Вся злость с Олега схлынула. Уж сильно происходящее стало напоминать сценки из увиденных им когда-то отрывков индийских фильмов или латиноамериканских сериалов. Детский сад, какой-то. Если бы передача навыков ассасинов не была бы тем лучше, чем моложе ученик, то надо было бы постарше людей в разведку и контрразведку брать. Желчный злой старик в должности начальника тайной стражи был бы в чём-то лучше двадцатилетнего парня.
Нечай и его ровесники, естественно, лучше усваивали не только рукомашество, но и те знания о работах спецслужб, которые Олег получил от чтения соответствующих книг и просмотров фильмов. У них были более податливые ко всему новому мозги. Но вот характеры, их надо вырабатывать годами. Да ещё этот чёртов спермотоксикоз у некоторых.
– Так, встали! – скомандовал Олег. – Уля, иди умывайся, а то ты стала похожа на мышь мокрую, а тебе, полковник и барон, вообще не пристало так себя вести.
Услышав про сравнение себя с мышью, Уля невольно фыркнула, но с колен вставать не стала, как и её обольститель.
– Олег, ну правда, ну прости, – она вытерла слёзы рукавом, позабыв всё, чему её учила Гортензия. – Мы действительно хотели тебе всё рассказать. Олег, братик, мне стыдно, что я тебе не говорила ничего. Честное слово.
Дальше всё пошло практически по канонам мыльных опер. Олег, уже теперь окончательно успокоившись, немного ещё поругал для порядка влюблённую парочку, но в итоге сменил гнев на милость, получив клятвенные заверения от обоих, что такого больше не повторится и скрывать они от него ничего не будут.
Когда всё успокоилось, за столом в приёмной кашлянул Клейн.
– Если вы всё выяснили, то позвольте вам напомнить, господин граф, что вы собирались ехать в штаб армии, – напомнил адъютант, – у вас там назначено совещание.
Олег посмотрел за окно и увидел, что солнце уже подходило к полудню. Вздохнув, мысленно пожалел, что его попытки изобрести маятниковые часы, так ни к чему и не привели.
– Я с тобой, Клейн, ещё поговорю, – с угрозой в голосе сказала адъютанту Уля.
– А мы уже слёзки вытерли, с братцем помирились и теперь начинаем угрожать сотрудникам, честно выполняющим свой долг.
Этими словами Олегу в этот раз удалось смутить Улю.
– Извини, Клейн. Я была не права, – нашла в себе силы извиниться виконтесса.
Клейн только коротко поклонился, а Олег сказал:
– Взрослеешь.
В штабе армии Олега, приехавшего туда с влюблённой парочкой, ждал весь его главный командный состав, кроме командира второго пехотного полка барона Волма Ньетера, чей полк расположился на зимних квартирах в графстве Шотел.
В просторном, на четыре окна, совещательном зале на левой стене был натянут большой отрез толстой льняной ткани с картой Винора и соседних государств. По центру зала находился вытянутый почти на всю его длину овальный стол, вокруг которого расположились двадцать обшитых кожей высокого качества кресел, большей частью к моменту прихода Олега не занятых.
Кроме самого командующего армией генерала Чека Палена и полковника Торма Хорнера, на совещание прибыли: командир гвардейского полка барон Шерез Ретер, командир первого егерского полка баронесса Рита Сенер, командир второго егерского полка барон Асер Дениз, первого и третьего пехотных полков барон Женк Орвин и ставшая баронессой, получив один из замков в графстве Шотел, бывшая наёмница и помощница Риты – Кабрина Тувал.
Ещё одним участником совещания был бывший геронийский генерал граф ри Крет, несправедливо обвинённый королём Толером в государственной измене, хотя вся вина генерала заключалась в том, что армия Геронии, столкнувшись с новыми формами ведения боевых действий её противником, оказалась неспособной ничего этому противопоставить.
Но королю Геронии оказалось удобно свалить всю вину за поражение на мифическое предательство обычного служаки.
Семья, начиная с его старшего сына – придворного лизоблюда, от него отреклась и унаследовала его графство. Самому генералу, предупреждённому оставшимися в столице друзьями, удалось бежать в Бирман вместе с оставшимися ему преданными офицерами, сержантами и солдатами, многим из которых тоже грозил трибунал, и таковых набралось почти полторы сотни.
Бирманская королева Иргония беглецам была не сильно рада – ри Крет в своё время доставил ей немало неприятностей. Впрочем, мстить им она не стала, но и на службу к себе не взяла.
Олег, узнав об этих обстоятельствах и испытывая острую нужду в опытных вояках, предложил графу возглавить формируемый кавалерийский полк, на что тот не без колебаний согласился. Вместе с ним к Олегу поступили на службу и бежавшие с ри Кретом воины.
«Я по гарнизонам и войнам болтался, а детей жена воспитывала. Вот и выросло то, что выросло», – объяснял Олегу граф поведение своих двух сыновей и дочери, отрёкшихся от отца, зато сохранивших себе доходы от графства.
Теперь ри Крет командовал первым и пока единственным у Олега кавалерийским полком. Пришедших с ним вояк Олег распихал на всякий случай по другим пехотным полкам.
– Всем здравствуйте, – приветствовал он своих командиров. – Садитесь, давайте без долгих вступлений. Чек? Торм?
Командующий посмотрел на своего начальника штаба, и тот поднялся.
– Если позволите, граф, доложу я, – начал он и, заметив кивок Олега, продолжил: – Мы обдумали то, что нам сообщили Нечай и Агрий, в общем, мы, думаю, сможем и при вашем отсутствии надрать задницы наёмникам растинцев. Только нам надо готовить дополнительные силы.
– Да ты сиди, Торм, к чему этот официоз? Все свои, – сказал Олег. – И давай определимся, чего мы ждём, на что рассчитываем и какие дополнительные силы нам нужны.
Ситуация, на первый взгляд, не была слишком сложной. Единственным недостатком его армии Олег и его командиры считали недостаточный по сравнению с наёмниками боевой опыт. Зато во всем остальном были сплошные плюсы.
У графа ри Шотела, барона Ферма «под ружьём» было семь полков нового строя, которые заведомо превосходили любые полки, хоть имперские, хоть королевские. Их преимущество было в новой лучшей организации; в однообразном и качественном вооружении – механические кузни работали, что называется, день и ночь, штампуя латные доспехи; и в более высокой физической подготовке.
Олег никогда не служил в армии, хотя военная кафедра у него всё же была за плечами, но устройство полосы препятствий он примерно представлял.
Идея с полосой препятствий, вброшенная в массы, а массы состояли из Чека, Торма и Шереза, была с энтузиазмом подхвачена, творчески переработана и дополнена всякими чучелами и манекенами для отработки ударов мечами и копьями.
Занятия шли целыми днями, перемежаясь поединками и спаррингами, как один на один, так и подразделение на подразделение.
Раненых и травмированных лечила как виконтесса, так и сам граф, заодно излечивая и от доставшихся с доармейской жизни болячек.
Отдельно сам граф ри Шотел проводил занятия с юношами и девушками, которых готовил по программе ассасинов, хотя и называл их ниндзя, после чего те продолжали службу и тренировки в егерских полках. Правда, наиболее способные отбирались на службу в разведку к Агрию и контрразведку к Нечаю.
Численное превосходство при любом раскладе было за Олегом. Кроме полков, общей численностью свыше десяти тысяч человек, он мог мобилизовать ополчение городов и поселений, а это, считай, ещё двадцать тысяч, пусть и плохо вооружённых и слабо обученных. А ещё было свыше полутора тысяч стражников комендатур и два инженерных батальона.
У Олега под рукой было девяносто четыре войсковых мага, из которых тридцать один имел резервы выше среднего уровня.
Офицеры долго спорили, стоит или не стоит отзывать из Шотела полк Ньетера. Олег в спор не вмешивался, стараясь, как обычно, занять позицию стороннего наблюдателя. Но слушал внимательно.
– Агрий сказал, что за наёмниками Болза корабли отправились за два дня до того, как его человек уехал из Растина, – Чек задумчиво постукивал по столу костяшками пальцев. – Получается, что легион или подплывает, или уже высаживается на берег где-нибудь возле Растина.
– В легионе никогда больше двенадцати баталий не было, – напомнил Торм, – это чуть больше шести тысяч. С учётом уже имеющихся семи полков наёмников, у растинцев под рукой окажется около тринадцати тысяч. Маловато против нас.
Полки наёмников были организованы во многом как и королевские, то есть насчитывали десять сотен пехоты, полтора десятка магов плюс некомбатанты обоза, чаще всего из рабов. Иногда в полку могла быть кавалерийская рота.
– Славу легиону принесли не столько наёмники, сколько маги. Болз их ещё с Оросской империи привёл, – напомнил Торму Чек.
Эту историю Олег уже слышал от Гортензии.
В Оросской империи армия в основном состояла из горцев Тервога, местности на юго-западе империи, откуда происходила третья династия оросских императоров. Горцы отличались от остального населения империи воинственным нравом, более крепким телосложением и невероятными упрямством и стойкостью. Оросская пехота, набранная из горцев Тервога, по праву считалась лучшей на континенте.
Около пятнадцати лет назад на смену третьей, тервогской, династии пришла новая, представлявшая культурную и образованную аристократию из латифундистов лугов и степей побережья Оросского океана.
В империи были введены экзамены на занятие любой должности. Чтобы получить хоть какой-то мало-мальски значимый чин, необходимо было сдать экзамен по письму, счёту, знанию законов и философии.
Дело вроде бы правильное, но вот только в отношении армейских чинов приведшее к катастрофе.
В течение нескольких лет должности в оросской армии стали занимать представители латифундистской аристократии, владевшие стилом и навощённой дощечкой лучше, чем мечом и арбалетом.
Тервогские горцы, веками верой и правдой служившие империи, почувствовали себя обиженными и подняли восстание.
Поскольку они, собственно, и были регулярной армией империи, то против них пришлось бросать многочисленные, но абсолютно непригодные к войне вооружённые толпы вчерашних горожан и крестьян. Потери те несли чудовищные. По некоторым сведениям, население империи сократилось чуть ли не на четверть, когда новому императору всё же удалось подавить бунт своей армии.
Болз был последним командующим бунтовщиков. После окончательного поражения горцев, при котором они потеряли больше четырёх тысяч солдат, уничтожив при этом почти одиннадцать тысяч победителей, им пришлось покинуть империю.
Болз создал легион наёмников, который пользовался огромным спросом на рынке военных услуг.
Баталии легиона Болз формировал в основном из земляков, но брал иногда и других наёмников, если те отвечали его повышенным требованиям.
Из Оросской империи с Болзом ушло больше сотни армейских магов, из которых почти половина были выше среднего уровня, а десяток не уступал в силах таким магам, как Гортензия.
– То есть, если мы не призовём магов из народного хозяйства, то суммарно, с учётом сейчас имеющихся в наёмных полках, у растинцев будет боевых магов больше в полтора раза? Так? – уточнил Олег, быстро проведя в уме подсчёты. – Причём их маги, если не учитывать нас, я имею в виду себя с сестрой и Гортензию, намного сильнее наших?
Олег ещё раз напомнил себе, что здесь сила мага возрастала по экспоненте, в зависимости от размера магического резерва.
– Не намного, но сильнее, – подтвердил Чек.
– Значит, несмотря на большое численное и качественное превосходство нашей армии, бои предстоят тяжёлые и потери будут огромные, – подвёл промежуточный итог граф ри Шотел. – А если они ещё и будут не к битвам стремиться, а добраться до наших мастерских и цехов, то беды могут много принести.
– Так, может, не поедем? – спросила Уля, которая всё время совещания вела себя необычайно тихо, видимо, всё ещё под впечатлением последнего разговора с братом, – Ты и без Лекса можешь герцогство провозгласить. Все бароны и городские управы с радостью тебя поддержат. Да что там, давно ждут от тебя этого шага!
Если честно, то Олег и сам об этом подумывал. К тому же исторический пример, когда великий князь Московский Иван Третий отказался принимать от ордынского хана ярлык на великое княжение, а стал сам державу держать, то есть себя провозгласил самодержцем и царём, Олег помнил из школьных уроков истории. Почему бы и ему так не поступить?
Удержало его не чувство ответственности перед королём Лексом – Олег уже достаточно понял и принял правила политических игр, всегда расчётливых и циничных, а то, что условия, предложенные Лексом, показались ему лучшим вариантом из имеющихся.
– Нет, поедем. Как и приглашали, на свадьбу. Уже через восемь с небольшим декад, – решительно отверг он предложение виконтессы. – А как лучше сделать, решим по результатам работы ребят Агрия. Что они нам ещё интересного добудут.
В этот раз на совещании конкретных решений так и не приняли, кроме предложения Олега создать для новобранцев учебку, чтобы в полки они попадали уже относительно подготовленными.
Из штаба армии Олег, посетив ещё и комендатуру, отправился, в сопровождении Главного коменданта Бора, в промзону, которая давно уже превратилась в огромное рабочее поселение, приносившее Олегу в последнее время огромную головную боль. Промзона разрослась настолько, что давно бы уже прилепилась к стенам Пскова, если бы не драконовские меры, принятые Олегом вплоть до сожжения хибар, самовольно возводимых в запрещённой для строительства зоне – ближе трёхсот шагов от городской стены.
Сестра со своим любимым Нечаем тоже имела планы на вечер. И они касались не только любовных дел. Уля часто помогала начальнику контрразведки в его работе и делала это с удовольствием. А причиной тому был слишком длинный язык её кровного брата, за каким-то чёртом рассказавшим ей историю о мифическом правителе с западного побережья Тарпеции Харуне аль Рашиде, который, переодевшись в простонародные одежды и загримировавшись, ходил неузнанным среди своих подданных.
Во-первых, Улю заинтересовал грим. Что это такое, она, как и любая женщина, оценила сразу же. Что добавило работы не только Рингу и его отряду химиков, но и магам во главе с Валмином, которым и сама Уля с удовольствием помогала. Результатом их деятельности стали первые в этом мире образцы губных помад, кремов для лица и рук, туши для ресниц, лака для ногтей, духов, одеколонов и, в конце концов, красок для грима. Помимо начавшегося резкого увеличения доходов, парфюмерно-макияжно-гримёрное производство начало приносить пользу и в деле шпионажа за подданными.
Во-вторых, Уле понравилось неузнанной бродить с Нечаем среди простых людей и участвовать в народных, а иногда и откровенно босяцких развлечениях.
Теперь-то Олег узнал, что была и третья причина – возможность уединиться с любимым, который, тоже ухарь, соединял полезное с приятным, дрянь такая.
– Два десятка зачинщиков арестованы, – докладывал по дороге в промзону Бор, – но отправлять балбесов в допросную к Нурию, я пока не стал. Хотя повесить парочку для острастки не помешало бы.
Олег поморщился.
– Из-за обычной кабацкой драки? Да брось. И так разных татей хватает. Там же не убили никого? – уточнил он.
– Не убили, но чуть не спалили заведение Балды. А там так всё скученно, что полыхнуть могло – мало бы не показалось.
Они как раз проезжали мимо бараков, где жили рабыни, работавшие на одной из прядильных мануфактур, когда оттуда вывалилась троица довольных, крепко подвыпивших комендатурских стражников.
– Ого, – присвистнул Олег, – твои оборотни в погонах? Неплохо так у нас стража живёт на страже закона. Вот этих разрешаю повесить. Как ты говоришь, для острастки.
Бор побагровел от злости на своих подчинённых и от стыда перед своим боссом.
– Кувер, скотина! – заорал он, – это ты так патрулируешь?
Троица, растерявшая свой довольный вид, увидев коменданта, попыталась изобразить служебное рвение, но узнав графа ри Шотела, хозяина всего и вся тут, мигом сникла и побледнела.
Олег не хотел целенаправленно чьей-то крови, поэтому немного поправил себя:
– Бор, насчёт повесить я пошутил. Разберись сначала, может, они оперативную работу проводили. Ну помнишь, о чём я тебе рассказывал?
– Господин граф! – к ним спешили главные мастера прядильных и ткацких мануфактур Рудаз и Корвал, видимо, предупреждённые кем-то об очередном прибытии высокого начальства.
Глава 4
Усилившийся к вечеру запах тухлятины со стороны Вонючки, впадающей в Псту небольшой речушки, названной так из-за того, что она давно использовалась для стока нечистот, не сильно тревожил Кастета, он уже давно привык.
Да и не так уж сильно-то тут, в огромном поселении под Псковом, называемом странно – Промзоной, и воняло. Во всяком случае, по сравнению с теми городами и поселениями, где Кастету приходилось раньше бывать.
– Ростик требует своих денег, – Малыш Гнус шмыгнул носом и почесал на голове давно не мытые сальные космы. – Говорит, что будет ждать до завтрашнего утра, а потом….
– Он решил мне угрожать? – прервал одного из своих шестёрок кабатчик. – Не много ли он о себе возомнил? Ладно, – увидев равнодушную реакцию Гнуса, которому действительно было пофигу, как его босс выйдет из ситуации, успокоился и сам. – Пойдём за мной. Ты тут пока один торгуй, – сказал он своему рабу, рыжему молодому мужчине с плутоватым лицом.
Кастет, пройдя пару шагов, повернулся к низкой двери, устроенной сбоку в коридорчике, ведущем от барной стойки в подсобные помещения.
Согнувшись в три погибели, он еле прошёл в дверцу и, подождав Гнуса, тщательно закрыл её на все два засова и замок.
Гнус, с масляной лампой в руке, спустился по лестнице вслед за Кастетом в длинный подвальный проход, освещаемый только светом из расположенных вверху круглых отверстий для воздуха, и по обе стороны которого располагались по три зарешеченные камеры. В двух из них находились люди.
В первой слева камере сидел давний знакомец Гнуса карманник Пушок, заподозренный Кастетом в утаивании украденного, и хотя он на все вопросы с побоями клялся Семерыми, что ничего не скрысятничал, кабатчик, главарь их небольшой, но уже уважаемой банды, ему не верил и третий день держал за решёткой, время от времени устраивая очередной допрос с пристрастием.
– Кастет, – кинулся к решётке Пушок, – ну хватит меня тут держать. Выпусти. Я ведь правда…
– Заткнись, дерьмо. Вечером приедет большой босс, он и решит, что с тобой делать. Я тебе, сучий потрох, не верю.
У Кастета, вообще-то, были основания так говорить, он своими глазами видел количество денег в кошельке у расплачивавшегося с ним за стойкой клиента. А вор срезал этот кошелёк буквально в десятке шагов от его кабака. Ну и куда на этом коротком отрезке пути терпила мог деть деньги?
Кабатчик давно бы тихо удавил крысёныша, да его в своё время ему рекомендовали серьёзные люди, с которыми он вёл дело. Потому и держал Пушка пока в клетке, ожидая решения своих бугров.
В последней от начала прохода, находящейся также слева, камере, прикованное за ногу на цепь сидело нечто с кожаным ошейником, напоминающее женщину.
– Подожди, – сказал Кастет Малышу Гнусу. – Не могу пройти мимо этой падали.
– Мне тоже хочется пообщаться с этой свиньёй, – злорадно оскалился Гнус.
Так получилось, что в этот раз в подземелье Кастета оказались только знакомые Малыша. Но если против Пушка Гнус ничего личного не имел, то вот к находящейся в последней камере Тупице у него как раз личные счёты были.
– После меня, – остановил порыв Гнуса кабатчик.
Кастет открыл решётку и вошёл в камеру. Сидевшая раздетой в камере грязная здоровая бабища с разбитым лицом и кровавыми синяками на теле тихонько утробно завыла и отползла в угол, где было отверстие для оправки нужды.
Но отползание мало помогло этой грязной глыбе мускулов. Кастет снял с крюка на стене короткую, но толстую кожаную плеть и принялся со всей силы избивать бабищу.
Та выла, опустив голову, стараясь спасти её от ударов тяжёлой плети, и закрыв рот руками, чтобы её крики не были слышны за пределами подвала.
Тупица, так звали избиваемую рабыню, знала, что если она громко закричит, то хозяин вырвет ей язык, как он однажды сделал с её подругой, недавно погибшей в гладиаторской схватке.
Сама Тупица тоже была гладиаторшей и знала, за что уже второй день подвергается жестоким побоям и издевательствам от своего хозяина.
Кастет, помимо четырёх кабаков, был владельцем нескольких складских помещений, в одном из которых вместо хранения товаров была устроена площадка для боёв без правил. Ну почти без правил. Единственное правило всё же было – запрет на использование какого-либо оружия, что не мешало тому, что иногда поединки заканчивались смертью проигравшего.
В этих боях участвовали как рабы-гладиаторы или рабыни-гладиаторши, так и бойцы из свободных, зарабатывающие себе этими боями на жизнь. Кастет и сам в прошлом был одним из таких свободных бойцов, о чём до сих пор напоминал его сломанный, почти вдавленный, нос.
На эти бои приходило глазеть множество людей с деньгами, и платили за такие развлечения достаточно щедро. Но главный денежный поток от боёв шёл через тотализатор.
У кабатчика были сейчас и трое своих личных рабов-гладиаторов, помимо Тупицы, которые довольно часто успешно выступали в поединках, принося Кастету неплохой доход.
Ростику, своему коллеге-конкуренту, державшему в своих цепких лапах бандитов по другую сторону Вонючки, Кастет задолжал не очень большую, но всё же ощутимую для них сумму – двадцать рублей или шесть тысяч тугриков. Изымать из оборота столько денег кабатчику не захотелось, и он решил рассчитаться с Ростиком через тотализатор, поставив на противницу Тупицы десять рублей.
Шансы Тупицы в бою оценивались выше, поэтому десять поставленных Ростиком на неё рублей как раз и должны были принести тому выигрыш в двадцатку.
Вот только эта тупая, тупейшая Тупица, впав в ярость боя, забыла всё, что ей втолковывал хозяин, и забила свою соперницу чуть ли не до смерти.
Так и вышло, что вместо того, чтобы избавиться от долга Ростику, Кастет попал ещё на десятку.
Ярости кабатчику добавляло и подсознательное понимание им того, что он сам виноват в произошедшем. С Тупицы что взять? Она на то и Тупица. А ему-то надо было помнить, что его гладиаторша, и так-то больше похожая на животное, в бою вообще превращается в зверя.
Когда Кастет закончил истязание рабыни, та уже хрипела сквозь свои ладони, зажимавшие рот, а её тело били судороги.
Пока кабатчик вешал на место плеть, к Тупице подскочил Гнус и попытался помочиться на неё. Но был отшвырнут Кастетом.
– Отойди от неё, я сам с этой тварью буду расплачиваться, – Кастет сделал шаг к гладиаторше и со всего размаха пнул её в лицо, разбив кровяную корку на нём в новый поток.
– Я сорок пять тугриков из-за неё проиграл, – возмущённо пискнул Малыш Гнус, для него это были большие деньги.
– Потому что ты дебил, – хохотнул Кастет. Проигрыш Гнуса хоть немного поднял ему настроение. – Пошли дальше.
Когда кабатчик закрыл решётку камеры, где осталась глухо стонущая, потерявшая сознание Тупица, они пошли к концу прохода.
Там находилась лестница, которая вела вверх, к двери такого же размера, как и та, через которую они сюда спустились.
За ней находилась небольшая каморка с ещё одним выходом из неё, в которой на полке лежали мешочки, наполненные дурманом.
– Бери вот эти два, – показал Кастет. – Отнесёшь Ростику.
– Сейчас? Днём?! – возмутился Малыш.
– Что тебе не нравится, придурок? – завёлся с пол-оборота кабатчик. – Какой тебе сейчас день? Скоро уж темнеть начнёт. Бери, и вот через эту дверь уматывай. Ты сразу на Кривушку выйдешь. А ты на этой улице когда последний раз комендантский патруль видел? Пшёл отсюда, урод, пока к этим двоим не определил в соседи, – Кастет мотнул головой в сторону камер.
Или успокоенный доводами кабатчика, или напуганный его угрозой, но Малыш Гнус молча взял указанные ему мешочки и выскочил за дверь.
Проводив Гнуса, Кастет вернулся тем же путём, что и пришёл сюда. Проходя мимо камеры Тупицы, плюнул сквозь решётку на бессознательное скрюченное тело. Правда, попал в прут решётки.
Пушок в этот раз голос не подал, видимо, впечатлённый расправой над соседкой.
Рыжий раб бойко торговал за стойкой. Подойдя к нему, Кастет полушёпотом, чтобы не привлекать внимания, сказал ему:
– Пушку только воду давай, пусть без еды посидит, а этой падали вообще ничего не давать.
Раб понимающе кивнул и радостно оскалился – Тупицу он недолюбливал давно.
– Хозяин, тебя тут девка дожидается, – он кивнул в сторону обеденного зала.
Кабак Кастета, главный и лучший из его питейных заведений, меньше всего напоминал бандитский притон.
Наоборот, для этого района возле Вонючки это было, пожалуй, самое приличное заведение, которое с удовольствием посещали мастеровые, работники и работницы с мануфактур и мастерских.
Большинство из этих работников или были свободными изначально, или уже давно выкупившимися сервами. Странности здешних порядков многих удивляли – сумму выкупа барон Ферм, ставший графом ри Шотелом, установил невысокую, а платил он немало, а, с точки зрения сервов, в прошлые года никогда не державших в руках больше десятка солигров, так и вовсе платил огромные деньги.
Приходили сюда и работающие на производствах сервы с сервками, которые, особенно в последнее время, и не торопились скопить на освобождение, предпочитая тратить получаемые деньги на другое, в том числе и на развлечения.
При взгляде в сторону зала настроение Кастета сразу же поднялось.
И дело было не только в том, что просторный зал на сотню человек был почти полностью забит, и не только в том, что на сцене выступал бард, приехавший аж из Нимеи, второй столицы королевства, а в том, что, прислонившись к стенке между окон, потерянно стояла симпатичная девушка, которая скоро будет удовлетворять все его прихоти.
Увидев взгляд Кастета, девушка вздрогнула и робко стала протискиваться к нему, обходя столики с посетителями.
Кабатчик осмотрел зал и удовлетворённо кивнул, сегодня выручка опять будет рекордной – всё же бард не зря старается, надо будет ему ещё немного деньжат подбросить.
За одним из столиков сидела компания из пяти девиц, видимо, ткачихи или прядильщицы. Они пили чай с пирожными и зачарованно слушали певца, но что-то в них Кастета насторожило. Впрочем, его настороженность не успела сформулироваться в конкретную мысль, как подошла намеченная им для сегодняшних развлечений девушка.
– Я пришла, как вы сказали, – её голос был настолько тихим, что кабатчик его еле услышал.
– Не тушуйся, малышка, и не грусти, – радостно и плотоядно заулыбался Кастет, – А то смотри, понравится мой дружок на вкус, так ещё и напрашиваться ко мне будешь.
Рядом радостно заржал рыжий раб, но под строгим взглядом, который бросил на него хозяин, тут же заткнулся.
– Мне пока некогда. Иди посиди где-нибудь в зале, – кабатчик показал подбородком в сторону столов, откуда только что пришла девушка, – послушай моего певца. Да, я тебя сегодня угощаю. Цени.
Он подошёл к девушке вплотную и провёл рукой по её ягодице.
Когда та покраснела, то Кастет засмеялся и пошёл на кухню, бросив пробегавшей мимо рабыне-официантке:
– Принеси ей, что закажет.
Девушка некоторое время потерянно пробиралась между стеной и первым рядом столов.
Хотела было пристроиться к пятёрке девушек-работниц, сидевших за столиком на шестерых, но, находившаяся с одной стороны стола пара из них, явно бы не стала сдвигаться и тесниться. Свободных столов не было, а за теми столами, где были свободные места, сидели, в основном, мужчины или смешанные компании приятелей.
– Ищешь, где сесть? Садись.
Девушка обернулась. Сзади неё, чуть сбоку от стола с пятью девушками, стоял небольшой столик на двоих, за которым сейчас сидели пригласившая её девушка со своим парнем, но там, и правда, можно было при желании разместиться хоть вчетвером. К тому же эта, чем-то немного странная, девушка подвинулась, освобождая для неё место на лавке.
– Спасибо, – сильно стесняясь, сказала она, – Мне правда надо где-то подождать одного… – она не знала, как ей назвать кабатчика Кастета и смутилась ещё больше. – Енга. Меня зовут Енга.
– А меня Уля, – весело представилась девушка. – А это мой жених Нечай. Правда он красивый?
Уля засмеялась. Её смех был настолько заразителен, что Енга на какой-то миг даже забыла причину своего прихода в этот кабак и тоже улыбнулась.
– Тебе чего принести, – довольно грубо спросила у Енги подошедшая к столику рабыня Кастета.
– Мне? – девушка немного растерялась, она совсем и не думала о заказе.
Но тут вдруг в разговор вмешалась её новая знакомая. Зрачки у неё будто сузились, а в голосе прорезался металл.
– Рабыня, тебя что, не учили вежливому обращению с клиентами? – от вроде бы спокойного голоса Ули даже у Енги пробежали мурашки, у рабыни же и вовсе словно ноги подкосились, а лицо побледнело.
– П-простите, госпожа, я принесу госпоже то же, что и вам, – тихо проговорила официантка, – М-мне можно идти?
– Иди, только возвращайся поскорее, пожалуйста, мы тебя очень будем ждать, – опять заулыбалась Уля.
Енге показалось, что в Уле словно два человека живут. Один из них только показался и тут же спрятался. Что-то с этой девушкой было не так. И рабыня вон как оглядывается с недоумением. Видно, тоже не понимает, что это сейчас было.
Тут и спутник Ули, её жених Нечай, произнёс непонятную странную фразу:
– Мало надеть парик, сменить одежду и наложить грим. Надо ещё и научиться сдерживать себя и, как он нас учил, не выходить из образа.
Задуматься о замеченных странностях Енга не успела – на сцену вернулся бард, который некоторое время перекусывал и выпивал за одним из сдвинутых двойных столов, куда его пригласила компания молодых парней и девушек.
Бард взял в руки гитару, какое-то время подтягивал и ослаблял струны, и, наконец, запел.
Он пел о юноше и девушке, описывая, какими они были красивыми, и как любили друг друга. Как он часто ей дарил цветы и подарки, а она ждала его целыми днями.
Затем музыка стала тревожной, и певец поведал, как парень, живший в соседней деревне, пошёл через лес к своей любимой, а в лесу повстречал разбойников. Как он сильно с ними бился голыми руками, но всё равно погиб в неравной схватке. А девушка его не дождалась, а, узнав о его гибели, утопилась.
Будь сейчас в этом зале хозяин этих мест барон Ферм, он же граф ри Шотел, он бы рассмеялся от этой слащавой и глупой басни.
Но у присутствующих в зале было другое мнение. Мужчины бурно стали стучать по столам, а женщины и девушки ревели в полный голос. Енга и Уля не были исключением.
Заплаканная рабыня-официантка, видно, работая, тоже слушала, всхлипывая, принесла бутылку вина, небольшую вазу мочёных яблочек и ягод и тарелку сырной нарезки.
– Давай стукнемся стаканами, так иногда делают в дальних странах, – утерев платочком слёзы, оставившие на её лице какие-то странные, хотя и еле заметные, потёки, произнесла Уля и подняла стеклянный стакан.
Нечай уже налил вина и Енге из той бутылки, что была у них. Когда Енга стала подносить свой стакан к Улиному, она невольно обратила внимание на холёные руки её новой знакомой. У ткачих или прядильщиц, кем, если судить по простенькому платьицу, была Уля, таких рук быть не может.
Но эта мысль прошла в голове Енги по краю сознания. Она всё ещё была под впечатлением от печальной истории барда, и не забывала цель, с которой она прибыла в этот кабак.
– С тобой что-то случилось? – участливо спросила Уля.
– Нет. Всё в порядке, – замотала головой Енга.
Уля попыталась настоять на ответе, но тут бард снова запел. На этот раз это была смешная песенка про мельника и мельничиху. Уля смеялась, а вот Енге было не до смеха.
– Давай ты мне расскажешь, я же вижу, что у тебя какая-то беда. Может мы тебе чем поможем?
В голосе Ули было столько участия, а её жених смотрел так доброжелательно, что Енга не выдержала и рассказала им почти всю свою жизнь. Если Нечай слушал несколько отстранённо, то вот Уля смотрела и слушала очень внимательно. Иногда, правда, отворачивала голову и, когда углубившаяся в свои воспоминания и переживания Енга ничего не видела, тайком проводила платком по глазам.
Девушка была родом из Банта, одной из центральных провинций Винора. Когда их поселение было разграблено и сожжено наёмниками герцога ре Винора, уцелевшие жители собрали из остатков имущества обоз и пустились в бега на юг королевства, не затронутый войной.
По пути даже на их скудный скарб нашлись желающие – банда разбойников напала и разграбила остатки имущества. Енге с женихом и её старшему брату с женой и двухлетним сыном удалось убежать в лес и спрятаться от бандитов.
Дальше они шли уже впятером, если считать и маленького Ниша. Питались найденными в лесу ягодами и грибами и постоянно голодали.
Уже на территории баронств, её жених на одном из полей сорвал две тыквы, но был пойман поселковыми сторожами. Их тогда всех поймали, долго били и бросили в яму, где они и просидели больше декады.
Еду и воду им, правда, давали, но маленький Ниш всё равно умер.
Потом их передали городской страже Нерова, и они из поселковой ямы переселились в городскую тюрьму, где ожидали своей участи многие десятки таких же бродяг.
Её жениха, как провинившегося в воровстве, казнили одним из первых. Ему отрубили руки и повесили вниз головой – частая казнь для воров.
Енгу с братом и его женой, почти обезумевшей от смерти ребёнка, побоев и недоедания, тоже должны были повесить за бродяжничество. Но в город приехал господин Гури, управляющий барона Ферма и выкупил всех бродяг для своего хозяина.
Они с братом и его женой все были из семей потомственных горшечников, и работу нашли себе достаточно быстро.
Холопить и обращать их в сервов или даже в рабов барон не стал, хотя имел на это право.
Поэтому, как только они устроились в баронстве, брат сразу стал прилично зарабатывать, да и Енга с невесткой научились наносить на глину красивые рисунки. Они так и держались друг друга.
Дела пошли в гору, особенно после того, как получили заказ на изготовление огромного количества керамической плитки, которую у них потом забирали и везли к магам на укрепление, чтобы использовать для устройства тротуаров в Пскове и других городах и замках.
Платили щедро, так что удалось построить дом в два этажа, жена брата ждала ребёнка, и Енга сама стала задумываться об устройстве своей судьбы – не вечно же жить с братом, хоть и любимым.
Тут и пришла беда, тем более ужасная, что совершенно неожиданная.
Рядом с кварталом горшечников был квартал кожевников. Когда-то, когда Промзона ещё не разрослась до нынешних размеров, между ними было довольно большое расстояние, которое со временем становилось всё меньше.
Кожевенное производство имеет особую пахучесть. Что и стало сначала объектом насмешек, а затем и ссор между соседями.
Драки между горшечниками и кожевниками стали частым явлением, но обходилось без жертв. Последняя такая массовая драка, в которой участвовали почти три десятка человек, случилась в кабаке Балды.
И всё бы ничего, но участвовавший в этой драке брат, сцепившись с одним из кожевников, вместе с ним нечаянно сшибли столб с масляным светильником, и не сразу обратили внимание на возникший пожар, а когда обратили, то там уже горели шторы.
Пожар достаточно быстро всё же потушили. Большого ущерба не было – даже подкупленные Балдой стражники комендатуры насчитали к выплате с обоих три рубля сто сорок тугриков возмещения ущерба и два рубля штрафа в городскую казну. Сумма ощутимая, но подъёмная, к тому же им обещали помочь и обе гильдии.
Но Балда вдруг выдвинул обвинение, а купленные стражники его в этом поддержали, что поджог, якобы, был устроен специально. А за умышленный поджог полагалась казнь через костёр.
Подлинным хозяином кабака Балды был Кастет. Об этом в районе Вонючки знали все.
Енга вместе с невесткой пришли к Кастету просить помочь и не губить им жизни. Тот сначала долго ломался, выдвигая, в основном, денежные претензии, но потом сменил гнев на милость и согласился повлиять на Балду, чтобы тот отозвал своё обвинение.
