Хорошее место, спокойное, сердечное, истинный храм еды. Нет музыки, столь вредной для пищеварения, нет и широкого прохода, на который так тянет смотреть. Сидишь себе наедине с обедом, жрецы в белом тихо катят тележки, от которых поднимается пар, а по всему залу за столиками едят прихожане с тем сосредоточенным, решительным видом, который отличает питающегося англичанина, хищную рыбу, Теодора Рузвельта[9] и гусеницу Pseudaletia unipunrta.
Говорят здесь мало, а сейчас говорили только двое.
– Вам надо, – сказала она, – жениться на Джоан Валентайн.
– Мне надо, – отвечал он, – жениться на Эйлин Питерс.
Она подняла упавшую на пол газету и развернула ее на столике. Он презрительно взглянул на фотографии Эйлин и объемистого хмурого юноши с тем напряженно-остекленелым взглядом, с каким смотрят в аппарат наши молодые люди.
Под одной фотографией было написано: «Мисс Эйлин Питерс, которая выходит замуж в июне за Фредерика Трипвуда», под другой – «Фредерик Трипвуд, который женится в июне на мисс Эйлин Питерс». Заголовок в центре полосы гласил: «Международная свадьба. Сын графа Эмсворта сочетается браком с наследницей американского миллионера». Купидон в звездах и полосах целился в молодого человека, купидон на нашем флаге – в девушку.
Журналист постарался. Без обиняков и оговорок он сообщал рядовому читателю, что Эйлин выходит за Фредди. Но Джордж Эмерсон рядовым читателем не был.
– Не верьте газетам, – сказал он. – Что это за жирные младенцы в купальных костюмах?
– Купидоны, Джордж.
– Почему?
– Они божества любви.
– При чем тут любовь?
Эйлин отрешенно съела жареную картошку.
– Джордж, – сказала она, – вы стараетесь меня рассердить. Вы не знаете, как вредно сердиться за едой! Папа именно так испортил себе желудок. Пожалуйста, кликните официанта, пусть принесет еще баранины.
Джордж сурово оглядел зал.
– Почему, – спросил он, – в Лондоне все одинаковые? Мне говорили, что китайцев не отличишь друг от друга, но это ложь. А здесь… – Взгляд его скользнул по толстому джентльмену за соседним столиком, который тихо ел пирог с рыбой. – Видите этого типа в сером костюме? Если бы он стукнул вашего Фредди, связал и пришел вместо него в церковь, вы бы не заметили.
– Они совсем не похожи, – возразила Эйлин. – И какой он вам Фредди? Вы с ним не знакомы.
– Знаком. Мало того, он просил меня называть его по имени. «Да ладно, старик, какие Трипвуды? Для друзей я Фредди».
– Джордж, вы это выдумали!
– Ничего подобного. Мы познакомились вчера на боксерском матче. Он перехватил у меня пятерку.
– Вы просто хотите меня с ним поссорить. Это нехорошо, Джордж.
– То есть как «поссорить»? Я говорю чистую правду. Вы сами знаете, что не любите его и выйдете замуж за меня.
– Откуда вы взяли, что я его не люблю?
– Если вы, глядя мне в глаза, скажете: «Я его люблю», – все. Откажусь от своих притязаний и буду нести ваш шлейф.
– Официант уходит, – сказала Эйлин.
Джордж подозвал жреца и заказал еще баранины.
– Прошу, – холодно заметил он. – Наслаждайтесь.
– Да, Джордж! – воскликнула она. – Тут такое вкусное мясо!
– Станьте немного духовней. Я не хочу говорить о еде.
– На моем месте, Джордж, вы бы ни о чем другом не говорили. Я понимаю, у отца диета, но мне очень трудно есть одни орехи и травки.
– Так не ешьте. Вы просто помешались на своем отце! Не хотел бы его ругать…
– Ладно, Джордж, говорите прямо.
– И скажу. Вы его распустили. Нет, я никого не виню. Видимо, дело в характере. Он сердитый, вы уступчивая. Возьмем эту диету. Хорошо, ему нельзя ничего есть, кроме всяких бананов. А при чем тут вы? Почему он вас заставляет…
– Он не заставляет, я сама, чтобы ему было легче. Если я сдамся, он закажет pate de fois gras[10]. Или омара. Какой это ужас, Джордж! Аппетит десятилетнего мальчика, а желудок – Рокфеллера. По отдельности еще ничего, но вместе…
– Что ж, – сказал Джордж, – если вы морите себя голодом, говорить не о чем.
– Но вы все равно будете говорить?
– Конечно, буду. Возьмем этот идиотский брак. Кто его подстроил? Ваш папа. Почему вы не протестуете? Не хотите его обидеть. Ладно, сделаю все за вас. Поеду в Бландинг.
– В Бландинг?
– Фредди меня пригласил.
– Джордж, дорогой, разве вы не читали книг по этикету? Разве вы не знаете, что нельзя гостить у кого-то и ухаживать за его невестой? Так никто не делает!
– Никто? Взгляните на меня.
Эйлин мечтательно глядела вдаль.
– Интересно, – вымолвила она, – как это – быть графиней?
– Ответа вы не узнаете, – заверил Джордж. – Этот ваш кретин графом не станет. Старший брат, лорд Бошем, здоров как бык, и у него три здоровых сына. У Фредди столько же шансов на титул, как у меня.
– Джордж, вы мало читаете. Старшие сыновья беспрерывно ходят на яхтах со всей семьей. И тонут.
– Эйлин, хватит шутить. Я полюбил вас на «Олимпике», объяснился два раза там же и один раз в поезде. С тех пор восемь месяцев подряд я прошу вашей руки и устно, и письменно. Теперь я поехал домой, в Шотландию, вернулся – и что же? Вы собираетесь замуж за этого оболтуса.
– Вы – истинный рыцарь, Джордж. Другой бы на вашем месте ругал моего жениха.
– Зачем? Он кретин и пугало, но вообще я против него ничего не имею. Это вам он не подходит. Какой бы вы были женой серьезному рабочему человеку!
– Разве Фредди работает?
– Я не о нем, а о себе. Прихожу домой, устал, на службе бог знает что делается. Тут подходите вы, кладете мне на лоб прохладную руку…
Эйлин покачала головой:
– Не надо, Джордж. Вы мне очень нравитесь, но мы друг другу не подходим.
– Почему?
– Вы слишком сильный, слишком властный. Наверное, вы сверхчеловек, о которых так много пишут. А я слишком мягкая. Вам нужен кто-то вроде Джоан.
– Опять эта Джоан! Кто это?
– Моя школьная подруга, я ведь училась тут, в Англии. Потом я уехала, а вчера встретила ее на улице. Отец у нее разорился и умер, она очень много перенесла. Где она только не служила! В театре, в магазине, всюду. Какой ужас, да?
– Кошмар, – без особого пыла откликнулся Джордж.
– Она такая сильная, – продолжала Эйлин, – вы бы прекрасно ужились.
– Спасибо. Брак не бокс. Мне нужна кроткая, уютная, жалостливая жена. Поэтому я люблю вас.
Эйлин засмеялась:
– Ну, Джордж! Пойдемте, у меня масса дел. Если Фредди в городе, он захочет со мной повидаться.
Эмерсон покачал головой:
– И что вам дался этот Фредди? Ничего, приеду в Бландинг, там разберемся. Вам от меня не уйти.
3
Мы, умные, ученые романисты, сменяем романы на сценарии потому, что сценарий намного приятней и проще.
Скажем, если бы я писал сейчас для кино, на экране возникла бы надпись:
МИСТЕР ПИТЕРС
ОБНАРУЖИЛ ПРОПАЖУ
А зрители бы увидели, как сердитый человечек все это изображает. Минутное дело.
Печатное же слово требует большего.
Вынести бурю довелось той же Эйлин. Страдает всегда невинный.
– Старый гад! – кричал мистер Питерс.
– Папа!
– Что «папа»? Ну что «папа»? Да лучше бы он дом у меня отнял! Понимает, мерзавец, что почем! Казалось бы, можно оставить на секунду будущего родственника! Куда там! Коллекционер – хуже разбойника. Я бы скорей доверился синдикату Джесси Джеймс – Дик Тарпин – капитан Кидд[11]. Хеопс четвертой династии! Он больше пяти тысяч стоит!
– Папа, напиши ему. Он такой милый. Это он не нарочно.
– Не на-роч-но?! А как, по-твоему? Взял на сохранение? Старый клептоман! Нарочно, нарочно, не волнуйся. У него в замке музей. Я бы пять тысяч дал, если там найдется хороший взломщик! Взял бы он скарабея, стукнул заодно твоего лорда…
– Папа, скажи ему, он отдаст.
– Прямо сейчас! Отдаст он! Он помолвку расторгнет. Только намекни, он такую отмочит фамильную честь!..
– Я не подумала.
– Ты вообще не думаешь, то-то и плохо, – заключил беседу мистер Питерс.
Эйлин не заплакала, она плакать не любила, но, при всей своей кротости, обиделась – такие сцены всегда огорчали ее – и, воспользовавшись минутным затишьем, выскользнула из комнаты.
Ей очень хотелось, чтобы ее утешили. Кто же? Джордж Эмерсон? Он может перейти от слов к действиям. Вероятно, он считает, что лучший способ утешения – посадить ее в такси и отвезти в регистратуру.
Тогда к кому же ей пойти?
Перед ней встал образ Джоан Валентайн – сильной, уверенной, веселой, несокрушимой. Она надела шляпку и пошла к ней.
Как ни странно, на четверть часа раньше туда же отправился мистер Джонс.
4
После бурной, тяжелой сцены приятно перенестись в обитель мира и счастья; и я рад, что летопись наша уводит далеко от мистера Питерса, в курительную комнату Бландинга, известную своим уютом.
Когда Эйлин шла к подруге, в комнате этой находились три человека. Поближе к дверям, в кресле, сидел и читал Фредерик Трипвуд. Неподалеку распластался молодой человек, смотревший сквозь очки в роговой оправе на спинки игральных карт (Руперт Бакстер, бесценный секретарь лорда Эмсворта, недостатков не имел, но пасьянсом баловался). Дальше находился сам граф, тихо куривший сигару.
Книга, которую читал Фредди, привлекала красно-бело-желтой обложкой, украшенной вдобавок чернобородым человеком, светлобородым человеком, безбородым человеком и дамой, состоящей из глаз и волос. Чернобородый человек из каких-то своих соображений привязал даму к сложной машине, светлобородый помогал ему, а вот безбородый, вылезая из люка, целился в них обоих.
Под картинкой была подпись: «Руки вверх, негодяи!», а наверху – надпись: «Феликс Кловли. Похождения Гридли Квэйла, сыщика». Фредди читал с упоением. Лицо его пылало, волосы встали дыбом, глаза вылезли. Он переживал то же самое, что герои.
В наше время всякий, если постарается, найдет словесность, соответствующую его умственному уровню. Серьезные ученые люди терзали Фредди латынью, греческим и английским, но он с овечьим постоянством отвергал все шедевры, созданные на этих языках, предполагая, что, кончив школу, читать ничего не будет.
Однако он ошибся. Через годы он стал читать о Гридли Квэйле, сыщике. Только Гридли вносил свет в его унылую жизнь, был оазисом в пустыне. Хорошо бы, думал Фредди, познакомиться с человеком, который это пишет…
Лорд Эмсворт курил, прихлебывая виски с содовой, опять курил, опять прихлебывал и наслаждался миром. Разум его был пуст настолько, насколько может быть пустым человеческий разум.
Левую руку граф рассеянно сунул в карман, и пальцы его стали рассеянно играть каким-то небольшим предметом.
Постепенно он понял, что предмет этот какой-то новый – не карандаш, не ключи, не мелочь.
Он его вынул и рассмотрел. Предмет оказался достаточно противным жуком.
– Откуда он взялся? – сказал граф.
Фредди не ответил. Аннабел, героиня, совершенно измоталась – то ее похищали, то сажали в темницу. Гридли Квэйл шел по следу, непрестанно верша суд. Словом, младшему сыну было не до бесед с отцом.
Руперт Бакстер получал деньги за беседы с хозяином и оторвал взгляд от пасьянса.
– Да, лорд Эмсворт?
– Я тут что-то нашел, Бакстер. Что это, а?
Руперт Бакстер едва не охнул от восторга.
– Великолепно! – вскричал он. – Нет, просто поразительно!
Граф с любопытством взглянул на него.
– Это скарабей, – пояснил Бакстер, – по-видимому… смею сказать, я разбираюсь в таких делах… Хеопс четвертой династии.
– Правда?
– Несомненно. Простите за нескромность, вы были у Кристи?
Граф покачал головой:
– Нет-нет, я не мог. Я обещал зайти к мистеру Питерсу, посмотреть… Что он собирает?
– Скарабеев, лорд Эмсворт.
– Скарабеев! Да, их. Помню, помню. Он мне это дал.
– Дал?
– Конечно. Помню как сейчас – рассказывал всякие вещи, а потом дал. Значит, он очень дорогой?
– Бесценный.
– Ой, господи! Вы подумайте, Бакстер, какие они добрые эти американцы! Буду хранить, буду хранить, хотя что в нем хорошего? Но дареному коню…
Вдалеке зазвенел чистый голос гонга. Лорд Эмсворт поднялся.
– Уже обед? Как бежит время… Бакстер, вы будете проходить мимо музея. Положите его туда, сделайте одолжение! Вы в них лучше разбираетесь. Только там скользко, я красил вчера стул и немножко разлил краску.
Граф бросил на сына менее приветливый взгляд.
– Фредерик, – сказал он, – иди и оденься. Что ты такое читаешь?
– А? Что?
– Иди и оденься. Бидж звонил в гонг пять минут назад. Что ты читаешь?
– Да так, отец. Книжку.
– Гадость какую-нибудь…
Граф направился к двери. Лицо его снова осветилось.
– Нет, какой добрый человек! – сказал он. – В этих американцах есть что-то восточное…
Р. Джонс разыскал адрес Джоан за шесть часов, что свидетельствует о его энергии и его системе розыска. Вывалившись из кеба, он нажал на звонок; вскоре появилась служанка.
– Мисс Валентайн дома? – спросил он.
– Да, сэр.
Р. Джонс вынул карточку.
– Скажите, по важному делу. Минутку. Я напишу.
Начертав что-то на карточке, он воспользовался передышкой, чтобы тщательно все оглядеть – выглянул во двор, заглянул в коридор и сделал лестные для Джоан выводы.
«Если бы она была из тех, кто вцепится в письма, – подумал он, – она бы в таком месте не жила. Значит, она их сразу выбрасывала».
Да, так размышлял он, стоя перед дверью, и мысли эти были важны, определяя его дальнейшее поведение. Видимо, здесь надо вести себя деликатно, по-джентльменски. Тяжело, ничего не скажешь, но иначе нельзя.
Служанка вернулась и выразительным жестом указала, где комната Джоан.
– Э? – спросил он. – Наверх?
– И прямо, – отвечала служанка.
На лестнице было темно, гость спотыкался, пока путь ему не осветил свет из раскрывшейся двери. У стола, чего-то ожидая, стояла девушка, и он отсюда вывел, что цель достигнута.
– Мисс Валентайн?
– Заходите, пожалуйста.
– Темновато у вас.
– Да, садитесь.
– Спасибо.
Предположения подтверждались. Р. Джонс научился читать по лицам, иначе в большом городе пропадешь, и понял, что девушка – не из щучек.
У Джоан Валентайн были пшенично-золотистые волосы и глаза того самого цвета, какой мы видим в зимнем небе, когда солнце освещает морозный мир. Сверкал в них и морозец, Джоан много вынесла, а испытания по меньшей мере создают вокруг нас стенку. Синева могла обрести атласный оттенок Средиземного моря, мурлыкающего у французских селений, могла – но не для всякого. Сейчас Джоан глядела просто, прямо, с вызовом и казалась именно такой, какой была, – и сдержанной, и беззаботной. Она тоже умела читать по лицам.
– У вас ко мне какое-то дело? – осведомилась она.
– Да, – отвечал гость. – Да… мисс Валентайн, поймите, я не хотел бы оскорбить вас.
Джоан подняла бровь. На мгновение ей показалось, что незнакомец напился.
– Что-что?
– Сейчас объясню. Я пришел к вам, – Р. Джонс становился все деликатней, – по исключительно неприятному делу. Для друга, только для друга… Надо человеку помочь…
Оставив прежние мысли, Джоан предположила, что этот толстый субъект собирает пожертвования.
– Меня просил зайти к вам Фредерик Трипвуд.
– Кто?
– Вы с ним не знакомы. Когда вы играли на сцене, он несколько раз писал вам. Может быть, вы не помните?
– Да, не помню.
– Может быть, вы уничтожили письма?
– Конечно, я писем не храню. А что?
– Видите ли, Фредерик Трипвуд собрался жениться и опасается… э…
– Что я его буду шантажировать? – спокойно и грозно спросила Джоан.
– Ну что вы! Дорогая мисс Валентайн!..
Джоан встала. Беседа явно подошла к концу.
– Передайте мистеру Трипвуду, – сказала она, – чтобы он не беспокоился. Опасности нет.
– Конечно, конечно, конечно! Так я и думал. Значит, передать, что письма выброшены?
– Да. До свиданья.
– До свиданья, мисс Валентайн.
Дверь закрылась, Р. Джонс остался в полной темноте, но не захотел вернуться, чтобы Джоан ее не приоткрыла. Он был рад, что унес ноги. Его часто встречали неприветливо, и все-таки во взгляде этой барышни было что-то особенно неприятное. Насчет писем он ей поверил, хотя и собирался сказать Фредди, что едва-едва справился с делом, истратив пятьсот фунтов. Но это так, деловая мелочь.
Когда он добрался до последней ступеньки, внизу позвонили; и внезапное озарение побудило его мгновенно взобраться наверх, почти к самой двери. Там, в углу площадки, он притаился.
Внизу раздался женский голос:
– Мисс Валентайн дома?
– Дома, только занята.
– Скажите ей, пожалуйста, что к ней пришла мисс Питерс. Эйлин Питерс.
Р. Джонс вцепился в перильца. Он все понял. Людям доверять нельзя. Вот, он ей поверил, а она все время вела свою хитрую игру. Ну и девица! Пригласила эту невесту, а теперь посмотрит, кто больше даст. Если бы не счастливый случай, Фредди и его Эйлин оказались бы на аукционе. Он знал такой трюк, им пользовался, но чтобы особа женского пола… Времена, однако, пошли!
Думая все это, он отступал к стене, в самый угол. Дверь открылась. Служанка сказала:
– Ой, он ушел!
– Да. А что?
– Там к вам одна дама, мисс Питерс.
– Пускай зайдет.
Служанка, человек простой, крикнула вниз:
– Она говорит, идите!
По лестнице зацокали каблучки. Потом послышались голоса:
– Эйлин, что случилось?
– Джоан, я не помешала?
– Нет-нет. Заходи. Просто очень поздно. Что-нибудь случилось?
Дверь захлопнулась, служанка нырнула во тьму, Р. Джонс осторожно пополз вниз. Он совсем растерялся. По-видимому, Джоан не щучка, они давно знакомы. Ничего не понять!
Поступью индейца он снова подкрался к двери и обнаружил, что слышимость прекрасная.
5
Тем временем Эйлин, уже в комнате, быстро успокаивалась от одного присутствия Джоан. Надо сказать, та глядела теперь совсем иначе, мягче, хотя к мягкости примешивалось не только сострадание, но и снисхождение. Жизнь компенсирует свои удары тем, что их жертвы обретают способность смотреть снисходительно, если не презрительно на мелкие горести счастливцев. Джоан помнила, что ей вечно приходилось утешать и защищать подругу; кротость притягивала мелкие стрелы судьбы, и людям определенного типа хотелось стать ей щитом. Именно это желание лишило сна Джорджа Эмерсона, а сейчас шевельнулось в Джоан! Она, считавшая счастливым тот день, когда удавалось заплатить за жилье, чувствовала, что все ее заботы – ерунда перед заботами гостьи. Вероятно, та потеряла брошку или кто-то был с ней невежлив, но ведь для нее это трагедия. В сущности, беда, как и красота, субъективна, и для Эйлин утрата брошки значит больше, чем для нее, Джоан, утрата той жизни, когда ты не голодаешь.
– Что с тобой? – спросила хозяйка. – Расскажи мне.
Эйлин села и огляделась. Самый вид комнаты успокоил ее, как успокаивает нашу странную душу зрелище чужих несчастий. Она не могла бы изложить свои мысли, но получалось, что есть беды похуже дурного пищеварения. Окинув взглядом вытертый ковер, старые обои, несвежие занавески, она даже смутилась.
– Да ничего, – сказала она. – Наверное, расстроилась по пустякам.
– Ну, расскажи пустяки, – предложила Джоан.
– Понимаешь, папа…
– Опять на тебя кричал?
– Не совсем на меня. Скорее, при мне.
Джоан стало полегче. Она вспомнила, что парижские шляпки и дорогие костюмы связаны с большими неудобствами. Сама она хотя бы свободна. Может быть, ей не к лицу одежды из лондонской лавки, но никому не придет в голову сорвать на ней гнев.
– Ужас какой! – сказала она. – Как же это было?
Повторив для порядка, что «это» пустяки, Эйлин поведала подруге недавние события. Подруга слушала ее, подавляя желание хихикнуть. Она не понимала, что для мистера Питерса какой-то древний жук дороже бриллиантового ожерелья. Однако последняя фраза привлекла ее внимание.
– Папа говорит, – сказала Эйлин, – что не пожалеет за него тысячи фунтов.
– Он пошутил? – проверила Джоан.
– Ну что ты!
