Страница 2 из 3
– Уберите пары! Пары уберите!
– Ребята, стоп! – орал Сережа.
На площадку уже вывели Актрису – очередная женщина с никаким лицом вела ее за руку. Люди здесь опасно двоились.
– Мы начнем снимать, наконец? Я уже три часа на студии, – сказала Актриса.
– Если вы спешите – вам надо сниматься не у меня! Я не спешу! Эпизод «Ночь»! Пересъемка! Только ваш текст! Читайте текст, Сережа! У нас девушка спешит! Тишина в павильоне! Сережа! Я жду! Читаем вслух гениальный текст!
Сережа вынул очередной грязный ворох бумаги и объявил:
– Ремарка автора: «Она безумно и страшно раздевалась».
– Как она раздевалась?
– Безумно и страшно.
– Дальше! Текст!
Сережа читал с выражением:
– «Только не засыпай! А то когда ты закрываешь глаза, я боюсь, что тебя нет, что ты умер. Я все время боюсь за тебя теперь. Нет, конечно, спи, ты устал. Ну конечно, спи! У меня такая к тебе сейчас нежность, до слез, до самой боли! Она шептала бессвязно, торопливо, слова сливались, она плакала».
– Что она?
– Плакала.
– Ага? а слова сливались. Дальше этот замечательный текст.
– «Помнишь, ты мне сказал, чтобы я за тебя молилась немножечко. Потому что у тебя какие-то важные дела происходят. Я помаливаюсь все время, чтобы дела твои были великолепны. “Молись за меня, бедный Николка”».
– Кто молись?
– Бедный Николка.
– Дальше.
– «И такая к тебе нежность! И жжет напропалую!»
– Чего жжет?
– Напропалую.
Режиссер развел руками и опустил голову на руки.
Она безумно и страшно раздевалась. И потом уже шептала ему:
– Только не засыпай! А то когда ты закрываешь глаза, я боюсь, что тебя нет, что ты умер. Я все время боюсь за тебя. Конечно, спи, ты устал. Ну, конечно, спи! У меня такая к тебе сейчас нежность, до слез, до самой боли! Помнишь, ты мне сказал, чтобы я за тебя молилась немножечко, потому что у тебя какие-то важные дела сейчас происходят. Я помаливаюсь все время, чтобы дела твои были великолепны. Ха-ха! «Молись за меня, бедный Николка». Представляешь, летим мы на соревнования, высоко – и молитва девушки ближе к небу… Нет, серьезно, я все время о тебе вспоминаю. Кажется, я все-таки впаду с тобой в рабство. Но ничего, когда это случится, сама уйду, вот увидишь. Ужас! Ужас! Ужас! И такая к тебе нежность! И жжет напропалую! А утром я всегда разговариваю с тобой. Ты улыбаешься?.. Ну-ка. – Она провела пальцем по уголкам его рта. – Меня не проведешь. Ну не надо. А ты заметил, что я стала меньше хихикать с тобой? Потому что есть закон: если два человека связаны и один из них смеется – другой в это время плачет. Потому что они – одно целое. Поэтому теперь я на всякий случай хихикаю поменьше.
– Ну и что будем делать? – сказал Режиссер.
– Это вы мне? – спросила Актриса.
– Это я небу, – сказал Режиссер.
– Федор Федорович, а может, снимем ее голой? – веселился Сережа.
– Не надо голой! Голой не надо!
– Но у Бертолуччи.
– Не надо Бертолуччи! Бертолуччи нам не надо! Что у нас дальше?
– Эпизод «Утро понедельника».
Утром он проснулся и сразу увидел ее. Она стояла у стены, на нее падало солнце, и он подумал впервые: «А я ее люблю».
– Ты не останешься?
– Ты хочешь, чтобы я осталась?
– Ну, если тебе нельзя.
– Ой, ну при чем тут можно-нельзя.
– Да, я хочу, чтобы ты осталась.
– Хочешь, да? Ну тогда я, пожалуй, останусь.
– Я придумал! – сказал Оператор. – Грандиозный переход к утру! Значит, утром он просыпается, видит ее. Так, да? – и он зашептал что-то на ухо Режиссеру: – Гениально, да? И сразу – парк.
– Главное – как можно меньше идиотского текста!
А потом был парк, жаркий весенний день, и она двигалась в этом солнечном дне. И солнце на его ладони, когда она по ней гадала, и солнце в уголочке ее рта, и ощущение радостного, длинного, уверенного счастья, потому что тогда он еще верил, что самое настоящее счастье еще только будет. А думать так – тоже счастье!
Он целовал ее, а она вырывалась и все говорила:
– Не надо! Ну что хорошего!
– Сережа, я жду! Текст!
– Но вы же сказали – текста не надо.
Режиссер сумрачно посмотрел на него, и Сережа начал читать:
– «К вечеру они остались без денег. Дело было перед стипендией. Они сдали бутылки, сосчитали всю мелочь и купили колбасы, хлеба и пива», – здесь Сережа остановился и грозно заорал в мегафон: – Пиво-колбаса для эпизода!
– Куплено, куплено, – сказала Женщина с никаким лицом.
Сережа разочарованно продолжил читать:
– «Они пили холодное пиво. Луч заходящего солнца пробил маленькую комнату. Красный шар грозно стоял над домами, но прохлада уже спускалась на город».
– Так, – сказал Режиссер и начал прохаживаться вдоль стены. – Так.
На стене была народная надпись: «Начальник 2-го участка 3-го блока Вася – педораз». Народную мудрость Сереже было велено закрасить еще на прошлой неделе, но сейчас Режиссер ее не увидел – его посетило вдохновенье.
– Так, – повторял он самозабвенно и обратился к Оператору: – Значит, он смотрит на нее, а она, как всегда, торопливо отвернулась. Он дотрагивается до ее щеки кончиками пальцев. Она, не оборачиваясь, медленно начинает тереться щекой о его пальцы. Потом она отодвинулась и…
– Здесь написано: «Она не отодвинулась», – радостно сказал Сережа.
Она не отодвинулась, а все продолжала касаться щекою его руки.
– Знаешь, сегодня в парке я вдруг подумала: вот когда-нибудь мы станем с тобою старичками и будем вспоминать об этом дне. Глупость! Глупость! Ни слова умного не могу с тобой сказать! Что за черт! Без тебя я с тобою так лихо разговариваю.
В тот вечер – в самый прекрасный их вечер – она много плакала. Плакала, когда он целовал ее и когда шептал ей что-то. А он никак не мог понять, почему она плачет.
– Ну что ты… ну все ведь хорошо… ну что? Что?
– Не знаю. Мне хочется почему-то, чтобы сейчас был снег… и я нырнула головою в этот снег, и только ноги мои оттуда торчат… жа-алкие.
Потом она вдруг вскочила и забегала по комнате, смешно мотая головой, смахивая слезы и приговаривая: «Надоело, надоело».
Потом вдруг остановилась и добавила:
– Совсем сдает девушка, пора уходить от тебя.
– Прекрасно! – Режиссер торжественно обратился к Оператору: – Прекрасно! Все это фуфло, парк и все эти бутылки пива… всю эту муру.
– К черту! – догадливо сказал Оператор.
– Пива не надо! – прокричал Сережа.
А потом наступило их второе утро (утро понедельника), и самый длинный день закончился. Он не очень хотел ее провожать: ему нужно было идти в университет, и вообще. Конечно, он показал, что собирается ее проводить: снял плащ с вешалки.
– Нет-нет, не надо, я не хочу. Не хочу, чтобы ты меня провожал.
Он удивился. Он тогда еще не знал, что она чувствовала все, что происходит с ним. Потому что она его любила.
– Сережа, читай конец эпизода «Утро понедельника».
И Сережа начал читать – как обычно, с выражением – радостно издеваясь:
– «Она подошла к дверям, в дверях обернулась и засмеялась. Он так и запомнил ее – как она смеялась на фоне белой-белой в лучах солнца двери».
– Когда ты позвонишь?
– Я не люблю звонить. По телефону все равно ничего толком не скажешь.
– Ну а как же?
– А я дам тебе сигнал. Как захочу тебя повидать, так сразу и дам.
Солнце падало ей в глаза. Она вынула темные очки, надела их и засмеялась:
– А то поймут, откуда я иду.
– Не понял: зачем у него там эти очки? – сказал Режиссер. – «Я дам тебе сигнал» – вот конец эпизода. А потом она смеется.
– И мы сразу переходим на дверь, – подхватил Оператор. – На двери солнце, она долго жмурится. И – бац! – она уже бежит по двору, как в этом японском фильме. И ее счастливый, прекрасный пробег по двору.
– Очков не надо! – объявил Сережа.
– Репетиция! – закричал Режиссер.
– Актеры, на площадку! – уже орал Сережа.
Вечером он вернулся в пустую квартиру и просто задохнулся от нежности. Он взял ее полотенце, почувствовал ее запах и понял, что сейчас заплачет. Он не представлял себе, как он мог желать утром, чтобы она скорее ушла.
Всю неделю он ждал, что она позвонит. Но она не звонила. И только через десять дней он увидел на лестничной клетке привязанный к перилам воздушный шарик.
А вечером она позвонила:
– Видишь, я не смогла не прийти. Я уже не могу делать то, что я хочу.
Они продолжали встречаться, но это были уже совсем другие, новые встречи. Он вдруг начал интересоваться, где она проводит время без него. И все время спрашивал:
– А где ты была вчера?
– Не важно, не важно.
Он узнал постепенно, что она уже не занимается велосипедом, ушла с курсов подготовки в институт и работает в Доме моделей манекенщицей.
– Хожу по язычку. Язычок – это место, где мы расхаживаем.
Он очень расстроился и начал страстно объяснять ей, какое это ужасное место – Дом моделей (хотя никогда там не был).
– Это вертеп!
– Я никогда, ничего не буду тебе рассказывать.
Он пришел в Дом моделей, уселся в заднем ряду, смотрел, как она выходила в ослепительном платье (туалет для новобрачных), и вдруг понял, что у них изменилось: пропала та счастливая легкость, та радость необязательности.
Теперь он хотел все знать о ней, и злился, и ревновал, если не знал.
Актрису опять вывели на площадку.
– Надеюсь, мне хотя бы в минуту съемки скажут, что говорить! Вы все время меняете текст!
– Милая, хорошая, добрая, забудьте, что у вас дурной характер и слушайте сюда! – кричал Режиссер. – Значит, идете, идете, идете от него! И вдруг у вас будто вырвалось: «Я тебя люблю!» И все! Поняли? Люблю! И все! И никаких его идиотских слов! Репетиция!
– Тишина! – заорал Сережа.
– Тишина, – повторили Женщины с никакими лицами.
– Мотор!
– Кадр 333, дубль 1.
– Я тебя люблю!
– Стоп! Нет! Нет! – страдал Режиссер. – Соберитесь! «Люблю» – это главное слово человечества! Это – глыба! Ради этого слова – все! Все предательства, все убийства, все подвиги! Ну! Ну, родная! Соберитесь!
– Просто я хочу знать, где ты сейчас работаешь. Это естественно.
– В Доме моделей.
– Врешь! Вчера я случайно зашел в Дом моделей.
– А я все думаю себе: кто такой знакомый в последнем ряду.
– Но вчера мне сказали, что ты совсем ушла из Дома моделей! Мне наплевать, где ты работаешь, мне неприятно, что ты мне врешь!
– Есть такая передача – «Хочу все знать». Один мой знакомый называет ее «Хочу хоть что-нибудь знать».
– Меня не интересуют твои дурацкие знакомые с кретинскими фразами! Где ты проводишь дни? Где ты была, например, сегодня?
– Сегодня я ходила с одним человеком и покупала мыло его маме ко дню рождения. Он мой старый друг… и он попросил меня.
– Меня не интересует сегодня! Где ты вообще работаешь? Где? Где?
– На меня нельзя кричать, а то я уйду.
– Перестань паясничать! И перестань врать! Раз и навсегда! Я не хочу, чтобы ты… – он хотел сказать – «шлялась», – была черт знает где! Я не хочу слышать про твоих кретинских знакомых! Ты… ты…
Она тихо-тихо ахнула и зашептала:
– Как же? Ты что?
– Тишина!
– Попробуем еще раз снять!
– Мотор!
– Кадр 333, дубль 2.
И Актриса рванулась к камере:
– Я тебя люблю!
– Стоп! Назад! Еще раз! Съемка!
– Тишина в павильоне!
– Мотор!
– Кадр 333, дубль 3.
– Ну?!
Актриса не двинулась с места.
– Ну?! Ну?! – вопил Режиссер.
И, не выдержав, Женщина с никаким лицом истерически выкрикнула:
– Я тебя люблю!
– Стоп! Стоп!
Она плакала.
– Как же ты мог. Все правильно! Это мне за все! Ну конечно, если я с тобою, значит, я… Боже мой! Как ты обо мне думаешь! Спасибо! Будь я проклята! Спасибо тебе!
Ее било. Начался взрыв, рожденный из пустяка. Все, что накопилось, молчало, распирало, – рванулось наружу. Она плакала страшно, горько, она кричала.
– Я тебя люблю! Еще раз! Начали! Съемка!
– Тишина!
– Мотор!
– Кадр 333, дубль 4.
– Я тебя люблю!
– Кадр 333, дубль 5.
– Я тебя люблю!..
– Я тебя люблю!
– Я тебя люблю!!!
Он целовал ее, просил прощения и был счастлив, потому что понимал, что она его любит.
Она долго счастливо всхлипывала, потому что она тоже понимала, что он ее любит.
– Не буду я с тобою, клянусь. Сегодня мы в последний раз. Как же ты относишься ко мне? Ну что за дела такие! Все на меня кричат – мама, ты, бабушка Вера Николаевна, хоть удавись, честное слово!
Потом они лежали в кровати, и он спросил:
– Ну и где же ты все-таки работаешь?
Она засмеялась.
– Знаешь, что я сейчас вспомнила? В детстве мама меня наказывала – ставила в угол на коленки, на горох. Сколько я там простояла! Но зато так было хорошо, когда после всех слез мама меня прощала, и мы мирились. Помнишь, ты рассказывал что кто-то очень умный сказал… «Надо возделывать свой сад»… Каждый человек должен трудиться физически, только труд физический, тяжелый дает покой душе и верную точку зрения на жизнь. А еще ты цитату мне сказал из Толстого, помнишь?
Он с ужасом вспомнил. Да, он разговаривал с ней как с собой, то есть попросту размышлял вслух, и оттого нес много бреда. Он забывал, что она ему верила, потому что думала: он знает. И еще он вспомнил, как однажды встретил ее в библиотеке Ленина с тетрадочкой под мышкой. Она попыталась спрятаться за колонну, но он извлек ее оттуда. Она все равно убежала, а потом объясняла:
– Я просто не была готова к встрече с тобой. Когда иду к тебе, мне надо немножко собраться. И вообще, я могу настраиваться только на что-нибудь одно.
Вот тогда он узнал у нее и про тетрадочку.
– Я после твоих разговоров всегда иду в библиотеку и читаю все, о чем ты рассказываешь. И записываю все это в тетрадочку. Я таких тетрадочек много исписала, я всегда их на ночь перечитываю – умнею…
– Ну и где же ты работаешь? – спросил он почти со страхом.
– Только ты не смейся, слово?.. Нет, ты скажи, скажи!
– Слово.
– Я устроилась землекопом в Ботанический сад. Там бригада, прекрасные люди, цветы сажаем. Представляешь: весна, дымок от костров. Ты посмотри, какие у меня стали руки. Хочешь, потру о щечку? Чувствуешь? Чувствуешь?
Потом она обнимала его своими новыми, шершавыми руками, и он с ужасом сказал вдруг:
– Я тебя люблю.
– Ну что, единственная и прекрасная, ты можешь сыграть простую сцену: «Я тебя люблю»? Можно или нельзя? У тебя было что-нибудь подобное в жизни?!
Актриса молча ушла из павильона.
– Нахалка! – сказала Женщина с никаким лицом.
– Отдохнем! – сказал Режиссер.
– Федор Федорович, – сказал Сережа, – по-моему, ей не нравится парик.
– Перерыв для всех! – сказал Режиссер.
Погасли юпитеры, и Режиссер подошел к нему:
– Маска, я тебя знаю. Я нашел гениального актера на роль контролера.
– Какого контролера?
– Я тебе не сказал? После первой ночи они у тебя гуляют по парку, так вот. Представь: они заходят в комнату смеха, а там контролер… Да ты не бойся, это ничего не испортит, иначе все получается, как ты любишь – нестерпимо сентиментально. Кстати, почисти язык. Ты видел Актрису. Ну можно с таким лицом произносить все твои «влопалась», бессмысленные междометия, идиотски переспрашивать и хихикать?
Она переспрашивала, потому что волновалась, потому что…
– Кстати, эпизод с Ботаническим садом мы все равно не успеем снять – ушла натура. Я его объединил с эпизодом в театральной кассе. Грандиозный эпизод! И то, что ей деньги не пришли, – это такая правда!.. И эти твои грустные грузины в кепках… Это на сливочном масле!
В Ботаническом саду окончился сезон, и она устроилась в театральную кассу продавать билеты. Она с энтузиазмом рассказывала покупателям о спектаклях, объясняла, рекомендовала – и около ее кассы толпился народ и разгуливали молодые грузины в огромных кепках, введенные в заблуждение ее общительностью. В кассе у нее случились денежные неприятности, и она вскоре уволилась. И целый ряд вещей навсегда исчез из ее гардероба.
– Как так можно? Представляешь, подходит женщина, интеллигентная, с ребенком на руках, и говорит, что ее обокрали, а ей надо лететь с больным ребенком во Владивосток. И что она мне оттуда тотчас же вышлет. Нет, как так можно. Разве ты не поверил бы?
Я ей отдала из выручки. А может быть, с ней просто случилось несчастье и она еще вышлет?
Но деньги не пришли, а так как адреса женщины она, конечно, не взяла, история эта осталась невыясненной.
– Кстати, я вспомнил ту реплику, – сказал Режиссер.
– Какую реплику?
– Ну ту, которую я хотел, чтобы ты вставил… Значит, она звучит так: «А существует ли любовь? – спрашивают пожарники». Хорошо, да? Почему смешно – непонятно, но хорошо. Да, еще. Эпизод с плащом улетел. Очень сентиментально.
Да, еще с плащом. Наступила теплая осень. Она разгуливала – старое кожаное пальто через руку – в единственном оставшемся после театральной кассы туалете.
– Туалет – в нем куда хочешь: и во дворец, и на паперть.
Вся зарплата у нее уходила на бесчисленные мелкие подарки – ему, сослуживцам, маме. Она дарила ножички, торты, цветные клеенки, синтетических медведей, чай в коробках – и с трудом дотягивала до зарплаты. А в это время его важные дела наконец-то принесли результат – он получил премию за рассказ на конкурсе журнала «Огонек». Он решил сделать ей подарок. В университетском общежитии по случаю продавали белый французский плащ, и он с торжествующим видом принес плащ ей. И она заплакала.
– Как же ты мог! Неужели я такое ничтожество… неужели без французского плаща я – ничто? Я ведь с тобою без этого проклятого плаща. Не надо меня обижать, ладно? Слышишь? Не надо никогда меня обижать!
– Очень сентиментально, – сказал Режиссер. – Как ты это дело любишь. Но все это мелочи. А с главным-то я от тебя не отстану, парень.
И добавил весело:
– Почему она погибла?
– Как с гостиницей?
– Бродецкий занимается. Почему она погибла?
– Знаешь, я поступила в «Аэрофлот».
Там ее тоже очень уважали. Но она все чаще приходила печальная.
– Меня нет на свете! Что я есть, что меня нет – все равно. Я ведь абсолютно бесполезный человек. Я даже сходила в «Мосгорсправку». Я взяла о себе справку, чтобы удостовериться, что я – есть! Что ты молчишь?
В это время решались его важные дела, ему было не до нее, и он слушал все это невнимательно и вяло, давал какие-то советы. После его премии она начала читать все газеты от корки до корки, все искала статью о его рассказе. И все удивлялась и обижалась, почему не пишут о таком интересном рассказе, о таком выдающемся литературном событии – о третьей премии на конкурсе журнала «Огонек». Его рассказ она выучила наизусть и разговаривала с ним только цитатами.
– «На столе лежали два комочка – носки ребенка». Ха-ха! Комочки! Потрясающе! Комочки, комочки.
Однажды они шли по улице, она вдруг остановилась и сказала тихо и торжественно:
– Я чувствую – к тебе идут успехи!
