…Снова Василич дымил в кабинете и не проветрил. Ща я ему выскажу все, что думаю по этому поводу! То, что, несмотря на все запреты, мы раньше курили на рабочем месте на пару, сразу же забывается. Особенно если сам бросаешь, а товарищ нет. А что это за специфичный больничный запашок? Пытаемся продрать глазоньки. Текущая реальность маскируется под госпитальную палату. Или не маскируется…
Приподнимаюсь на локтях. О! Прогресс! Раньше это нехитрое движение у меня не получалось. Ну и что мы наблюдаем? Больничная палата на четверых. Моя койка ближе к двери. У входа с одной стороны – какой-то шкаф, с другой стороны, в углу, отделанном белым кафелем, стоит раковина. Впереди, у окна между кроватями, располагается стол, на котором два мужика задумчиво играют в шахматы. На одном халат коричневатый, на втором – примерно такого же цвета, но уже выцветший от стирок. «Коричневый» сидит при этом на своей койке по-турецки, а «застиранный» опустил ноги на пол. Левая у него в таком приличном (во всю длину конечности) гипсе. К тумбочке, что занимает место между «ложементами», прислонены костыли. Койка, стоящая напротив, заправлена. Что, и тут тоже нет нормальных пододеяльников? В воздухе под белым светящимся плафоном витают остатки табачного дыма.
Надо ребятам сообщить о моем присутствии и готовности пойти на контакт.
– Фу, блин, накурили!
Парень в коричневом халате даже не оторвал взгляда от шахматной доски.
– Я не курю. – Чувствуется, что эта фраза у него отрепетирована длительным повторением.
Другой товарищ в линялом коричневатом халате сделал вид, что курить тут мог кто угодно, и продолжил изображать гроссмейстера.
– А я тогда так, – сообщил он «Коричневому» и что-то передвинул на доске.
Будем продолжать попытки обратить на себя внимание.
– …Партия Алехин – Капабланка в самом разгаре. (До Магнуса Карлсена и Корякина еще лет 70.) Мы ведем наш репортаж из Васюков! – Надо же подчеркнуть знание классики.
«Коричневый» парировал ход соперника.
– Гляди-ка, этот оклемался, – заодно сообщил он «Застиранному».
– А что толку? – «Застиранный», оказывается, у нас философ. – Он все равно контуженый. Сейчас поматерится, наблюет и снова отключится.
Парень в коричневом халате посмотрел в мою сторону.
– Э, летун долбанутый (это мне что ли?), у тебя возле койки тазик стоит – потренируй прицел и научись меткости.
«Застиранный халат» его ворчливо поддерживает:
– Вот где этим соколам по фашистам бить, если он даже в тазик попасть не может?
У меня даже обида появилась.
– Вы чего взъелись на больного человека? Я что, специально?
– Специально или нет, но надо уважать труд санитарок.
– Злые вы! Уйду я от вас! – Интересно этот анекдот парни уже знают?
– Это в коридор, что ли, съедешь?
– Не-а! В нирвану! – В ушах уже звучал привычный звон. Такая длинная беседа и попытка сесть привели к тому, что перед глазами снова все начало кружиться и качаться. Всё – «Отбой!»
С парнями познакомились немножко позднее. «Коричневый» оказался москвичом по имени Виктор. Артиллерист. Командир батареи. Свою пару осколков в спину получил при авианалете. Ранение у него вызывало досаду и недоумение. Как оказалось, при той бомбежке, кроме него, ранило пару ездовых и убило трех лошадей. Осколки прошли по касательной, и Витька решил, что с такими ранами не только в госпиталь, а даже в медпункт обращаться стыдно. Заставил своих бойцов промыть спину водкой и замотать индпакетами. О том что «царапины» могут воспалиться и что два мелких осколка остались в лопатке, он не знал. Когда его, потерявшего сознание, приволокли к медикам, те схватились за голову и ближайшим транспортом отправили в тыл. Противные кусочки железа смогли обнаружить только в госпитале – когда рентген сделали. А «выковыряли» их у Витьки за пару дней до моего вселения в данные апартаменты.
Паша, раненный в ногу, был пехотинцем. Родом он из-под Тихвина. Успел нормально окончить училище. То есть отучился полный курс, а не ускоренный. После выпуска получил направление под Киев, в какой-то городок. Они должны были охранять какой-то укрепленный район. При начале боевых действий их подразделению предписывалось занять оборону перед укреплениями. ДОТы, ДЗОТы, капониры у Паши мелькали в речи через раз. Об укрепрайоне он отзывался с уважением и считал, что если было бы больше боеприпасов и тверже стояли соседи, то немцы ни за какие коврижки не смогли бы их выбить с позиций. Потом были переходы, отступления, контратаки – Пашка этого черпанул полной ложкой, пожалуй, даже половником. Через некоторое время в полку кадровых командиров осталось три-четыре человека. Пашина рота сократилась до взвода. И это с учетом того, что их пару раз пополняли личным составом.
В одной и контратак Паша получил порцию металла в ногу и был отправлен сначала в санбат, а потом без задержки в госпиталь.
Мне соседи по нашей офицерской палате нравились. Нормальные парни, молодые, немного ершистые. Любители позубоскалить. При этом всегда готовы помочь. Оказалось, что нашей медсестре (милой тетушке за 50, которую так хотел увидеть раньше) помогал за мной убирать Витя. Он вообще считал, что в госпитале находится случайно, что его место на батарее и что пока он тут делает вид, что лечится, другие бьют врага. И ему потом ничего не достанется.
Молодежь; они еще не успели обзавестись семьями, и про своих подруг тоже скромно умалчивали. Видимо, их пока не было. Сестричкам, которые работали в госпитале и иногда к нам заглядывали, ребята глазки не строили. Они сразу становились очень серьезными и даже немного важными. На обходе и при осмотрах у них никогда ничего не болело и все было хорошо. Любой визит специалиста у них заканчивался вопросом: «А когда меня выпишут?» Паше мы прощали, когда он втихаря вечером курил в палате. Днем он героически ковылял на улицу и дымил в сторонке у входа.
Мне прощались молчаливость и нежелание рассказывать о себе. А также полное неумение играть в шахматы. Фигуры я не путал и, как они ходят, тоже знал. Только ни одной партии у своих соседей я не выиграл. Даже ничьей не получалось. На подкалывание ребят отвечал, что у нас больше в чести домино и нарды.
С расспросами «а кто ты и откуда» особенно никто не приставал. Считалось, что если захочет человек, то сам все расскажет, а если не хочет, то и не надо «в душу лезть» грязными сапожищами. Мы болтали о книжках, о фильмах, о том, как разворачивались боевые действия (в частности, немакам уже успели крепко влупить под Москвой и начали давить на южном фланге). Расспросы-рассказы про дом и про родных мы с Витькой тактично обходили – у Пашки уже месяц не было никаких известий от своих. Я успел позабавить ребят рассказами из студенческой и курсантской жизни. Хм-м. Разница почти в шестьдесят лет, а приколы, за исключением отдельных нюансов, примерно такие же. (Дежурный заходит, а этот пентюх «на тумбочке» уснул… Вот он от великого ума плавиковку в стеклянную пробирку и налил. Пока спохватились – два этажа насквозь прожгло. Профессор тогда ему и говорит… И будут копать от забора до обеда… А нашего старшину обворовали, – сперли всю его библиотеку – целых две книжки. Одну он даже раскрасить не успел… Ему-то хорошо бежать в спортивных штанах и парусиновых тапочках. А мы в полной выкладке, да еще и в противогазах… Он тогда под маску противогаза спичечный коробок засунул, ну чтобы хоть чем-то дышать. А на коробке был «наш ответ Керзону» – вот кулак у него на щеке и отпечатался. Ротный и говорит – кулак сам нашел щеку подлеца. Только жалко, что маленький и нарисованный…)
Еще из развлечений у нас были газеты и тарелка репродуктора, установленная в холле. Одна на весь этаж. Вечером по радио передавали музыку или что-нибудь читали. Ранбольные, как нас называли местные медработники, собирались в холле на вечерние посиделки. При этом все готовились к данному мероприятию, как моя Красотуля к походу в театр. Мои соседи одергивали пижамы, застегивали все пуговицы и обязательно причесывались. В холле слушатели сидели на кушетках или подпирали стены. Негромко переговаривались.
После у ходячих был ужин в небольшой столовой, которая расположилась между процедурной и холлом. Вечерние назначения (перевязки, уколы, порошки) и отбой.
Ну что, новая реальность, начинаем осваиваться?
О том, что я Алексей Журавлев, узнал из листа назначений, который был закреплен в ногах койки. Это повышение (в алфавитном порядке) в стае пернатых меня позабавило. Прежде был Цаплин, и тоже Лешка. Судя по информации, полученной из скромного набора личных вещей и документов, обнаруженных в прикроватной тумбочке, затонированной белой масляной краской, здесь позиционируюсь как летчик. Все остальное оставалось загадкой. Спустя пару недель, когда валяться стало уже просто противно, решил встать на ноги и, морщась от боли, похромал по палате. Но сразу без подпорок, чему позавидовал Паша. Его жутко раздражали собственные костыли и «костяная нога». Кости у него срастались медленно (как он считал). К тому же жутко чесалось. Пашка на улице даже выломал прутик и пытался его засовывать под гипс, чтобы унять зуд.
Зеркало обнаружил в умывальнике-туалете, который был расположен в конце центрального коридора. Ну что, здравствуй новая рожица?.. Так, минуточку, а рожица-то старая! То есть в зеркале обнаружил свое отражение, правда, лет так на двадцать моложе. (А может, не свое? Но очень уж похожее.) Я таким был, во время службы в армии, вернее, сразу после армии, когда в институте начал учиться. В солдатчине, несмотря на фирменные блюда нашей солдатской столовки: пюре в мундире и жареная селедка, щеки все ребята себе отъели так, что со спины становились видны. А вот у студентов вопрос «пожрать» всегда был в разряде «не было» – то денег не было, то времени не было. Потерявшие армейский жирок щеки как раз соответствовали успешному (а что? – ведь без «троек» же!) окончанию первого курса. Признаки растительности собрались проявиться над верхней губой и на подбородке, но, похоже, еще пребывают в раздумьях. На моей многострадальной головушке наши медицинские специалисты навертели тюрбан из бинтов. Выше наблюдалась верхняя крышка черепа с прической «стриженый ежик». Я даже рукой потрогал. Так, кому тут что не нравится? Всем любителям модельных стрижек – мое почтение! А у меня «умный волос начал покидать дурную голову» лет в тридцать. Химическая промышленность не способствует пышности шевелюры, хотя, впрочем, есть и исключения. Вид существа, которое рассматривало меня из зеркала, напомнил магазинного цыпленка советского периода – худой и синий (зато без вредных биодобавок). Общий вид тела, доставшегося при «переезде», примерно соответствовал моим двадцати годам. Исчезла родинка на поясе, которая меня так раздражала, зато появился небольшой участок шкурки возле правого локтя, покрытой рубцами (похоже, был когда-то приличный ожог). Ноги… Не мешало бы как следует помыть-попарить, срезать роговые мозоли… И, конечно же, подстричь ногти. Ну-ка! Маникюрный набор в студию! И поживее! Да к тому же если форма моих «хваталок» вроде бы как осталась прежней, то на ладошках появились приличные такие мозолюки. Я в своей реальности был далеко не белоручкой, но на работе все технологические операции проводили в «резинках» (я в резиновых крагах даже письма писать могу), а на фитнесе, который уже лет десять как заменил пристрастие к восточным забавам, пользуюсь перчатками. Со своим «аппаратом J‑6» и по дому «вожусь» тоже в перчатках (правда, в х/б – чтобы потом руки легче отмывались). Короче я – это не совсем я. Можно даже поразвлекаться – типа найти в двух картинках десять отличий.
В остальном текущая реальность совсем не радовала. И за что мне такое везение – фонарик не горит, свисток без дырки, а акула глухая попадется! Ребятам этот анекдот уже успел рассказать – хохотали до слез. В общем, за окошками, заклеенными полосочками бумаги крест-накрест в каждом переплете, стоял ноябрь сорок первого года.
Снежок припорошил парк на окраине Москвы, в котором расположилась бывшая детская больница, а теперь госпиталь № **57. Медперсонал смену подопечных особо не заметил и обращался с нами как с детьми. Поэтому пациенты с усами и самокруткой в зубах рассматривались не как нарушители дисциплины, а как малолетние преступники, которых следовало выпороть и поставить в угол. У нянечек и медсестер даже обращение к нам было забавное: «ранбольные». Они его придумали из нового «раненые» и привычного «больные». А чаще нас звали «сынки» или «мальчики».
– Просыпаемся! Так, сынки, градусники берите. – Это пришла наша МедФедоровна и включила круглый плафон под потолком палаты. На самом деле она Мефодьевна, а МедФедоровной ее зовет маленькая девчушка, которая иногда прибегает по вечерам. Малышка приходится ей какой-то внучатой племянницей, что ли… Видно, родители этой пигалицы где-то вкалывают по сменам. В день ее «дежурства» часть вечерней пайки нашей палаты (сахар, масло, белый хлеб) шла в фонд подрастающего поколения.
Такие же «воробьята» постоянно крутились у нас в госпитале. Они себя гордо называли «тимуровцами» и изо всех сил старались помогать. Стакан воды подать, письмо под диктовку написать, помочь санитаркам полы помыть… Самые ответственные и важные от осознания порученного дела вечером опускали на окнах светомаскировку – одеяла, которые утром поднимали на веревочках обратно в верхнее положение. Вечером, как все поужинают, наших «тимуровцев» собирали в столовой и подкармливали тем, что осталось в котлах и на раздаче. После отбоя, когда ходячие ран больные укладывались на койки и гасилось основное освещение, освободившаяся смена уходила домой. По темной дорожке среди заснеженных деревьев брели усталые мамы-нянечки и тетушки-санитарки. С ними, держась за ручку, семенили наши маленькие помощники. В возрасте чуть постарше моей Лизаветы.
…а как там мои? Блин, что-то в носу защипало.
Нюни отставить! Все проблемы решаются по мере важности и времени поступления. У нас что сейчас главное? Привести себя в порядок! Вот и будем лечиться.
На рассвете хмурого ноябрьского дня нас покинул счастливый Витька. Он все-таки добил главврача и получил разрешение на выписку. Наш артиллерист забежал в палату шумный, веселый, довольный. Серая шинель перетянута портупеей, ушанка на затылке, вещмешок в левой руке. На краю газеты, что лежала на столе, карандашом написал номер полевой почты. Крепко меня сжал, так что я охнул от боли в боку, потом обнялся с Пашкой.
– Вы мне пишите! Обязательно пишите, – потребовал он. – Только я вам отвечать буду редко, я сам писать не люблю.
Потом повернулся к вошедшей МедФедоровне, наклонился и поцеловал ее красноватые ладони.
– Спасибо вам, Мария Мефодьевна, – сказал он улыбнувшись.
– Счастливо тебе, Витя…
Витька махнул нам на прощание рукой и рванул по коридору, как будто боялся, что сейчас передумают и его снова возвратят на койку.
– Дай бог тебе вернуться… – чуть слышно сказала МедФедоровна вслед и тихонько его перекрестила… Потом промокнула глаза и приняла серьезный вид.
– Журавлев, давай на перевязку, – сказала и вышла из палаты.
Настроение у Паши испортилось на весь оставшийся день. Даже радио не пошел в холл слушать вечером. Я ему компанию составил сходить покурить. Пашка зло дымил папиросой и отстраненно смотрел в глубь заснеженного парка. Мне не хотелось его отвлекать или тормошить. Пусть успокоится, потом поговорим «за жизнь». А так я просто дышал морозным вечерним воздухом. У него особенный запах. Такой бывает только в начале зимы. В нем есть надежда на метели и морозы, на Новый год, на лыжные прогулки и на что-то такое щемящее и неуловимое из детства. Даже Пашкин дым его не портил. Да и само курево имело более приятный аромат, чем та гадость, к которой я привык в свое время.
Пашка добил второй «ствол» папиросы и кинул «отстрелянную» гильзу в мусорку. Как-то горько вздохнул и двинулся «домой», в палату. Поднимаясь по лесенке, на мою попытку помочь буркнул: «Я сам». После того как мы поднялись в палату, он уткнулся в «Красную звезду». На все вопросы отвечал односложно, не поворачиваясь. Чувствовалось, что у парня кошки на душе скребли.
Три девицы под окном… Не, не пряли поздно вечерком. Делали вечернюю обработку в процедурной. Мне и двум ребятам из солдатской палаты. На этот раз к нам еще «заглянул на огонек» (как это он его увидел через одеяла светомаскировки?) какой-то пожилой дядечка профессорского такого образа. Прямо как с картинки из древнего номера «Мурзилки» – всем известный математик, академик Иванов. О чем-то поговорил с нашими милыми тетушками (блин, больно же! Это левое полупопие, в которое так немилосердно всадили иглу). Потом уделил мне внимание.
– Нуте-с, молодой человек, как мы себя чувствуем?
– Хорошо, но хотелось бы лучше. Пока я тут своим мягким местом испытываю остроту медицинского оборудования (укоризненно посмотрел на тетеньку, которая возилась со шприцами), там ребята за меня мою норму боезапаса фашистам сверху вываливают.
– А, так это вы будете тем летчиком, который изволил удариться головой. И как же это вас, батенька, угораздило?
– Я не специально! Меня заставили!
Кажется, студенческие приколы конца девяностых вызвали у уважаемого медработника легкую оторопь.
– Как?! Кто же это заставил вас стучаться головой?
– Да те муд… в смысле мужики, которые на «мессерах» нам на хвост сели! Пид… Паск… Су… Фу-у, то есть очень нехорошие люди! Вот я и хочу им должок вернуть. А то как-то нечестно получается.
– Что именно, мой драгоценный, по вашему мнению, нечестно?
– Честно будет, когда я им в жо… то есть в расположение войск десятка два «соток» доставлю. Лучше ФАБов, но могу и осколочных. Эрэсы… (Ай, укусить себя за язык, – эрэсы пока относятся к секретному оружию.) В смысле остальной боезапас тоже им же хотелось бы «принести». И поточнее эдак, чтобы процент поражения целей был повыше.
– Ну что же, с чувством юмора у вас все в порядке. А теперь покажите-ка язык. Так. Еще. Как можно длиннее. Голова больше не болит?
– Да она и раньше не очень-то болела. Башк… То есть голова сначала кружилась, но это уже давно прошло.
– Хорошо. Тэк-с. Следим за молоточком. Только глазами. Молодец. Стисните зубы – вот так сделайте.
– У меня же все почти зажило. Может, теперь можно отпустить?
– Отпустим-отпустим, непременно отпустим… Так, хорошо… Снимите пижаму… и рубаху тоже снимайте. Вы что же это, мой милый, такой худющий? Нет аппетита?
– Нет аппетита – без аппетита все летит. В смысле, что аппетит-то как раз присутствует в полной мере, а вот с его насыщением некоторые проблемы. Я, конечно, понимаю, что нам, как ранбольным каши положены, но как же хочется щец! Да с потрошками! Или «одно свиное отбивное»! Я даже на колбасу согласен. И на яишенку. Глазунью… Вот чтобы так шкварчала на сковородке… Еще чтобы желточек не перестоял – жиденький был. А мы его чуток посолим и с черным хлебушком! С мягоньким! И горбушечкой маслице подобрать!
– Как вы, молодой человек, вкусно рассказываете! Мне даже самому захотелось. Посмотрите-ка сюда. Теперь так. Веки придержите. Дайте-ка я сам. Хорошо. А со сном проблемы были?
– Да нет, не жалуюсь. И никогда не жаловался. Хотя нет – вру. Жаловался на то, что всегда не хватало. Тут вроде как уже отоспался.
– Сны вам какие снятся? Кошмары бывают? Неприятные сновидения, например?
– Сейчас нет, а вот раньше в школе, бывало, снилось, что у доски стою и сказать ничего не могу. И вот ведь урок знаю, а начать отвечать – как будто рот зашили. И учительница сердится. А ребята уже смеяться начинают.
– Хорошо… Так-так. Головой повращайте. Теперь в разные стороны. Теперь смотрим вот сюда… Ну что же, батенька. Вот что значит молодой организм.
– Выписываете? Да?
– Какой вы скорый, молодой человек. Пока я могу отметить положительную динамику, но лечение еще надо продолжить. Тем более к вам, мой драгоценный, еще есть претензии у хирурга.
В общем, мило мы так побеседовали. Мне тот Айболит весьма понравился. Вот не удивлюсь, если выяснится потом, что у него была богатейшая практика еще до революции.
– Скажите, а кто это приходил? – поинтересовался я потом у наших медиков.
– Да ты что, не знаешь? Это же сам ***** ский! Он, вообще, из центрального военного госпиталя! Его наш начальник иногда приглашает, как своего хорошего знакомого. У нас же такого специалиста просто нет.
– Бл… в смысле «блин»… А я человеку уши заливаю со своей яичницей! Ему же через пол-Москвы теперь добираться. Вы его хоть на дорожку покормили?
– Да ты чего! Он только чай у начальника попьет, и все. Говорит – не имею права вас объедать – я состою на полном довольствии у себя в клинике.
Как и обещал «профессор» (вот не удивлюсь, что он вообще-то академик), мы встретились еще пару раз. Очень мило беседовали на разные отвлеченные темы. Он меня приветствовал словами «Мой пылкий д’Артаньян», а я его звал «товарищ военврач». Доктор отмечал положительную тенденцию и благожелательно отзывался о своих коллегах из нашего госпиталя. Каждое следующее посещение было все короче и короче. При этом уважаемый военврач выглядел все более усталым.
При нашей последней беседе я не удержался от того, чтобы предложить ему недельки две отдохнуть на природе – побегать на лыжах, отоспаться… Да и откормиться бы ему не мешало. На что он грустно усмехнулся и сообщил, что обязательно так и сделает, но после Войны. И еще сообщил по секрету, что всегда предпочитал коньки.
Нашими новыми соседями стали два танкиста. Один из-под Волоколамска, где он участвовал в боях, а другого перевели из полевого лазарета откуда-то из-под Тулы.
Димке Лихолету повезло – когда в его легкий танчик прилетела болванка, он успел выскочить из горящей машины. Его механик так и остался навсегда «в броне» возле крошечной деревушки под Волоколамском.
Второй танкач – Васька – подхватил простуду в составе маршевой колонны, когда шел к фронту. Ни остановиться, ни сдать взвод, ни просто обратиться в медпункт он не мог. Лечился народными методами – «наркомовскими», благо бойцы ему еще понемножку отливали на вторую пайку. На этом его беды не закончились. Как-то, спрыгивая с машины, Василий умудрился повредить стопу. На первой же большой остановке комбат, видя качающегося взводного с красной мордой, решил его сначала расстрелять, потом хотел сдать в трибунал. Когда разобрались, то Ваську отправили в медпункт, а к нам попал с подозрением на воспаление легких и перелом. Дохал он постоянно. Всё как положено – сухой трескучий кашель. Если не воспаление легких, то бронхит парень точно заработал. Вдобавок к костяной ноге.
Димка, держа на перевязи руку, прошитую шальным осколком, теперь составил компанию Паше в игре в шахматы. Из-за того, что у него были обожжены ноги, в качестве низа больничного одеяния ему выдали короткие (обрезанные) синие пижамные брюки. Он заявил, что теперь снова стал юным пионером, поскольку такие короткие штаны носил только в пионерском лагере, а на его улице одевать шорты было «западло». МедФедоровну и врачей на обходе приветствовал дурашливым пионерским салютом здоровой рукой. Если его куда-либо отправляли – на перевязки или на процедуры, то неизменно отвечал: «Всегда готов!»
Однажды МедФедоровна зашла в нашу палату с каким-то небольшим ящичком.
– Так, сынки, – строгим тоном произнесла она, оглядывая население нашей палаты. Обычно после такого вступления следовал разнос за нарушение правил нахождения в лечебном заведении. Особенно доставалось Пашке за курение в помещении. Но тут последовало неожиданное продолжение.
– Вам посылки прислали.
Какие еще посылки? От кого? Почему нам всем? Видимо, у моих соседей тоже возникла масса вопросов по этому поводу. Так что не я один «не догоняю ситуевину».
– Ребятишки собрали посылки для армии. Так что принимайте и угощайтесь. Не забудьте ответ написать.
Оказалось, что в это время существовала такая практика. Народ в тылу – пацанята, тетушки, рабочий люд, мужики, оставшиеся в деревне, – на свои кровные собирали посылки. Вышитые кисеты, теплые вещи, портсигары, сласти, курево и еще много разнообразных мелочей, которые вроде были и не очень нужны, но как-то согревали чем-то теплым и участливым. Собирали трудовые бригады, собирали пионерские отряды, деревни… Просто так, как своим. На посылке, вот как на нашей, обычно писалось: «В Красную армию. Бойцам и командирам». И еще вкладывалось письмо с напутствием. Обычно писалось что-нибудь типа «бейте врагов». Нам же в этот раз прислали пожелание выздоровления и скорейшего возвращения в строй. И как только узнали, что посылка будет направлена в госпиталь? Видимо, об этом тоже была надпись, но мы ее не увидели.
Как потом оказалось, посылок было несколько. Ребята из солдатских палат получили вязаные носки, носовые платки, мед в деревянном туеске приличного размера и холщовый мешочек с настоящими кедровыми орешками. Я еще с видом знатока сообщил парням, что оболочки орехов тоже вещь хорошая. А если сделать настой (на горячей воде, а совсем не на том, о чем вы подумали, хотя мне нравится направление ваших рассуждений), то будет очень пользительно для внутренностей.
Нашей палате достались папиросы «Казбек» и какие-то плиточки, завернутые в коричневатую бумагу. Как оказалось, это был шоколад. Попытку тут же слопать все сладенькое жестко пресек хозяйственный Пашка. Он разделил поровну пачки папирос и плитки шоколада на четверых. Мои слабые возражения, что я типа некурящий, были встречены винтообразным движением указательного пальца у виска. Меня, как особо тупого, поставили в известность, что нам просто неслыханно повезло, что курево и шоколад стали своего рода валютой и что всегда пригодится. И что все это надо завернуть, отложить в тумбочки и беречь от возможного расхищения как зеницу ока.
Попыток написать письмо в ответ нашим дарителям я даже не предпринимал. Среди личных вещей и небольшой пачки документов у меня нашлась потрепанная синяя книжечка «КУЛП» («Курс учебно-летной подготовки»). Как только в ней встретил «эксплоатация» вместо «эксплуатация», сразу решил, что объемы деловой переписки будут значительно сокращены. Хотя странно – читаешь «Красную звезду» или «Правду» – язык и орфография очень похожи на наши. Только вместо твердого знака апострофы ставят на французский манер. Плюс ко всему еще обстоятельство – чем писать. Как-то в своей реальности потребовалось чертить тушью. Это был самый черный день в моей жизни во всех отношениях (тушь вдобавок плохо отмывалась). А здесь все писали пером, которое периодически макали в чернильницы. Боюсь, что это незамысловатое действо вызовет не только смех окружающих, но и некоторое подозрение. Хотя бы в том, что я не до конца выздоровел.
Написание ответного послания в небольшое село под далеким Новосибирском взял на себя Паша. А мы помогали советами.
Ну а меня ожидала военно-врачебная комиссия. Судя по всему, списать могли «вчистую», и это не радовало. Раны на ногах затянулись. Почти. Осталась легкая хромота на левую. Перелома ребер не обнаружили изначально – просто сильный ушиб. Может, там и было что-то еще, но врачам это в глаза не бросилось, значит, внимания обращать не будут. Оставалась только голова – как говорил врач в кино «…предмет темный и изучению не подлежащий». Томограф еще не изобрели, так что можно будет попытаться обмануть строгую комиссию. Башку и ножки мне разбинтовали, швы сняли. Шрам остался на краю лба и над ухом. Голова не болела, головокружений больше не было, тошнота предательской волной «из глубины души» не поднималась. Вроде как обошлось с башкой-то? Отлежался и снова в бой? Держать удар я всегда умел. Но когда никто не видел – пытался ровненько ходить по одной дощечке половицы. Вроде даже добился успеха и мог пройти десять шагов с закрытыми глазами ровненько и без боковых кренов и рысканья по курсу.
Все равно трясся. Когда открывал дверь маленького зала, куда меня сумрачным декабрьским вечером пригласили для осмотра, даже руки дрожали.
«Мандраж прекратить! Начинаем работать» – так говорил наш тренер. Вдох – резкий выдох, еще разок. Голову запрокинуть – помассировать шейный отдел до хруста – вернулись. Плечи – покрутить, покачать, бросить – расслабить. Руки опустить, встряхнуть. Теперь сконцентрироваться – собрать внутреннее тепло под солнечным сплетением. Тихонечко, пока усталые дяденьки и тетеньки в белых халатах разбирают бумаги на столе, выдыхаем – «а-а-о-о-у-м-м!» Все собралось в верхней части живота чуть ниже солнечного сплетения. Держим внутреннюю энергию. Еще немного… Кто-то устало подал команду – «раздевайтесь». Все, можно распускать энергии по каналам. Аж мурашки по спине, животу и по рукам побежали. Класс! Ощущения как перед выходом «на ковер». «Работаем!»
…У меня получилось! Движения были точные, быстрые и четкие. Нос пальцами достал, вытянутые руки не дрожали. По «дорожке» почти пробежал. На стуле с ручкой меня раскручивали и заставили еще раз пройти по дорожке: ничего – все тип-топ! Заметил удовлетворение в глазах невропатолога и, чисто из хулиганства, сделал «колесо». А вы сами попробуйте не в спортзале, а на ограниченной площади. Тут работает и глазомер, и координация движения и силовая – мышечная функционалка. Справки от «ухо-горло-носа» и окулиста к делу приобщили. Спасибо прежнему владельцу тела: у меня теперь нос – целый, не сломанный и зрение – единица. Ноги посмотрели, ребра проверили… Проверили давление и пульс. Тонометр у них забавный – в виде U-образной трубки со ртутью. Попросили поприседать и поотжиматься. Сделано – не вопрос! Потом снова мерили давление и пульс. Как у космонавта – 120 на 80 и 65.
Стою в трех шагах перед строгими врачами. Тяну улыбку, как Гагарин. А внутри – мышонок под плинтус забился и дрожит.
– Комиссия в составе… принимает консолидированное решение… – В груди – «бух-бух», в голове «тук-тук». Улыбаемся! Держать лицо! Не дать дрожать коленкам!
ПРИЗНАТЬ ГОДНЫМ!
«…с принятием решения о продолжении летной практики комиссией при запасной учебной эскадрилье, в которую направить младшего лейтенанта Журавлева А. И. после прохождения курса лечения» – так было написано в «Заключении», полученном мной на руки.
«И-й-е-э-э-з-З!»
– Благодарю вас! Разрешите идти?
– Да, и следующего позовите.
Дверь закрыть. «Фу-у-у!» Отпустило. Ай, чуток повело влево… Ну-ка, ну-ка… снова собраться. Ребятам в коридоре тоже продемонстрировал гагаринскую улыбку и изобразил победный жест – «Рот-фронт! Но пасаран!» Кто-то даже завистливо вздохнул.
По большому счету мне просто повезло. Народу было много, врачи из комиссии уже давно работали без отдыха. Придираться и внимательно смотреть никто не стал. Ура! Можно начинать собираться. Если честно, госпиталь надоел как… ну как не-знаю-что!
Пашку тоже выписали. Мы с ним оба хромые, правда, он сильнее. Единственное, что его напрягает, то что его направляют в запасной полк, а не в родную часть на передовой. Пашка на прощание попытался научить меня играть в шахматы. Так без толку же! Эндшпиль – гамбит… Мы договорились на то, что после Войны обязательно поедем отдыхать на Юг, там встретимся и будем до одури играть на пляже.
Выписка
Утраченные элементы обмундирования нам выдали на складе. Шинель и часть вещей, как оказалось, приехали вместе со мной, остальное выдали б/у (но чистенькое и заштопанное). Паше досталась почти новая шинель, чему он порадовался. Выданные валенки были без калош, чем поставили меня в тупик – как их носить, если будет слякоть. Кто подготовил на складе все остальное и даже подшил воротничок к гимнастерке, я не знал, но попросил неулыбчивого пожилого старшину, который выдавал нам обмундирование, передать им нашу благодарность. На прощание также выдали сухой паек, а кроме того, расщедрились на шоколад и Пашкин любимый «Казбек». Положено это было по нормам довольствия или нет, не знаю. По мнению соседа, нас облагодетельствовал кто-то из местных. С Пашкой «махнулись не глядя» – плитку шоколада на пачку курева. На всякий случай каждый сохранил чуток из своих запасов – помнили, что шоколад и папиросы стали лучшей меной и лучшим подарком.
Под расписку получили денежное довольствие. У меня тут же появился вопрос, куда девать эти здоровенные простынки, которые играли роль денег. Краем глаза покосился на Пашку, который привычно все скрутил – скатал и вложил в платочек, и сделал так же.
Оказалось, что после ранения и госпиталя положен краткосрочный отпуск. Паша хмуро сообщил о боях в районе Ленинграда и про то, что ехать ему, собственно говоря, некуда. Поэтому он собирался пару дней погулять по Москве, а потом отправиться к месту назначения. Его запасной полк был под Горьким. Пока мы не спеша собирали вещи и выписывали все документы, он мимоходом поворчал по поводу того, что комплект формы у нас неполный и что он собрался посетить военторг. Еще Пашка посетовал, что вещи, которые он оставил в прежнем полку, наверняка пропали или их раздали тем, кому нужнее. В этом мире Паша был моим проводником. Свою нездешность я маскировал как стеснительность и скромность. До военторга мы решили ехать вместе на метро. Ближайшей станцией были «Сокольники».
Итак, последний завтрак в госпитале. Потом мы спустились по боковой лесенке к каптеру, переоделись и прощаться в палату поднялись уже как настоящие командиры Красной армии. Пожали руки оставшимся ребятам, синхронно обняли с двух сторон нашу МедФедоровну. У нее снова глаза были на мокром месте.
– Смотрите, сынки, больше сюда не попадайте, – медсестра погрозила нам, как непослушным мальчишкам, потом обняла каждого и поцеловала в щеку.
Паша с его основательностью подробно разузнал не только дорогу до метро, но даже где находится лучший военторг. А также где находится ближайший. Я предложил еще посетить Красную площадь и ГУМ. Но потом, подумав, мы решили отказаться от этой идеи. Время было непростое – нарвемся на патруль, потом всю душу вытянут и в караулке промаринуют.
Ну все, мы попрощались со всеми и пошли по заснеженной дорожке парка по направлению к выходу. Ё-мое, а чего ж так холодно? Мы так не договаривались! После того как прошли КПП и попрощались, мы с Пашей одновременно опустили уши на ушанках. Пусть потом кто угодно рассказывает, а я теперь знаю – уже при минус десяти в шинели холодно, черт возьми! Это вам не пуховик и не зимняя куртка. Конечно, не конец света, тепло держится кое-как. Но я-то изнеженное дитя цивилизации! Вон – даже суровому воину Пашке тоже несладко. До «Сокольников» мы шли быстрым шагом с переходом на бег.
Станция встретила теплом и асфальтовым покрытием под ногами. В мое время полы заменили плитами под гранит-мрамор. А вот желтый кафель на стенах, серые четырехгранные колонны и решетчатый потолок точно такой же. Народу маловато. Даже как-то непривычно пусто. В вагоне тоже было крайне немноголюдно. Паша был первый раз в метро, и его интересовало буквально всё. Мы даже свою станцию чуть не проехали – он изучал полировку поручней, поверхность стенок вагона и пробовал на пружинистость диванчики. Осторожненько так. Остальные пассажиры были какие-то сумрачные и сосредоточенные. Особого внимания на нас никто не обращал. При встрече с другими людьми в форме ориентировался на Пашку – если он козырял, то и я с ним заодно. Если просто кивал, то и я тоже кивал.
Военторг приветствовал пустотой, тишиной и радушием двух пожилых продавцов и солидной дамы-кассира. Они снабдили нас всем тем, что требовалось красным командирам: безопасной бритвой с несколькими пачками лезвий (я взял тоже, может пригодиться), помазком, одеколоном, зубной щеткой (с настоящей щетиной), жестяной коробочкой с видом Спасской башни (там был зубной порошок), подшивным материалом (подворотнички – это для салаг), петличками и прочей фурнитурой, дополнительными ремешками к портупее, пуговицам и много еще чем. Приобрели планшеты, куда в уголке магазина переложили документы, а то в шинель и в «сидор» лазить было неудобно. То, что обноски, выданные нам в госпитале, не соответствовали высокому званию лейтенантов РККА, было ясно и так. Купили штаны (похожие на галифе) – для меня даже нашлись синие – «летчицкие». Приобрели и тут уже в примерочной одели теплое белье. Еще обзавелись свитерами, а с Пашкиной подачи еще и теплую безрукавку приобрел. Шинели, несмотря на их поношенность, мы решили не менять – сэкономили.
И снова я смотрел на Пашку и брал его действия за основу. Летчики, как оказалось, были богаче, чем пехотные лейтенанты. И еще мне положено было денежное вознаграждение за боевые вылеты. (Ого! Я, оказывается, успел боевые вылеты сделать…) Жадничать у красных командиров, воспитанных в духе пролетарского равенства и братства, считалось плохим тоном, и я, не задумываясь, сунул бывшему соседу по палате целых (а может, «только») четыреста рублей. Мы договорились, что он мне вернет после войны в Крыму вином и арбузами. Мою попытку купить ремень со звездочкой на пряжке (как в кино видел) Паша, как опытный товарищ, не одобрил. С его слов выходило, что будет неудобно застегивать и что сильно затянутый ремень мог порваться у шпенька.
– Это же для парадно-выходного. А ты вот с таким на пузе поползай – цепляется за все, и потом из него траву и землю замучаешься выскребать!
– Да у меня такой раньше был (ну, должен был быть). Я же на пузе не ползаю!
– Оно и видно – пижон! – Пашка никогда не упускал возможности мелкой подколки.
Продавцы, у которых наша пара была почти единственной клиентурой, помогали приодеться и собраться. Советовали, отводили к зеркалу, ориентировали в выборе, подсказывали, что еще надо взять. Благодаря их заботе мы обзавелись блокнотами, тетрадками, чернилами в пузырьках из толстого стекла, карандашами и ручками-самописками. Я представил себе, что потом придется писать, каждый раз опуская перо в чернильницу, и купил еще одну ручку – про запас.
Хромовые сапоги (валенки привязали к вещмешкам) и настоящие кожаные перчатки завершили нашу экипировку.
Паша стоял перед зеркалом, время от времени поворачиваясь то одним, то другим боком.
– Во! Теперь на людей стали похожи. А то после госпиталя в гостинице появиться было стыдно.
А потом Пашка проводил меня до трамвая… Нам пришла пора расставаться.
– Может, останешься? Вместе по Москве погуляем, покажешь места, которые знаешь. Ведь ты же тут бывал, а я впервые, – еще раз напоследок пытался меня уговорить бывший сосед по палате. – И повод у нас есть поднять за содружество родов войск. А потом, через пару дней, вместе поедем. Нам же на один вокзал!
Расставаться совершенно не хотелось. Кроме того, что Пашка был просто классным парнем, для меня он еще к тому же стал проводником в этом мире. Но оставаться в Москве декабря 1941 года с ее проверками, патрулями и НКВД мне было реально страшно. Я бы засыпался на первом же вопросе, а потом доказывай, что не диверсант. Это спасибо парням в госпитале – хоть ромбы (а не «ромбики») с треугольничками (а не «треугольниками») не путал. И узнал, что у меня на петличках не квадратики, а «кубари». Паша и Витька прощали мои «косяки», списывая на контузию, а то, что могли бы подумать другие военные, было нетрудно предугадать.
– Нет, Паш, не останусь. На вокзал-то нам на один, да на разные поезда. Твой скорый в Павлике {Павлик – устоявшееся просторечное наименование его жителями города Павловский Посад} не останавливается, а мой «пригородный» до Горького не идет. Да и своих стариков я последний раз только прошлым летом видел – обязательно надо проведать.
Звон подходящего трамвая заставил нас обняться на прощание. Потом Пашка хлопнул меня по плечу.
– Ну, давай, авиация! Станешь над нами пролетать – крыльями покачай!
– Заметано! Будем жить, пехота! – И я вскочил в последнюю дверь вагона. Трамвай тронулся и, набирая ход, поехал к Земляному Валу. Я стоял и махал своему товарищу в заднее окно вагона, пока остановка и Пашкин силуэт на ней растаяли в ранних сумерках. Я еще постоял, всматриваясь в заиндевевшее окно, а потом пошел и присел рядом с кондуктором.
– До Курского сколько остановок? – спросил я у замерзшей тетушки в черном пальто и сером платке с билетными роликами и потертой дерматиновой сумкой (или же клеенчатой?) через плечо.
– Я вам подскажу, – ответила она.
Мне предстояла контрольная проверка – встреча с родными Алексея Журавлева.
Старый Курский вокзал не впечатлил. Две тумбообразные башенки при главном входе и две такие же «афишные» тумбы на концах крыльев. Здоровенная пустая площадь перед вокзалом. В принципе на ней можно было бы разместить весь московский автопарк, который на тот момент был крайне невелик. За все время поездки от госпиталя встретились всего пара грузовичков (трехтонки? полуторки?). Вот и весь трафик. До знаменитых московских пробок еще лет 60 будет.
«Атриум», который потом возведут на этой площади, мне никогда не нравился – лучше бы оставили место для таксистов и для автобусов. А вот современный Курский вокзал с его размахом и простором все-таки лучше.
Расписание поездов повергло в тихий аут. Электрички шли только до остановки «Железнодорожной». До Павловского Посада, где, согласно документам, должны были жить «мои» родители, можно доехать на поезде (класс! всегда хотел покататься на настоящем паровозе!) за два с половиной часа. Это все мне объяснила строгая кассирша, выдавшая билет. Поезд был нескоро, и я решил где-нибудь перекусить, тем более что после нашего последнего завтрака в госпитале прошло уже полдня. Где перекусывают все пассажиры? Особенно если вокзальный ресторан закрыт. Правильно, в вокзальном буфете. Вот я туда и похромал. С одной стороны, зря переобулся в сапоги – ноги мерзнуть начали, с другой стороны – правильно, калош на валенках не было – сейчас бы наследил мокрыми лапами.
Ой, старый вокзал, а я тебя знаю! Половина Курского, которая сейчас обращена к поездам дальнего следования – это и есть старый вокзал. Как домой зашел. Вот туалет, вот зал ожидания, вот буфет. Все на своих местах. Только народу раз-два и обчелся.
Закон подлости – чего больше всего боишься, то и случается. Я нарвался на патруль. Троих военных с красными повязками заметил слишком поздно, чтобы куда-нибудь свильнуть. Так, спокойно. Небольшое волнение и легкое раздражение вполне допустимы – проверки никто не любит. Во всем остальном держимся так – я элита РККА, боевой летчик (до сих пор не знаю, насколько боевой), фронтовик, а они крысы тыловые.
Мужик с посеревшим усталым лицом и красными глазами – начальник патруля. Черные петлицы с алыми кубарями и танчиками. Шинель, портупея (а пряжка со звездочкой, какую Пашка отсоветовал брать), в отличие от меня, с кобурой. И кобура была явно не пустой. О-па, а ребята-то не промах. Скользящим шагом два других «комендача» чуть продвинулись вперед и встали с левого и правого бока. Я оказался почти в коробочке. Ясно, резкие движения ближайшее время будут противопоказаны и крайне вредны для здоровья.
Козырнуть у нас получилось синхронно. Спасибо армейской подготовке – научили и форму носить, и выполнять строевые приемы. Хотя исторически летунам прощалась легкая расхлябанность.
– Старший лейтенант Семенов, комендантский патруль. Прошу предъявить ваши документы.
– Младший лейтенант Ца… Журавлев. Следую в краткосрочный отпуск после ранения и далее к месту назначения. – Блин! Плохая оговорочка. Эти ребятушки могли вполне и зацепиться. На всякий случай бросил косые взгляды влево и вправо с недовольным видом. Выражать явно свое раздражение не следует, но показать, что мне их маневры понятны и не очень нравятся, тоже не мешает. Хорошо, что все документы переложил в новенький планшет. Щелк – и достал полную пачку.
– Пожалуйста, – сказал, протягивая документы старшо́му. Геометрия на петлицах благодаря ребятам из нашей палаты потихоньку стала проясняться – уже знаю, что по три «кубаря» на петлицах – это старший лейтенант.
– Из какого вы госпиталя?
– Из **57-го, вон же справка. – Это типа я не понял, что старлей уже начал проверку. То есть на их сленге – «прокачку». Так сказать, просвечивает, как рентгеном.
– Причина госпитализации? – Старший патруля продолжает изображать робота-зануду. (Слово «робот» уже есть в обиходе?)
– Вот, – сдвинул ушанку на затылок и открыл красный рубец шрама, идущий от края лба до уха. – И еще по ногам досталось.
Тянуло, ну тянуло, ляпнуть: «…что, тоже показать?» Не стоит. Не поймут. И хамить не следует – мужики на работе и дело свое выполняют качественно.
Правый парень с «пилой» на петлицах (я даже знаю, что этот рядок треугольничков называется «пила» и у мужика звание – «старшина») не отрываясь разглядывал меня все время проверки документов. Левый просто фиксировал мои движения. Поза преувеличенно расслабленная, а сам как пружина на боевом взводе.
– Что-то у товарища летчика ремни больно новые, …и сапоги тоже – не отрывая от меня взгляд, негромко сообщил правый старшему в патруле. Правильно засек. Сапоги, портупея, перчатки, планшет «не вяжутся с легендой» – новенькие вещи в госпитале обычно не выдают. Что же, остается перед развернутым строем личного состава объявить благодарность Пашкиной жабе, которая заставила продавцов военторга выписать нам квитанции. Их потом можно учесть по прибытии в свою часть и компенсировать.
Квитанции и чеки из планшета перекочевали к старшему патруля. Он их бегло проверил и вернул.
– Держите, – старший лейтенант протянул остальные документы, оставив себе только удостоверение, которое стал внимательно рассматривать еще раз. Я убрал все в планшет и ждал развития ситуации.
Старший патруля вновь просмотрел удостоверение, закрыл книжечку и протянул мне. При этом он глядел мне в глаза. Когда же я поднял правую руку навстречу, чтобы забрать документ, старший лейтенант неуловимым движением отклонил «корочки» вверх, и моя рука повисла в воздухе. Ха, да видели мы такой прием. В моей реальности гаишники любили так «права» «возвращать» после проверки. У наших еще ловчее получалось – вообще кистью могли крутануть – вот они твои «права» – а не возьмешь – оп, их нет. В наше время после этого фокуса обычно предлагалось предъявить страховку и «техосмотр», а потом еще и огнетушитель, буксировочный трос, знак аварийной остановки, а также аптечку. У нас так «на бабки разводили», а здесь, чувствуется, так диверсантов и дезертиров ловят.
Медленно опускаю руку. Чуть добавим раздражение – а то будет как «не по-настоящему».
– Разрешите осмотреть вещмешок. – Старлей-танкист не просит разрешения, он требует.
Ну что – давай, встань «в позицию», начни «качать права». Заяви этим мужикам, на которых, может быть, три часа назад дезертир с ножом прыгнул, что это требование, по моему мнению, несколько превышает их полномочия.
Правда, танкист смягчил ситуацию.
– Пожалуйста, – добавил старлей и чуть улыбнулся. Все – норма. Рамки приличия соблюдены. Он командир – и я командир. Но обстановка и время обязывают его действовать именно так. Откуда-то всплыло: «Москва на осадном положении». А мое удостоверение, видимо, уже у него в кармане – руки старшего лейтенанта снова свободны. Вот же «фокусник» на мою голову!
Хамить, ругаться, препираться не будем – на это сколько времени уйдет! И нервишек, которые потом если и восстанавливаются, то очень долго и на хороших курортах. Мне вообще-то скорее от этих мужиков нужно отвязаться и бежать в буфет, а им диверсантов и дезертиров ловить надо, а не проверять направление звездочек на пуговицах. Три неторопливых шага в сторону и молча ставлю «сидор» на лавку зала ожидания. Петлю ремней – снять и откинуть, теперь раскрутить и распустить завязку, раскрыть верх мешка. Шаг в сторону. Смотрите – чего мне скрывать? Буханку хлеба и три банки тушенки? Видите, вот обноски из госпиталя, которые в военторге выбросить не дала моя персональная жаба (Пашкина тоже уперлась)? Вот книжка Толстого с его лучшими вещами «Аэлита» и «Гиперболоид». Я ее честно стащил в госпитале – она там валялась; а наши бедовые воины могли на самокрутки извести или на туалет. Теплые носки, запасной комплект белья, мыльно-бритвенные принадлежности, завернутые в новые байковые портянки (еще раз спасибо военторгу) – составляют весь невеликий скарб молодого лейтехи. «Все свое ношу с собой» – не помню, как это будет по-латыни.
Левый патрульный, кажется, старший сержант, бегло проверил содержание вещмешка. Старлей профессионально фиксирует выражение моего лица, правый патрульный переключился на контроль моего поведения.
Молчим…
У меня начинается легкий мандраж (а может, и не легкий, а может быть, и «паника»): Ну чего прицепились? Вот ща начнется – «…прошу пройти для личного досмотра!» Тогда я точно «спекся». Если действительно станут крутить по полной программе, то засыплюсь на элементарном незнании текущей реальности. Можно, конечно, валить на контузию, но о синих штанах придется забыть. В лучшем случае – пошлют рядовым в пехоту. А могут и в «дурке» запереть, если сразу как диверсанта не хлопнут. Что же я не так делаю? Вот чего они сейчас меня разглядывают, как барыги древнюю икону?
Перевожу взгляд на старшо́го. А-а-а, пока я наблюдал, как мои шмотки проверяют, он мое удостоверение возвращает. На этот раз без подколок.
– До свидания, счастливого пути. – Прямо как гаишник на дороге. Ну а с другой стороны – мы же на вокзале.
Козырнули.
– Спасибо. Удачи.
Ага, мужики тоже оценили – хмуро улыбнулись.
Ну что, проверка пройдена? И все? Фу-у-у, пронесло. А может, Пашка был прав, и стоило в Москве на пару дней зависнуть. Хотя… Не, ну его на фиг – сердце чуть не выпрыгнуло, и голова разболелась. Прям как пенсионер с давлением. От проверок лучше подальше – спокойнее жизнь будет. И вообще – меня буфет ждет.
Дорога домой и знакомство с самим собой
Гастрономическое разнообразие буфета (пирожки, бутерброды, сосиски, котлеты) грозило нанести непоправимый урон моему бюджету. Позабавило, что пиво стоило почти три рубля, а чай с сахаром и лимоном – почти десять. Зубоскалить и спрашивать латте, капучино или эспрессо с американо не стоит – буфетчица хотя и пыталась профессионально натянуто улыбаться, но уж как-то не очень весело. И вообще – ну и цены. Хотя в аэропортах и на вокзалах всегда все в два-три раза дороже. Ограничился чаем с пирожком на месте и двумя пирожками с бутылкой пива – в дорогу. Ну нет у них ни кока-колы, ни «Аква-минерале», а пить захочется – что делать буду?
Поезд и свою платформу искал полчаса – никаких табло, никаких объявлений. Хорошо, хоть люди добрые подсказали. Паровоз так и не увидел – состав уже стоял у перрона, когда я зашел в полупустой заиндевелый вагон. Похоже на старую электричку, только места поменьше и как-то теснее. Блин, мне в этом холодильнике два часа ехать! С ума спрыгнуть! РЖД (или как их там сейчас) совсем опупели со своей оптимизацией расходов, – никакой заботы о пассажирах! Монополисты хреновы! Нет на вас свободного рынка с человеческим лицом доброго упыря!
Минут через десять я решил, что возвращаться в госпиталь с воспалением легких – это дурной прикол и сменил сапоги на валенки. Свитер и безрукавка усилили теплозащитные свойства шинели. Что еще можно делать для согревания? – только поднять воротник и опустить уши у шапки. Хорошо еще, что в госпитале ушанку дали. А то выдали бы буденовку – и что тогда делать? Пришлось бы разоряться в военторге на новый головной убор. В качестве дальнейших мероприятий по согреванию предусматривались физические упражнения. Купленное пойло надо использовать скорее: теплое пиво – гадость, но замерзшее пиво – гадость в кубе: грызть можно, а вытряхнуть из бутылки – нельзя.
Что будем делать ближайшие два часа? Будем продолжать углубленно знакомиться с личностью меня самого – Лехи Журавлева. Документы, еще документы, письма… Три фотографии… Что, есть невеста? Нет?
Фото с картонной подложкой изображало предвоенное семейство – стоящий серьезный и основательный мужчина средних лет с усами и в пиджаке, рядом сидит на стуле приятная, чуть полноватая женщина в кофточке и беретике с девочкой на руках. Под девчушкой можно было бы подписать – шалунья, кокетка, непоседа и общая любимица. По бокам два паренька. В том, что постарше узнал свое еще более молодое изображение. На обороте надпись «Москва. Июнь. 1938 год». Предположу, что по случаю хорошего выходного дня или отпуска семейство приехало в столицу погулять. Заодно и зашли в фотоателье. Потом одну из карточек молодой курсант, видимо, забрал с собой на память о доме. Начал рассматривать второй фотоснимок (любительский), который изображал небольшую группу парней в военной форме возле какого-то дома с колоннами. Во втором ряду с левого края нашел свою улыбающуюся физиономию. На обороте: «Клуб нашего военного городка. Август 1940 г.». На третьем снимке (весьма-весьма любительском – резкость поплыла не только по краям, но и ближе к центру) рассмотрел обнявшихся ребят в большой светлой комнате с кроватями в ряд. У двоих из них были очки. Это точно не военные… Для пионерского лагеря ребята слишком взрослые. Отгадка нашлась на обороте: «Студенты-химики в общежитии «имени монаха-химика Бертольда Шварца» первый курс. Сентябрь 1938 г.». У писавшего с чувством юмора и знанием советской литературы было все в порядке. А чья это примечательная рожица? Так выходит, я еще и в химическом институте успел проучиться. И в этой реальности тоже… А как же я стал летчиком? Что-то по срокам не вяжется. В институте даже тогда учились не менее лет пяти. Наверное, Алексей Журавлев буквально воспринял лозунг «Комсомолец – на самолет!» и не стал инженером-химиком – переквалифицировался в авиаторы. Ничего, после войны станет. Может быть… Если повезет.
Документы… Летная книжка… Выписка из личного дела… Аттестат продовольственный… Комсомольский билет. Хоть что-то похожее на то, что было и у меня. Э! А почему в билете только два ордена на первой страничке? Боевое и Трудовое Знамя. А, вспомнил… Остальные будут потом, а орден Октябрьской Революции вообще только в семидесятом году. Фотка в комсомольском билете была как копия из другой реальности. Вот ведь бывает же!
Письма…
Несколько писем от «матери». Для Журавлева без кавычек. Беспокоится о здоровье, просит не рисковать (где же я слышал – «летай пониже»?), вопросы о быте, про кормежку в столовой. Потихонечку сообщает о делах дома. Глава семейства просился в армию, а потом в ополчение, но его не отпустили. Он продолжает работать на фабрике. Младший брат присылал письма из училища, что у него все в порядке. (Это хорошо, что пацан не попал в мясорубку 41-го. Если ускоренным выпуском не бросят на фронт, то, может, минуют его Крым, Харьков и Сталинград. Дай бог этому пареньку…) Ниночка учится в школе и по вечерам помогает матери в госпитале. Судя по письмам, жизнь в тылу весьма несахарная, хотя впрямую об это не говорится. Весточек от «любимой» не наблюдается. Думается, за отсутствием таковой.
Подводим итоги жизни того парня – Алексея Журавлева, с точки зрения этого парня – Алексея Цаплина.
Уроженец Московской области, города Павловский Посад.
Семья: отец (Журавлев Иван Прохорович), мать (Дарья Никитична) и младшая сестренка (Ниночка) живут там же. Младший брат (Александр) – курсант военного училища где-то в районе Ярославля.
После окончания школы поступил в московский институт на инженера-химика. (Явно не МГУ, а вот какой? Неужели тоже родная Менделеевка?) В институте начал заниматься в аэроклубе Дзержинского района. Овладел пилотированием У‑2. После окончания первого курса в 1939-м зачислен в Оренбургское летное училище. Освоил Р‑5, Р-z и И‑15. После выпуска в мае 1940 года направлен в смешанную авиадивизию. Принимал участие в боевых действиях с июля 1941 года. Сделал несколько вылетов на Р‑5 на штурмовку войск противника. (Ага, самоубийца.) Переподготовка. Три боевых вылета на Ил‑2. ** октября 1941 года при возвращении с задания атакован и подбит истребителями противника. Совершил аварийную посадку на аэродроме ****. Направлен в госпиталь. Находился на излечении в госпитале № **57. Предоставлен краткосрочный отпуск на Родину. Предписание № *** ***** от ** декабря 1941 года: прибыть в расположение 1-й учебно-тренировочной эскадрильи запасной авиационной бригады. Слава богу, это на Щелчке! Добраться от Павлика до Щелкова – пара часов. Правда, в мое время и на машине, если трасса будет без пробок. Стоп, а в этой реальности как?
Ладно, что имеем? Собственную «длиннющую» биографию молодого парня возраста двадцати лет примерно осмыслил еще в госпитале. Не понял тогда только отдельных деталей, что же произошло тем черным днем в конце октября 41-го? Я-то в ноябре на своей «шестерочке» столкнулся «в лобовую» с каким-то придурком, а этот парень получил «железок» от «мессера» и потом еще приложился головой при аварийной посадке. И высшие силы зачем-то решили меня закинуть сюда. Взамен Лехи Журавлева, который, видимо, не смог вытянуть свой последний бой…
Что в дальнейшем выдающегося должен был сотворить этот парень, я не знал. Может, только он смог бы «накрыть» что-то важное (например, залепить эрэс в какую-то «шишку» типа Манштейна или Гудериана), и это могло изменить течение событий. И вот теперь я должен сделать то, что он не сумел… «За себя и за того парня».
Но ведь я – это я; я же – не он. Я никогда не жил в Павлике. У меня не было сестренки и брата. И эти люди – не мои родители. Мне вообще надо на наш корпус новое «железо» у начальства выбить! А потом… Да мы с Василичем… Наши мужики тоже впрягутся, чай не пальцем деланы! Мы точно к Новому году объем вала подняли бы и «провал» по выпуску компенсировали! А еще я обещал Красотуле на антресолях разобраться, и зимние вещи уже можно доставать… И на «шахе» антифриз из радиатора начал подкапывать – надо будет на выходных покопаться… Отцу шарф мохеровый в универмаге присмотрел… У меня же все там… ТАМ – дела, завод, семья! Там моя Машенька уже с ума сошла. И как Лизке объяснить, куда я пропал. А что там родители… Мрак. От безнадеги выть хочется.
Прекратить! Всё! Я сказал: «Всё»! Хватит.
Пробегись взглядом по промерзшему вагону, еле-еле освещенному синеватым светом. Что, тут у всех веселый жизнерадостный вид? Они что, все сытые-пьяные, им тепло и комфортно? Вон на соседней лавочке-скамеечке тетушка и девчоночка друг к другу прижались, но все равно дрожат. Вон мужик в окошко смотрит – воротник драпового пальтишка повыше поднял. Лицо у него серовато-белое, только нос красный. В глазах, пялящихся вслепую в замерзшее окно, такая тоска, что… Лучше и не спрашивать, что у него случилось. Эти люди уже знают, что такое «похоронка». Знают, что значит «отоварить карточки» и что будет, если с этими карточками что-нибудь случится. Они уже знают, что война кончится не завтра и не следующим летом. Они знают, что такое работать по двенадцать часов без выходных и праздников.
Выходит, что я должен стать таким же, как они. Даже лучше. Чтобы через пару месяцев вылететь на фронт. И там можно хоть сдохнуть в тесной кабинке «Ила», но я просто обязан сделать то, что не смог реальный Лешка Журавлев… И совсем не обязательно, чтобы потом его или моим именем можно будет назвать улочку или кораблик. Надо просто честно воевать. Мне. И за себя, и за него.
Ну что за чертик саркастически поет в моей больной головушке: «Ага, летчик-налетчик! А ты самолетом-то управлять умеешь?» Блин, надо будет – сумею! Вон, у меня еще время в запасной учебной эскадрилье будет! А еще я на самолете в Адлер и Геленджик летал. Даже слово самолетное знаю – «рулежка». И вообще, у меня даже джойстик дома на столике стоял – я в «Ил‑2 Штурмовик» играть умею!
