтовню! – оборвала его Лариса, демонстративно обводя взглядом заваленный бумагами стол. – Слушай и запоминай. Твое дело – техническое обслуживание исследования. Ты ведешь участников, контачишь с ними, заполняешь протоколы и передаешь их мне. Все должно быть сделано вовремя и четко, это очень важно. Четкость – залог качества. Тебе все ясно?
– Ясно, но мне бы хотелось следить за ходом исследования, чтобы понимать, как оно протекает, а не просто заполнять графы в анкетах и протоколах, – сказал Саша. – Ну и, наверное, мы будем собираться для того, чтобы обсуждать все свежие публикации по даривазану…
– Следить буду я! – снова перебила Лариса, ткнув себя в плоскую грудь холеным пальчиком (единственно, что у нее было красивым, так это руки). – Твое дело – сбор информации. Ничего обсуждать мы не станем, потому что это может привести к искажению результатов. Тебе все ясно?
– А в чем же тогда заключается научность моей работы? – ехидно поинтересовался Саша.
– Ты будешь участвовать в написании публикаций, посвященных исследованию. Возможно – выступишь с докладом где-нибудь. А пока что нужно собирать материал! Тебе все ясно?
Саше захотелось вскочить со стула, вытянуться в струнку и гаркнуть: «Так точно ваше благородие!», но он благоразумно сдержался. Все ясно. Он будет выполнять мартышкину работу по «окучиванию» участников, а Лариса станет подгонять данные под нужный результат. Это не научное исследование, а ритуал, который нужно совершить для того, чтобы препарат вышел на рынок. Неужели так делается везде?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
