– Уйду с конвоем обратно. Вернусь тем же путем.
Ласло что-то прикинул. Он был новичком, к тому же честным – не брал, не крышевал – и машины у него не было.
– Значит, машина на три дня моя?
Николай подмигнул.
– Быстро соображаешь.
* * *
У Николая был «Ниссан» суданского производства – первая американская «Xterra», производство которой перенесли в Судан, двигатели собирали из японских компонентов – в Японии они продолжали выпускаться для вилочных погрузчиков и небольших экскаваторов. Вполне приличная машина – не такая большая, как иранский «Патруль», не такая сложная и дорогая как «Патруль» японский или «Ланд Круизер», запчастей полно, к тому же – пять дверей, а не три. Машина была выкрашена в белый цвет, Николай немного усовершенствовал ее «по-чеченски», то есть бронежилетами. Ещё положил на пол кевларовые маты – хоть какая-то защита при подрыве. Лучше было бы, конечно, полностью бронированную машину – но их было только двое, на одной ездил Габриэль, на другой Джек. Простым людям такие не полагались…
Машина была в порядке, неказистая, но надёжная – Николай купил её после обстрела и полностью поменял мотор. Он схватился с первой попытки, из кондиционера потекла живительная прохлада. Ласло ловко вывел машину из укрытия за мешками с песком и они потащились с разрешённой на базе скоростью пешехода на выезд.
– Завидую я тебе, русский… – сказал Ласло.
– Чему?
– Женщину себе нашел…
Николай мысленно выматерился. Наличием женщины он оправдывал некие вылазки.
– Ну, да. Хочешь, и себе найди.
– Да ну. Какой из меня мачо.
Ласло действительно выглядел… не очень. Худое лицо, оттопыренные уши…
– Да брось. Хочешь, секрет?
– Да.
– Веди себя уверенно. Все бабы на это покупаются. Что бы ты не делал – делай это уверенно. Ты – потомок рыцарей. Вспомни девочек на Балатоне.
– Ты там бывал? – оживился Ласло.
– Проездом. Несколько часов.
– Балатон – красиво…
– В общем, не тормози. Только будь готов к неприятностям. Если у красавицы есть отец и братья – ты подставляешь и её, и себя. Здесь за это зарезать могут.
Они прошли усиленный бронетранспортером блокпост и выехали на приведенную в порядок дорогу, ведущую в Сирт…
Сам Сирт и его окрестности – сильно напоминали Багдад 10-летней давности, с поправкой на то, что здесь почти не было вездесущих американцев. Здесь была нефть, и это многое решало. Когда за Сирт закончились бои, и был убит Каддафи, город сильно напоминал Сталинград. Или эль-Фаллуджу после штурма. Некоторые снайперы работали ещё месяц, а то и больше. Потом племенное объединение Каддафа вернуло себе контроль над городом и создало примерно такое же государство, как создали курды в Ираке – и вроде часть Ирака и в то же время – нет. Сирт стоял на богатейших нефтяных месторождениях – Сама, Бейда, Рагуба, Дахра-Хофра, Бахи, Дефа-Ваха, Насер, Сарир, Месла, Гяло, Бу Атифель, Интизар, Нафура-Угила и Амаль, почти все имели доказанные запасы в миллиард баррелей нефти, здесь была создана нефтяная инфраструктура. За счёт доходов от нефти город быстро восстановили – но лишь в части. Был восстановлен центр, всё побережье, построены богатые кварталы, отгороженные бетонными заграждениями. Построены лагеря нефтяников, которые охранялись частными военными компаниями. Если вас допускали на прибрежный бульвар Сирта – там, в магазинчиках и бутиках можно было купить и «Ролекс» и «Прада» и «Луи Виттон», и всё, что угодно. Но рядом с этим, всего в паре миль, были убогие лагеря беженцев и заполненные беженцами полуразрушенные здания, первый мир от третьего отделяла всего миля пути. Племена сгоняли представителей других племен (особенно Каддафа, как бывшего правящего, расселившегося по всей Ливии) со своей земли, они возвращались туда, где их особо никто не ждал и не был им рад. Племена соперничали друг с другом в нефтедобыче и не прочь были подорвать вышку или нефтепровод конкурентов – тем более что специалистов, способных сделать это хватало, и инструментов для этого – тоже. В Сирте – напряженности добавляли радикальные исламисты, которые переходили границу под видом беженцев и уже тут сбивались в банды. В Ливии была нефть, а в Египте не было, они считали это несправедливостью и намеревались это исправить. Варфалл и особенно мелкие племена, большая часть которых не имела собственных нефтяных вышек и была заражена исламизмом – охотно помогали им. В общем, интересы разных стран в Сирте были сплетены в тугой и кровавый клубок, каждая сторона пыталась его размотать – но в итоге он становился ещё больше. Николай пытался здесь защищать интересы России – как мог…
– Вас куда?
– Давай, в Харбию. И перестань обращаться ко мне на «вы».
Зато по сравнению с временами Каддафи – здесь можно на любом углу купить сотовый телефон и на каждом углу теперь – отделения банков и контор по обмену валюты. Сахара-банк – это банк племени Варфал и расчётный банк французов, он входит в BNP Paribas и является расчетным банком Total. Джамахирия-банк, раньше крупнейший банк страны, полностью принадлежащий государству, теперь принадлежит Каддафа, перенес штаб-квартиру в Сирт и вроде как туда то ли зашел, то ли собирается зайти ВТБ. Вахан банк – принадлежит Мизан Исламик банк из Пакистана и ещё кому-то, он обслуживает интересы центра страны, служит основным расчетным банком местных племен и исламистов, которых здесь пруд пруди. Либиан агрикалчерал банк…
Б…
* * *
Колонна ООН уже пришла – больше 50 грузовиков, выносливые армейские КамАЗы, выкрашенные в белый цвет с голубым логотипом ООН, разгружались на военной площадке в западной части города. С одной стороны была пустыня, с другой – район, который называли «700 домов» – он был построен Каддафи для своих соплеменников, как подарок. Место было относительно безопасное – не то, что к востоку от радиовышки и университета. Там были в основном лагеря беженцев и, зайдя туда даже днем, можно было очень даже запросто пропасть без вести.
Николай неспешно шёл мимо ряда машин, стоящих в очереди на разгрузку. Люди менялись и ему никогда не сообщали, кто придет к нему с очередным грузом. Всё это были люди, которые или знали его в лицо или были знакомы ему по тем или иным делам. В любом случае…
– Взводный!
Николай резко обернулся от окрика по-русски.
– Товарищ капитан?
Навстречу ему – из КамАЗа выскочил невысокий, крепкий, как гриб-боровик, водитель. Полосатая тельняшка говорила о многом.
– Магарыч с тебя, шатун.
– С меня, с меня. А вы-то тут как?
– Да… жизнь штука сложная. По дороге расскажу. Поехали, что ли?
– Поехали…
Николай забрался в кабину бронированного КамАЗа. Не так удобно, как в турецком «Мерседесе» – но места хватало.
– Куда ехать то?
– Разворачивайтесь и обратно. Потом покажу.
Никто не обратил внимания на КамАЗ, покинувший строй машин на разгрузку и поехавший обратно – картина была привычной, раз так – значит так, никто в чужие дела нос не совал, а рынок был забит мешками с рисом и надписью «не для продажи». Николай немного нервничал – он знал, кто в этот день стоял на посту, но могла быть внезапная проверка и тогда – всякое могло приключиться. Но никаких неожиданностей не было – на посту стояли миротворцы из … Замбии что ли. Откуда-то оттуда, черные, что твой сапог и вороватые – готовы стул из-под ж. ы утащить. Кивок головы, купюра в пятьсот евро – и машина прошла…
– Вон у вас тут как… – помрачнел лицом водитель.
– А у вас не так? Сразу направо и по дороге из бетонных плит, пока не скажу.
– Да так же…
Напарник, поняв, что предстоит разговор – демонстративно полез на заднюю полку. Отдыхать.
– Так вы как тут оказались, Владимир Глебович?
– Как-как… Да так и оказался, взводный. Офицеров не нужно стало так много – а ты знаешь, я не прислуживался никогда. Выставили. Помыкался… семью кормить надо, а я – чего умею? Обратился к старым друзьям, они говорят – вакансии есть. «Ду ю спик инглиш» – и вперед. Ну, подучил кое-как, Лизка помогла.
– Как она?
– Да второй уже. Мальчонка.
– Поздравляю.
Николаю вдруг стало мерзко на душе. Очень. Он никогда не задумывался над тем, что делает, он был молод и привык, что никакой другой игры, кроме грязной, не существует. Оказавшись здесь, он продолжал играть в эту игру… Это нельзя было назвать патриотизмом. Частично это было профессионализмом – он хорошо умел делать то, то делал, и гордился тем, что он делает, гордость за хорошо выполненную работу свойственна любому нормальному человеку, какой бы работа не была. Частично – это было местью, он был нормальным русским человеком и испытывал гнев и возмущение от того, что произошло на Украине. Он общался с американцами много больше, чем обычный русский военный, и не делал из них пугало – среди них были хорошие люди, и даже очень хорошие люди. Вот только их правительство – было полным дерьмом, и они постоянно строили козни против его Родины и он считал, что за произошедшее кто-то должен ответить. Ломая здесь игру американцам, англичанам, французам, – он вносил свой маленький вклад в дело победы, он считал, что если не хочешь воевать на своей земле, воюй на чужой, и что рано или поздно появится та соломинка, которая переломит-таки хребет верблюду. Дальше – он не задумывался. Но он никак не мог понять – а причем здесь Владимир Глебович и как он тут оказался?
Владимир Глебович был как раз тем русским офицером, о которых слагали песни и легенды, тем, на которого стоило равняться. Он был готов и подняться на пулемёт и остаться один, чтобы прикрыть отход доверенных ему желторотых птенцов-призывников, как он это сделал в первую кампанию и чудом жив остался – и в то же время он был готов истратить последний индпакет на то, чтобы перевязать врага. Он был из тех капитанов, которые были обречены оставаться в этом звании до выслуги, потому что такие говорили неугодную правду и потому что в их присутствии неловко чувствовали себя полковники и генералы. Для них он был, как отец, – он всегда знал, как надо, он был строгим и требовательным, но при этом он был честным, и его строгость воспринималась как необходимость. Николай служил под его началом всего год до того, как уйти в отряд особого назначения, но за этот год он успел проникнуться к этому человеку глубоким уважением. Если Владимир Глебович оказался не нужен в русской армии, настоящей русской армии, и вынужден был зарабатывать на жизнь таким образом, значит, что-то совсем неладное творилось с его Родиной, с его страной. Что-то очень неладное…
– Куда?
– Прямо.
Владимир Глебович покосился на своего бывшего подчиненного.
– Чего нос повесил? Прорвемся!
– Так точно, товарищ капитан. Прорвемся. Налево.
* * *
В районе «700 домов», вполне уже отремонтированном, русский КамАЗ въехал в ворота, которые открылись только тогда, когда машина появилась на улице. Как только машина прошла ворота, двое, с автоматами за спиной бросились закрывать ворота.
Николай открыл дверь.
– Все. Приехали. Вон туда, задом сдавайте.
– Ага.
На крыльцо уже вышел Омар. Полковник Абдалла Омар – это звание он получил уже после войны, но в элитной, 32-й бригаде спецназначения Ливии, которой командовал сын Каддафи Хамис – он был старшим лейтенантом, а это не так и плохо. Мало кто из 32-й бригады остался жив – а бригаду готовили белорусы, в Марьиной горке. Сейчас полковник Омар возглавлял отряд особого назначения численностью в полк, подчиненный Высшему племенному совету Каддафа. Отряд назывался – только не падайте – САС!
– Салам алейкум, брат.
– Салам…
Идиот, очки нацепил. Снял бы, рванёт – без глаз останешься!
– Как дела?
– Норма.
У Николая и полковника Омара давно установились просто отличные отношения. Вообще то, полковник числился террористом, и в Триполи на него лежал розыскной лист – но это был не Триполи, а Сирт. И розыскным листом из столицы тут можно было подтереться.
– Завтра, с той стороны пойдет Джемаль, – как бы просто в пустоту сказал полковник, закуривая дорогой, с пониженным содержанием никотина, «Винстон» – с ним будет человек пятьдесят. У него в банде есть как минимум четыре управляемые ракеты…
– У меня только три дня.
– Управимся.
– Ты уверен в информации?
– Я тоже пойду.
Здесь вообще ни в чем нельзя было быть уверенным – ни в друзьях, ни во врагах. Уверенным можно было быть только в тех людях, которые ставили свои головы на кон там же, где и ты…
– Надо быть осторожнее.
К ним подошел Владимир Глебович, поставивший машину как надо под погрузку.
– Салам алейкум, – сказал он.
– Ва алейкум ас салам, – настороженно отозвался полковник Омар.
– Это эфенди Омар, – представил своего друга Николай, – он хороший человек и солдат, и он хорошо говорит по-русски. А это – мой командир, он учил меня воевать.
Николай упомянул о том, что Омар говорит по-русски не просто так, это пошло ещё с Афгана. Восток – это не Россия, где дела значат мало, а слова и того меньше – на Востоке значимо все. Те крепкие выражения, которые вы используете для связки слов, здесь вам помогут нажить смертельного врага. Неудачное упоминание чьей-то матери в разговоре может стоить болтуну большого куска здоровья, а то и жизни. Русских не тренировали двадцатью годами воинственной толерантности, и они могли сказать что-то крепкое, даже не желая обидеть человека, а в итоге шли насмарку плоды многомесячной работы. Поэтому о наличии человека, способного понимать русский язык следовало предупреждать, это было что-то вроде профессиональной вежливости.
Омар расплылся в фирменной, голливудской улыбке – в одиннадцатом он потерял в какой-то переделке все зубы, поставил себе два керамических моста – и теперь в отличие от большинства арабов мог похвастаться совершенно ослепительной улыбкой.
– Командон рафика Николая – желанный гость в этом доме. Прошу к столу, немного поедим, закусим…
Только дурак стал бы везти в Ливию оружие – его там и так хватает. Полковник Каддафи в свое время напокупал столько, что лишнее закапывал в пустыне – далеко не все такие тайники вскрыты и обезврежены. Рядом Египет с работающим оружейным производством, Судан, где производят полную линейку стрелковки, от пистолета до ДШК, минометы и артиллерийские оружия. А к тому же в Судан зачем то прилетели белорусские специалисты-промышленники, не иначе как станки макаронные налаживать. Те, у которых диаметр макарон 7,62 получается, ага.
А вот другое… Что ночной, что оптический прицел – стоят примерно от 500 до 1000 долларов, если оптом, то дешевле, а если брать устаревшие образцы со складов длительного хранения – то и даром. Глушитель фабричного изготовления обходится в 100–150 долларов, навинчивается на резьбу компенсатора. Но если это всё поставить на автомат и научить бойца пользоваться этим – ценность такого бойца вырастает многократно. И на закуску – прицелы вообще не подлежат экспортному регулированию, в отличие от оружия. Как и отправка специалистов-инструкторов.
А ведь кроме перечисленного, можно ещё много чего интересного отправить…
Российская Федерация. Ближнее Подмосковье. Испытательный полигон курсов «Выстрел». Зима 2015 года
Обычно новую технику, разработанную в военных КБ, показывают на оружейных выставках. Количество оружейных выставок вообще на последнее время значительно увеличилось. До 90-х – были регулярные авиационные шоу в Британии (Фарнборо) и Франции (Ле Бурже) и… пожалуй, всё. Остальные выставки, если и проводились, то нерегулярно и каждый раз в разных местах – обычно в странах, которые анонсировали крупные программы перевооружения. Так, например, крупнейшая выставка вооружений 89-го года произошла в Багдаде, где впервые были выставлены продукты сотрудничества разных стран с оружейной промышленностью Ирака. Сейчас же календарь выставок включал в себя уже не менее двух десятков выставок, чаще всего производившихся раз в два года. Престижнейшими были выставки в Абу-Даби и … пожалуй, в Китае, в последнее время. Американцы – варились в собственном соку, у них была собственная AUSA, которая проводилась два раза в год – не говоря о демонстрациях для родов войск. Но то, что лежало на стоящих под навесами столах – не видел ещё никто.
Ждали Президента. Обещал приехать лично…
Президент не так-то любил оружие – в отличие от нынешнего премьера, который не упускал возможности пострелять и на многих плакатах позировал с винтовкой или автоматом. Но после лета четырнадцатого года не любить оружие было уже невозможно. Как то все разом поняли, познали ту простую и кровавую истину, которую начали забывать в 60-х (а иначе не отняли бы у людей право на оружие) – только наличие на земле вооруженных людей, готовых убивать за неё и умирать за неё – делает ее своей. Не международные договоры, не членство в союзах, военных и политических, не курс на демократию – а готовность пролить кровь любого пришедшего на твою землю врага. Поэтому – оружие теперь приходилось любить, а несколько приговоров по статье «умышленный срыв ГОЗ[14]» показали всем заинтересованным сторонам, что государство – не шутит.
В ожидании заинтересованных сторон – все вели себя по-разному. Кто-то нервно смолил сигарету за сигаретой – значит, есть проблемы. Кто-то в последний раз говорил с офицерами-испытателями: таких было только двое, в последнее время было не принято назначать директорами оборонных предприятий людей, выросших на этом предприятии и знающих продукцию. Кто-то прихлебывал кофе из термоса и притопывал ногами по ледку. Погода была совсем мерзкая – несколько дней почти плюсовой температуры за одну ночь сменлись минус пятнадцатью. День жестянщика, в общем…
Когда несколько внедорожников, конвоирующих черно-серый «Мерседес Спринтер» остановились неподалеку, выдохнули – не Президент. Премьер. Премьер был не таким жестким, его кадровые решения по крайней мере готовились и на них можно было успеть повлиять. На Президента – не могло повлиять уже ничего: выжив в покушении и пережив войну, он стал каким-то резким, совершенно не похожим на себя. Любой, кто шел к нему, не был уверен, что выйдет в той же должности. Не стало неприкасаемых; убедить, переубедить его было почти невозможно. Злые языки поговаривали, что президент подстраивается под радикальных националистов, какие в России буквально за пару месяцев приобрели очень серьезное влияние, из маргинальной силы стали чуть ли не доминирующей. А может быть… парадоксально, но наличие общей угрозы в виде радикальных националистов развязало руки Президенту в проведении кадровых расправ. Ведь это только кажется, что Президент России имеет право снимать и назначать людей как ему вздумается… За каждым назначенцем тем более на высшие государственные посты стоят свои финансовые и чиновничьи кланы, свои интересы, свои деньги. С ними можно было портить отношения – они смертельно ненавидели друг друга, но не со всеми сразу. Поссоришься со всеми сразу – и выкинут уже тебя, хоть из Кремля, хоть из самолета номер один, хоть из окна дачи. Но теперь… чиновники бы и скинули Президента, но они понимали: законность и стабильность – это то, что пока даёт им жить. Националисты, да и просто большинство жителей страны – смертельно ненавидит их, и лишь нежелание раскачивать лодку удерживает от решительных действий. Если же они предпримут хоть один резкий шаг – вооруженная, моментально организованная толпа просто ворвётся в их кабинеты и разорвёт их на куски. Кто-то уже отправил семью из страны… а кто-то не успел и теперь и они сами и семьи оказались в заложниках у ситуации. Смертельно ненавидя русский народ, чиновники собирались в клубах и до одури напивались дорогой водкой «Финляндия» или «Серый Гусь». Много… много интересного можно было услышать во время таких возлияний… и даже не было сил их ненавидеть. Слабые, разложившиеся, трусливые и глубоко несчастные люди, ни к чему не пригодные, до одури боящиеся за свое будущее, остро осознающие свою никчемность и от этого ещё сильнее ненавидящие – но не себя, а народ…
Такие были и здесь, на стрельбище. Пряча лица в воротники из натурального меха – а в последнее время такие воротники, как женские, вошли в моду – они проклинали себя, свою лёгкую обувь, подобранную с тем, чтобы перемещаться по Москве, почти не выходя из машины и ждали, пока начальство отыграет обязательную программу – и можно будет нырнуть обратно в свой уютный кабинет, как в раковину. Привычные холуи, безотказные секретарши, полная безответственность – лафа российского, точнее – россиянского чиновника.
Председатель правительства – быстрым шагом прошел по колкому льду под навес, сразу подошел к столам с образцами…
– Ну…показывайте, что наворотили…
– Разрешите…
Невысокий мужчина в военной утепленной форме поднял привычную, но в то же время непривычную трубу реактивного гранатомета.
– Первому – поблажка, – подмигнул премьер. Он вообще не был тяжелым в общении человеком, в отличие от Президента, который и до этого был замкнутым, а сейчас замкнулся ещё больше.
