И не успел Дэвин шевельнуться, как ему в лицо выплеснули целый кувшин прокисшего черного вина, обжигающего, как огонь. Он отпрянул, вытирая заслезившиеся глаза и яростно ругаясь.
Когда зрение вернулось к нему, он увидел необычайное зрелище.
Ровиго – не очень крупный человек – перегнулся через стойку бара и ухватил хозяина за ворот грязной туники. Без видимых усилий он наполовину перетащил мужчину через стойку, а тот лишь беспомощно брыкался. Его воротник до такой степени врезался в шею, что лицо пошло багровыми пятнами.
– Горо, мне не нравится, когда оскорбляют моих друзей, – спокойно произнес Ровиго. – У этого парня нет отца, и сомневаюсь, что у него есть сестра. – Он вопросительно поднял бровь, глядя на Дэвина, который энергично замотал мокрой головой.
– Как я сказал, – продолжал Ровиго, который даже не запыхался, – у него нет сестры. И он вовсе не ребенок, что должно быть ясно любому хозяину таверны, не ослепшему от беспрерывного поглощения собственного пойла. А теперь, Горо, утешь меня немного, извинись перед Дэвином д’Азоли, моим новым другом, и предложи ему две закупоренные бутылки выдержанного красного из Чертандо, чтобы продемонстрировать свое искреннее раскаяние. За это я, возможно, позволю уговорить себя продать тебе бочку квилейского буината, которая сейчас стоит у меня на «Морской Деве». По сходной цене, разумеется, учитывая, сколько ты на ней заработаешь во время Праздника.
Физиономия Горо приобрела угрожающий оттенок. Дэвин почувствовал себя обязанным предостеречь Ровиго, но тут хозяин конвульсивно кивнул, и купец немного отпустил его воротник. Горо втянул в легкие вонючий воздух таверны так, словно он благоухал ароматами горных цветов Кьяры, и выплюнул три слова извинений в сторону Дэвина.
– А вино? – мягко напомнил ему Ровиго.
Он опустил хозяина пониже – все так же без видимых усилий, – и Горо, пошарив под стойкой бара, извлек две бутылки, содержимое которых действительно напоминало красное вино из Чертандо.
Ровиго еще чуть-чуть отпустил стянутый воротник.
– Выдержанное? – терпеливо спросил он.
Горо дернул головой вверх и вниз.
– Ну хорошо, – заявил Ровиго, отпуская Горо, – будем считать, что мы квиты. Полагаю, – сказал он, поворачиваясь к Дэвину, – что тебе следует сходить и узнать, кто там выдает себя за твою сестру.
– Я знаю, кто это, – мрачно ответил Дэвин. – Между прочим, спасибо. Я могу сам за себя постоять, но приятно иногда иметь союзника.
–Всегда приятно иметь союзника, – поправил его Ровиго. – Но сдается мне, ты не слишком рад иметь дело с этой «сестрой», так что я предоставлю тебе отправиться к ней в одиночку. Позволь еще раз порекомендовать твоему вниманию моих собственных дочерей. Они очень хорошо воспитаны, учитывая все обстоятельства.
– Я в этом ничуть не сомневаюсь, – ответил Дэвин. – Если смогу оказать вам ответную услугу, сделаю это с радостью. Я выступаю с труппой Менико ди Феррата, и мы будем здесь все праздники. Возможно, ваша жена захочет послушать нашу музыку. Дайте мне знать, если придете, и я устрою для вас хорошие места на любом из наших публичных концертов бесплатно.
– Спасибо. А если твой путь или любопытство приведут тебя на юго-восток от города, теперь или к концу года, то наши земли лежат в пяти милях отсюда, по правую руку от дороги. Как раз там, где они начинаются, стоит маленький храм Адаона, а на моих воротах нарисован герб с изображением корабля. Его придумала одна из девочек. Все они очень талантливы, – усмехнулся он.
Дэвин рассмеялся, и они, по обычаю, попрощались, соприкоснувшись ладонями. Ровиго снова вернулся на свое место в углу у стойки бара. Дэвин, с отчаянием чувствуя, что пропитан дурно пахнущим вином от светло-каштановых волос до пояса и что пятна имеются даже на штанах, вышел на улицу, сжимая в руках две бутылки красного вина из Чертандо. Несколько секунд он подслеповато щурился от яркого солнечного света, прежде чем заметить на противоположном конце улочки Катриану д’Астибар. Ее огненно-рыжие волосы сверкали на солнце, а к носу она крепко прижимала носовой платок.
Дэвин решительно шагнул на мостовую и чуть не перевернул тележку кожевника. Последовал быстрый обмен мнениями, удовлетворивший обе стороны. Кожевник с грохотом потащил свою тележку дальше, а Дэвин дал себе слово на этот раз не ставить себя в положение обороняющегося и пошел туда, где стояла Катриана.
– Ну, – ядовито произнес он, – я ценю, что ты проделала столь дальний путь, чтобы извиниться, но ты могла бы выбрать другой способ найти меня, если бы искренне этого хотела. Я предпочитаю носить одежду, незапятнанную дрянным вином. Ты, конечно, предложишь выстирать ее.
Катриана просто проигнорировала эту речь, холодно оглядывая его с ног до головы.
– Тебе действительно надо помыться и переодеться, – сказала она, не отнимая от губ надушенного платка. – Я не рассчитывала на столь бурную реакцию трактирщика. Но у меня не было лишних астинов на подкуп, и я не сумела придумать лучшего способа заставить трактирщика искать тебя среди посетителей.
Это было объяснение, отметил Дэвин, а не извинение.
– Прошу прощения, – ответил он с преувеличенным раскаянием в голосе. – Мне следует поговорить с Менико: кажется, мы мало тебе платим, вдобавок ко всем нашим прочим прегрешениям. Ты, наверное, привыкла к другому.
Катриана впервые заколебалась.
– Нам обязательно обсуждать это посреди улицы Кожевников? – спросила она.
Дэвин молча отвесил ей театральный поклон и жестом пригласил идти вперед. Она двинулась прочь от гавани, и он зашагал следом. Несколько минут они молчали, пока до них не перестал доноситься запах кож. С легким вздохом Катриана отняла от лица платок.
– Куда ты меня ведешь? – спросил Дэвин.
Очевидно, это было еще одно прегрешение. Голубые глаза вспыхнули гневом.
– Куда я могу тебя вести, во имя Триады? – В голосе Катрианы звучал сарказм. – Мы идем в мою комнату в гостинице, где займемся любовью, подобно Эанне и Адаону на заре мироздания.
– О, хорошо, – рявкнул Дэвин, чей гнев разгорелся с новой силой. – Почему бы нам не скинуться и не нанять еще одну женщину, чтобы она сыграла роль Мориан, – на тот случай, если мне станет с тобой скучно?
Катриана побледнела, но не успела открыть рот, как Дэвин схватил ее свободной рукой и развернул к себе лицом посреди улицы. Глядя в ее голубые глаза (и проклиная тот факт, что вынужден в них смотреть), он горячо произнес:
– Катриана, что именно я тебе сделал? Чем заслужил такой ответ? Или то, что ты сделала сегодня утром? Я был любезен с тобой с того дня, как мы приняли тебя в труппу, а если ты – профессионал, то знаешь, что так не всегда бывает среди бродячих артистов. К тому же, Марра, та певица, которую ты заменила, была моим самым близким другом. Она умерла от чумы в Чертандо. Я мог бы сильно подпортить тебе жизнь. Но не сделал этого и не собираюсь. Я с самого начала дал тебе понять, что считаю тебя привлекательной. Не знал, что это грех, если я веду себя учтиво.
Он отпустил ее руку, внезапно осознав, что очень крепко сжимает ее и что они находятся в очень людном месте, пусть уже и наступило полуденное затишье. Дэвин инстинктивно огляделся; к счастью, как раз в тот момент барбадиоров поблизости не оказалось. Что-то привычно сжалось у него в груди, вернулась знакомая боль, которая всегда сопровождала воспоминания о Марре. Первый настоящий друг в его жизни. Двое потерянных детей, с голосами, полученными в дар от Эанны, три года по ночам поверявшие друг другу свои страхи и сны в разных постелях всех провинций Ладони. Его первая возлюбленная. Первая смерть.
Катриана застыла на месте, и в ее глазах появилось выражение – возможно, при упоминании о смерти, – которое вдруг заставило его понять, что она моложе, чем он думал. Он считал ее старше себя, теперь он не был в этом уверен.
Дэвин ждал, часто дыша после своей вспышки, и наконец услышал, как она очень тихо произнесла:
– Ты слишком хорошо поешь.
Дэвин заморгал. Это было вовсе не то, чего он ожидал.
– Я вынуждена напрягать все силы во время исполнения, – продолжала она, и лицо ее впервые вспыхнуло. – Раудер для меня труден – все его вещи. А сегодня утром ты пел «Песнь любви», даже не задумываясь над ней, развлекал других, пытался очаровать меня. О Дэвин, мне приходится сосредоточиваться во время пения! Ты заставил меня нервничать, а когда я нервничаю, то срываюсь на людях.
Дэвин осторожно перевел дух и в задумчивости оглядел пустую, залитую солнцем улицу. Потом сказал:
– Ты знаешь… тебе когда-нибудь говорили, что можно, и даже полезно, рассказывать другим о подобных вещах – особенно тем, кому приходится работать с тобой?
Катриана покачала головой:
– Это не для меня. Я никогда не могла говорить об этом. Никогда.
– Тогда почему сказала сейчас? – рискнул Дэвин. – Почему ты пришла за мной?
Последовала еще более длинная пауза. Компания подмастерьев показалась из-за угла и с привычной издевкой заулюлюкала при виде парочки. В этом, однако, не было злого умысла, и они прошли мимо, не причинив вреда. Ветер гнал по булыжнику красно-золотые листья.
– Кое-что произошло, – сказала Катриана д’Астибар, – и Менико всем нам заявил, что ты – ключ к нашему успеху.
– Это Менико послал тебя за мной?
Что было совершенно невероятно после шести проведенных ими вместе лет.
– Нет, – быстро ответила Катриана, качая головой. – Нет, он сказал, что ты вернешься вовремя, что ты всегда приходишь вовремя. Но я нервничала, ведь так много поставлено на карту. Я не могла просто сидеть и ждать. Ты ведь ушел немного, гм, расстроенный.
– Немного, – мрачно согласился Дэвин, отметив, что она наконец-то соблаговолила сделать виноватое лицо. Он чувствовал бы себя в большей безопасности, если бы не продолжал находить ее столь привлекательной. Он никак не мог перестать, даже сейчас, гадать, как выглядели бы ее груди, освобожденные из тисков низко вырезанного корсажа. Марра рассказала бы ему, он знал, и даже помогла бы ему добиться победы. Они делали это друг для друга и потом делились впечатлениями, когда в прошлом году направлялись в Чертандо, где она умерла.
– Ты лучше расскажи мне, что случилось, – сказал он, заставляя себя вернуться в настоящее. Опасность таилась и в воспоминаниях, и в фантазиях.
– Ссыльный герцог Сандре умер вчера ночью, – сказала Катриана. Она оглянулась, но улица оставалась пустынной. – По какой-то причине, никто не знает почему, Альберико разрешает устроить ему проводы со всеми почестями во дворце Сандрени сегодня вечером и завтра утром, а потом…
Она замолчала, ее голубые глаза горели. Сердце Дэвина внезапно забилось быстрее, и он закончил вместо нее:
– Похороны? Со всеми обрядами? Не может быть!
– Со всеми обрядами! И, Дэвин, Менико пригласили сегодня после обеда на прослушивание! У нас появился шанс участвовать в отпевании, о котором будут говорить целый год во всех провинциях Ладони!
Сейчас она выглядела очень юной. И очень красивой. Глаза у нее сияли, как у ребенка.
– Поэтому ты поспешила найти меня, – пробормотал Дэвин, медленно кивая, – пока я не успел напиться до бесчувствия от неудовлетворенного желания.
Теперь, впервые, преимущество было на его стороне. Это был приятный поворот событий, особенно в сочетании с действительно потрясающей новостью. Он зашагал вперед, вынуждая ее догонять. Для разнообразия.
– Все совсем не так, – запротестовала Катриана. – Просто это очень важно. Менико сказал, что твой голос будет нашим главным козырем, что ты особенно хорошо исполняешь ритуальные песнопения.
– Не знаю, должен ли я быть польщен этим или оскорблен тем, что ты сочла меня настолько непрофессиональным, решив, что я опоздаю на репетицию накануне Праздника.
– Ни то, ни другое, – ответила Катриана д’Астибар с легким намеком на прежнюю резкость в голосе. – У нас нет для этого времени. Просто ты должен хорошо спеть сегодня после обеда. Лучше, чем когда-либо раньше.
Ему следовало бы сдержаться, понимал Дэвин, но настроение у него было слишком приподнятым.
– В таком случае ты уверена, что мы не пойдем к тебе в комнату? – вкрадчиво поинтересовался он.
Он не знал, как много зависело от следующего мгновения. Затем Катриана д’Астибар громко и впервые свободно рассмеялась.
– Вот так гораздо лучше, – усмехнулся Дэвин. – Я уже начал было всерьез сомневаться, что у тебя есть чувство юмора.
Она перестала смеяться.
– Иногда я и сама сомневаюсь, – почти рассеянно ответила Катриана. Потом прибавила совершенно другим тоном: – Дэвин, я не могу выразить словами, как мне хочется получить этот контракт.
– Ну конечно, – ответил он. – Это может сделать нам карьеру.
– Верно, – согласилась Катриана. Потом прикоснулась к его плечу и повторила: – Я не могу выразить словами, как мне хочется этого.
Он мог бы увидеть в этом прикосновении обещание, если бы был менее чутким и если бы не то, как она произнесла эти слова. В ее тоне совсем не было честолюбия или страстного желания, как понимал его Дэвин.
В нем он услышал тоску, и она проникла в такой уголок его души, о существовании которого он и не подозревал.
– Сделаю все, что смогу, – через несколько мгновений пообещал он, вспомнив без всякой причины о Марре и о пролитых им слезах.
На ферме в Азоли рано поняли, что у него есть способности к музыке, но это было уединенное место, и его обитателям не с чем было сравнивать его дар, чтобы правильно судить о подобных вещах.
Одним из первых воспоминаний Дэвина об отце – которое он часто призывал, потому что в нем этот жесткий человек казался мягким, – было то, как он напевал мелодию какой-то старой колыбельной, чтобы помочь сыну уснуть в ночь, когда тот свалился с лихорадочным жаром.
Мальчик, которому тогда было года четыре, утром проснулся здоровым и замурлыкал себе под нос эту мелодию, совершенно точно воспроизводя высоту тона. На лице Гэрина появилось сложное выражение, которое позже Дэвин научился связывать с воспоминаниями отца о жене. Однако в то утро Гэрин поцеловал своего младшего сына. Единственный раз на памяти Дэвина.
Эта мелодия стала их общей тайной. Они напевали ее вместе, в грубых, неумелых попытках достичь гармонии. Позднее Гэрин купил младшему сыну маленькую трехструнную сиринью во время одной из поездок на базар в город Азоли, которые совершал дважды в год. После этого было несколько вечеров – которые Дэвин действительно любил вспоминать, – когда они с отцом и близнецами пели у очага баллады моря и гор перед сном. Попытки убежать из влажной, скучной равнинной Азоли.
Став старше, он начал петь для некоторых других фермеров на свадьбах и наречениях. А однажды вместе со странствующим жрецом Мориан он спел на два голоса «Гимн Мориан, богине Врат» в дни осеннего Поста. Жрец после этого хотел лечь с ним в постель, но к тому времени Дэвин уже научился уклоняться от подобных предложений, никого не обижая.
Еще позже его начали приглашать в таверны. В Северной Азоли не было возрастных ограничений на выпивку. Там мальчик становился мужчиной, как только мог проработать в поле весь день, а девочка становилась женщиной после первых месячных.
И именно в таверне под названием «Река» в самом городе Азоли, в базарный день, Дэвин, которому только что исполнилось четырнадцать лет, пел «Путешествие из Корсо в Корте», и его услышал представительный бородатый человек по имени Менико ди Феррат, оказавшийся хозяином труппы музыкантов. Он на той же неделе увез его с фермы и изменил его жизнь.
– Мы следующие, – сказал Менико, нервно разглаживая на толстом животе свой лучший атласный камзол. Дэвин, от нечего делать наигрывавший на одной из свободных сириний свою самую первую колыбельную, ободряюще улыбнулся снизу вверх своему работодателю. Теперь уже своему компаньону.
Уже в семнадцать лет Дэвин перестал быть учеником. Менико, устав отказываться от предложений перепродать контракт своего юного тенора, в конце концов предложил Дэвину стать членом Гильдии странствующих певцов и постоянное жалованье. Сперва он, разумеется, дал понять, сколь многим молодой человек ему обязан и что лишь преданность можно считать приблизительно адекватной платой за подобную милость. Собственно говоря, Дэвин это знал, и в любом случае он любил Менико.
Год спустя, после очередных предложений от хозяев конкурирующих трупп во время летнего свадебного сезона в Корте, Менико сделал Дэвина компаньоном и дал ему десять процентов от выручки. Произнеся, почти слово в слово, ту же речь, что и в прошлый раз.
Это была большая честь, и Дэвин это понимал. Только старый Эгано, барабанщик и мастер игры на басовых струнных из Чертандо, который был вместе с Менико со дня создания труппы, тоже имел долю партнера. Все остальные были учениками или странствующими музыкантами на временных контрактах. Особенно сейчас, когда после весенней эпидемии чумы на юге все труппы Ладони испытывали нехватку в людях и старались заполнить бреши временными музыкантами, танцорами и певцами.
Призрачная цепочка звуков, едва слышная, отвлекла внимание Дэвина от сириньи. Он поднял глаза и улыбнулся. Алессан, один из троих новых членов труппы, легонько наигрывал мелодию той же колыбельной, которую играл Дэвин. На тригийской пастушеской свирели мелодия получалась странной, неземной.
Алессан, черноволосый, но уже с сединой на висках, подмигнул ему, продолжая перебирать пальцами дырочки свирели. Они вместе завершили песню – свирель, сиринья и тихий голос тенора.
– Жаль, что я не знаю слов, – с сожалением сказал Дэвин, когда они закончили. – Мой отец научил меня этой мелодии еще в детстве, но он так и не смог вспомнить слов.
Худое подвижное лицо Алессана оставалось задумчивым. Дэвину немногое было известно о тригийце после двух недель репетиций, только то, что этот человек необычайно искусно играет на свирели и на него можно положиться. Как партнера Менико, его больше ничто и не должно было интересовать. Алессан редко сидел в гостинице, если не было репетиций, но всегда являлся точно в назначенное время.
– Может быть, я и смогу их для тебя вспомнить, если хорошенько подумаю, – ответил он, характерным жестом запуская пальцы в волосы. – Когда-то, очень давно, я знал эти слова. – Он улыбнулся.
– Не беспокойся, – сказал Дэвин. – Я же до сих пор жил, не зная их. Это всего лишь старая песня, память о моем отце. Если останешься с нами, можем зимой попытаться вспомнить их вместе.
Он знал, что Менико одобрил бы его последний ход. Хозяин заявил, что Алессан ди Тригия – находка и к тому же выгодная, при том какую плату он запросил.
Выразительные губы его собеседника лукаво изогнулись в улыбке.
– Старые песни и воспоминания об отцах имеют большое значение, – сказал он. – Значит, твой отец умер?
Дэвин сделал охранительный жест, выставив вперед ладонь с двумя загнутыми пальцами.
– Был жив, когда я слышал о нем в последний раз, хотя я и не видел его уже почти шесть лет. Менико говорил с ним, когда в прошлый раз совершал поездку по северу Азоли, и отвез ему от меня несколько кьяро. Я никогда не возвращусь на ферму.
Алессан обдумал услышанное.
– Суровая семья из Азоли? – высказал он догадку. – Где не место честолюбивому мальчику с таким голосом, как у тебя? – Он говорил со знанием дела.
– Почти что так, – печально согласился Дэвин. – Хотя я не назвал бы себя честолюбивым. Скорее неусидчивым. И мы, собственно говоря, не коренные жители Азоли. Переехали туда из Нижнего Корте, когда я был еще маленьким ребенком.
Алессан кивнул.
– Даже так, – сказал он.
У этого человека манеры всезнайки, решил Дэвин, но он здорово играет на тригийской свирели. Так она, возможно, звучала на самой горе Адаона, на юге.
В любом случае у них не было времени продолжать этот разговор.
– Наша очередь! – объявил Менико, поспешно вбегая в комнату, где они ожидали выхода среди пыли и накрытой чехлами мебели давно уже заброшенного дворца Сандрени. – Сначала исполняем «Плач по Адаону», – сказал он, хотя они знали об этом уже несколько часов. Менико вытер ладони о бока камзола.
– Дэвин, это твой номер, заставь меня гордиться тобой, парень. – Это был его стандартный призыв. – Потом все вместе исполняем «Круженье лет». Катриана, любовь моя, ты уверена, что справишься с высокими нотами, или нам надо взять пониже?
– Справлюсь, – коротко ответила Катриана. Дэвин подумал, что ее тон свидетельствует о простой нервозности, но когда их взгляды на секунду встретились, он снова увидел в ее глазах уже знакомое выражение: стремление, выходящее за рамки страстного желания, к неведомому ему берегу.
– Мне бы очень хотелось получить этот контракт, – произнес в этот момент Алессан ди Тригия, довольно тихо.
– Вот удивительно! – огрызнулся Дэвин, обнаружив при этом, что и он тоже нервничает. Но Алессан рассмеялся, и старый Эгано тоже, и они все вместе вышли из комнаты. Эгано повидал слишком много за слишком долгие годы странствий и поэтому не был способен разволноваться перед обычным прослушиванием. Не произнеся ни единого слова, он, как всегда, сразу же подействовал на Дэвина успокаивающе.
– Сделаю все, что в моих силах, – через мгновение пообещал Дэвин во второй раз за этот день, не вполне понимая, кому он это обещает и почему.
В конце концов, то ли благодаря богам Триады, то ли вопреки им, как говаривал его отец, этого оказалось достаточно.
Главным судьей был благоухающий тонкими духами, экстравагантно одетый отпрыск семейства Сандрени – мужчина лет сорока, как предположил Дэвин, – который наглядно демонстрировал вялой позой и искусственно подчеркнутыми тенями вокруг глаз, почему тиран Альберико не слишком опасался потомков Сандре д’Астибара.
За спиной этого бросающегося в глаза персонажа стояли жрецы Эанны и Мориан в белых и дымчато-серых одеждах. Рядом с ними, резко выделяясь на их фоне, сидела жрица Адаона в ярко-красной тунике, с очень коротко остриженными волосами.
Конечно, стояла осень и надвигались дни Поста, поэтому Дэвина не удивили ее волосы. Но удивило то, что священники пришли на прослушивание. Они его смущали – еще одно наследство от отца, – но в данной ситуации он не мог позволить себе поддаться смущению и поэтому выбросил их из головы.
Он сосредоточил внимание на элегантном сыне герцога, единственном человеке, который сейчас имел значение. И ждал, как учил его Менико, отыскав внутри себя точку спокойствия.
Менико подал знак Ниери и Алдине, худощавым танцовщицам, одетым в серо-голубые, почти прозрачные траурные балахоны и черные перчатки. Через несколько мгновений, после первого их совместного прохода по сцене, он взглянул на Дэвина.
И Дэвин выдал ему, выдал им всем плач по Адаону, погибшему осенью, среди горных кипарисов. Он пел, как никогда прежде.
И все время с ним был Алессан ди Тригия, с его пронзительными, рвущими сердце горестными переливами пастушеской свирели. Они вдвоем, казалось, подняли в воздух и понесли Ниери и Алдине над только что выметенным полом, превратив поверхностные движения танца в ту лаконичную ритуальную точность, которой требовал «Плач» и которой так редко удавалось добиться.
Когда они кончили, Дэвин, медленно вернувшись во дворец Сандрени с поросших кедром и кипарисом гор Тригии, где умер бог и где он снова и снова умирал каждую осень, увидел, что сын Сандре д’Астибара рыдает. Дорожки от слез размазали тщательно нарисованные тени вокруг его глаз, а это означало, как внезапно понял Дэвин, что он ни разу не плакал во время выступлений трех предыдущих трупп.
Марра, юная и нетерпимая профессиональная певица, была бы недовольна этими слезами. «Зачем нанимать дворнягу и лаять самому?» – говорила она, когда их исполнение прерывали слезы или иные проявления чувств родственников.
Дэвин не был столь суровым тогда. И тем более теперь, после того как она умерла. Он отчаянно старался не опозориться публичным проявлением горя, когда Бернет ди Корте со своей труппой проводил траурные обряды в Чертандо в знак уважения к Менико.
Дэвин также понял по жаркому взгляду обведенных размазанными темными кругами глаз, брошенному на него потомком Сандре, и по не менее выразительному взгляду толстопалого жреца Мориан – во имя Триады, почему у богов Триады такие дурные слуги! – что, хотя они только что, возможно, и получили контракт, ему лично придется завтра в этом дворце быть начеку. Надо не забыть взять с собой кинжал.
Они действительно получили этот контракт. Вторая вещь уже не играла роли, поэтому хитрый Менико и начал с «Плача». Потом Менико осторожно представил Дэвина как своего компаньона, когда сын Сандре пожелал с ним познакомиться. Оказалось, что это средний сын из трех, по имени Томассо. Единственный, хриплым голосом объяснил он, крепко сжимая руку Дэвина в своих ладонях, кто обладает музыкальным слухом и разбирается в танцах настолько, чтобы выбрать исполнителей, подходящих для такого великого события, как отпевание его отца.
Дэвин, привыкший к этому, вежливо отнял свою ладонь, мысленно поблагодарив Менико за его рожденный опытом такт: представленный как партнер, он получал некоторый иммунитет от чересчур агрессивных ухаживаний, даже со стороны вельмож. Потом его представили жрецам, и он быстро преклонил колено перед жрицей Адаона в красном.
– Благослови, сестра бога, мою сегодняшнюю песнь и мое завтрашнее пение.
Краем глаза он заметил, как жрец Мориан сжал в кулаки пухлые, унизанные кольцами пальцы опущенных рук. Он принял благословение и защиту Адаона – указательный палец жрицы нарисовал символ бога у него на лбу, – зная, что успешно погасил разгорающееся желание жреца. Когда Дэвин встал и обернулся, то заметил, как Алессан ди Тригия, стоящий позади остальных, подмигнул ему, что было рискованно в этой комнате и среди этих людей. Он подавил улыбку, но не удивление: проницательность пастуха его тревожила.
Томассо д’Астибар немедленно согласился с первой же названной Менико ценой, что подтвердило мнение о нем Дэвина, как о жалком создании, несмотря на столь славное имя и столь высокое происхождение.
Ему было бы интересно узнать, и это на шаг-другой приблизило бы его к зрелости, что сам герцог Сандре принял бы ту же цену – или вдвое большую – и точно таким же образом. Однако Дэвину еще не исполнилось и двадцати лет, а даже Менико, втрое старше его, вернувшись в гостиницу, громко проклинал себя за стаканом вина, что не назвал еще большую сумму, чем та грабительская цена, которую ему только что выплатили полностью.
Лишь пожилой и спокойный Эгано сказал, тихо выбивая дробь двумя деревянными ложками по крышке стола:
– Хватит. Не надо жадничать. Отныне мы будем получать больше. Если у тебя хватит ума, завтра оставишь в каждом из храмов десятину. Мы заработаем ее снова, с процентами, когда будут отбирать музыкантов для дней Поста.
Менико, пребывающий в очень хорошем настроении, отпустил великолепное ругательство, превзойдя самого себя, и заявил, что намеревается предложить тощее тело Эгано в качестве десятины мясистому жрецу Мориан. Эгано улыбнулся беззубой улыбкой и продолжил выбивать тихую дробь.
Вскоре после вечерней трапезы Менико приказал всем ложиться спать. Завтра им придется рано встать, чтобы подготовиться к самому важному в их жизни выступлению. Он благожелательно улыбнулся, когда Алдине увела Ниери из комнаты. Дэвин был уверен, что в эту ночь девушки лягут вместе, и подозревал, что впервые. Он пожелал им насладиться друг другом, зная, что сегодня танец волшебным образом сблизил их. И еще он знал, потому что однажды это произошло с ним самим, как такое сближение заставляет ярче вспыхнуть пламя свечей у постели поздно ночью.
Он оглянулся в поисках Катрианы, но она уже поднялась к себе. Тем не менее она быстро чмокнула его в щеку тогда, во дворце Сандрени, сразу же после мощных объятий Менико. Это было началом или могло быть началом.
Он пожелал всем спокойной ночи и поднялся в отдельную комнату: эту единственную роскошь он потребовал для себя у Менико из бюджета труппы после смерти Марры.
Он ожидал, что она ему приснится – из-за траурных обрядов, из-за неудовлетворенного желания, и потому, что она снилась ему почти каждую ночь. Вместо этого он увидел бога.
Он увидел Адаона в горах Тригии, нагого и великолепного. Увидел, как струится его кровь, когда его разрывают на части обезумевшие жрицы, подстрекаемые к преступлению своей женской сутью каждый год в это осеннее утро ради еще более истового служения своему полу. Как они рвут на куски плоть умирающего бога в служении двум богиням, которые любили его и были ему матерью, дочерью, сестрой, невестой круглый год и все годы с тех времен, когда Эанна дала имена звездам.
Они делили его между собой и любили его всегда, за исключением одного этого утра на переломе осени. Этого утра, которое должно было стать предвестником, обещанием наступления весны и окончания зимы. Этого единственного утра в горах, когда богу, который был человеком, суждено быть убитым. Растерзанным и убитым, чтобы его положили на его место, в землю. Чтобы он стал землей, в свою очередь орошенной дождем слез Эанны и горестными рыданиями нескончаемых подземных ручьев Мориан, извивающихся от неутоленного желания. Убитым, чтобы возродиться и снова быть любимым, все сильнее с каждым минувшим годом, с каждой смертью в одетых кипарисами горах. Убитым, чтобы быть оплаканным, а затем восстать, как восстает бог, как восстает человек, как поднимается пшеница на летних полях. Восстать, а затем возлечь с богинями, со своей матерью и невестой, сестрой и дочерью, с Эанной и Мориан, под солнцем и звездами, и кружащимися по небу лунами – голубой и серебряной.
Дэвин с ужасом наблюдал во сне эту первобытную сцену: женщины несутся вверх по склону горы, их длинные волосы развеваются за спиной, они гонят бога-человека к пропасти над стремниной Касаделя.
Он видел, как ветки горных деревьев и ощетинившихся колючками кустарников срывают с женщин одеяния, как они сами охотно остаются обнаженными, чтобы бежать еще быстрее, как глотают на бегу кроваво-красные ягоды сонрай, чтобы одурманить себя и подготовить к тому, что им предстоит совершить высоко над ледяными струями Касаделя.
Он видел, как бог наконец обернулся. Его огромные черные глаза были знающими и отчаянными одновременно, пока он стоял у края пропасти, словно загнанный олень, на предопределенном, заранее выбранном, исконном месте своего конца. И Дэвин видел, как женщины настигли его там, как по их телам струилась кровь, а волосы развевались по ветру, как Адаон склонил свою гордую, великолепную голову перед роком их терзающих рук, зубов и ногтей.
И там, в конце погони, Дэвин увидел, что рты женщин широко открыты, что они перекликаются друг с другом в экстазе или страдании, терзаемые неудержимым желанием, или безумием, или горечью, но во сне их крики были беззвучными. Вместо криков всю эту дикую сцену среди кедров и кипарисов на склонах гор сопровождал единственный, пронзительный звук тригийской пастушеской свирели, которая играла мелодию его детства где-то высоко и далеко.
И в самом конце, когда женщины приблизились к богу, и схватили его, и сомкнулись вокруг него у пропасти над Касаделем, Дэвин увидел, что лицо терзаемого бога было лицом Алессана.
Глава III
Еще до того, как осторожный Альберико явился из заморского Барбадиора и стал править в Астибаре, этот город, любивший называть себя «Большим пальцем, который управляет Ладонью», славился некоторым аскетизмом. В Астибаре обряды прощания с покойником никогда не проводились в присутствии усопшего, как в других восьми провинциях. Такая процедура считалась излишней, так как возбуждала слишком сильные чувства.
Им предстояло выступать в центральном дворе дворца Сандрени, а зрителей разместили на стульях и скамьях, расставленных по периметру двора, и на балконе, тянущемся вдоль внутренних комнат двух верхних этажей. В одной из этих комнат, украшенной подобающими случаю драпировками – серо-голубыми с черным, – лежало тело Сандре д’Астибара. На его веки положили монеты для уплаты безымянному привратнику у последних врат Мориан, в руки положили немного еды, а ноги обули в башмаки, поскольку никто из живых не знал, как долог последний путь к богине.
Позднее Сандре должны были вынести во двор, чтобы все желающие из города и дистрады, кто не побоится запоминающих взоров барбадиорских наемников, несущих караул снаружи, могли пройти цепочкой мимо его гроба и бросить серебристо-голубые листья олив в хрустальную вазу, уже стоящую на постаменте во дворе.
Обыкновенных граждан – ткачей, ремесленников, лавочников, крестьян, матросов, слуг, мелких торговцев – должны были пропустить во дворец позднее. Сейчас снаружи доносились их голоса: они собрались, чтобы послушать музыку обряда отпевания старого герцога. А пока что во дворе образовалась самая необычайная смесь мелкого и высшего дворянства и богатого купечества, какую Дэвину когда-либо доводилось видеть в одном месте.
Вся знать астибарской дистрады прибыла из своих загородных поместий на Праздник Виноградной Лозы. А приехав в город, они не могли пропустить обряд прощания с Сандре, пусть даже многие или большинство из них страстно ненавидели его во время правления, а отцы или деды некоторых даже покупали яд или нанимали убийц лет тридцать назад в надежде увидеть этот обряд намного раньше.
Двое жрецов и жрица Адаона уже сидели на своих местах. У них был такой спокойный и торжественный вид, какой обычно бывает у всех священников, словно они причастны к тайне, сообща охраняемой ими от простых смертных.
Артисты Менико ожидали в маленькой комнатке, выходящей окнами во двор, которую Томассо приказал отвести для них. Там было накрыто обычное угощение, а кое-что далеко выходило за рамки обычного. Дэвин, например, не помнил, чтобы где-нибудь музыкантам подавали голубое вино. Это был экстравагантный жест. Тем не менее он не соблазнился: было еще слишком рано и он чересчур нервничал. Чтобы успокоиться, Дэвин подошел к Эгано, который, как обычно, лениво барабанил по столешнице.
Эгано поднял глаза и улыбнулся.
– Это просто выступление, – произнес он со своим мягким пришепетыванием. – Делаем то же, что и всегда. Делаем музыку. И движемся дальше.
Дэвин кивнул и выдавил из себя ответную улыбку. В горле у него было сухо. Он подошел к столам, и один из двух ожидающих приказаний слуг поспешно налил ему воды в хрустальный с золотом бокал, который стоил дороже всего, чем владел Дэвин в этом мире. Через несколько мгновений Менико подал знак, и они вышли во двор.
Начали танцовщицы под звуки укрытых от взоров струнных и свирелей. Без певцов. Пока.
Если Алдине и Ниери и зажигали свечи любви прошлой ночью, это никак не проявилось в то утро, а если и проявилось, то лишь в сосредоточенности и напряженности их согласованных движений.
Иногда казалось, что они ведут музыку за собой, иногда – что следуют за ней. В своих серо-голубых туниках и черных перчатках, скрывающих ладони, с худыми набеленными лицами они выглядели поистине потусторонними созданиями. Именно этого добивался от своих танцовщиц Менико. Этот танец не должен быть зазывным или искушающим, как считали в иных труппах, или просто грациозной прелюдией к основному выступлению, как понимали его в некоторых других. Танцовщицы Менико были проводниками, холодными и непреклонными, в царство мертвых. Постепенно, неумолимо их медленные, торжественные движения, бесстрастные, почти нечеловеческие лица заставили погрузиться в молчание эту своенравную, гордую собой аудиторию.
И в этом молчании выступили вперед трое певцов и четверо музыкантов и запели «Призыв» к Эанне, богине Огней, которая сотворила этот мир, солнце, две луны и россыпь звезд, что были бриллиантами в ее диадеме.
Сосредоточенные и внимательные, используя все профессиональные приемы, чтобы создать впечатление обманчивой безыскусности, артисты Менико ди Феррата безжалостно уносили вместе с собой дам, и господ, и владетельных купцов Астибара на вершину печали. Оплакивая Сандре, герцога Астибарского, они оплакивали, как и подобает, умирание всех смертных детей Триады, которых лишь ненадолго впустили через Врата Мориан побродить по земле Адаона под огнями Эанны. На столь сладкий, и горький, и короткий отрезок времени.
Дэвин услышал, как голос Катрианы вознесся ввысь, на ту суровую, ледяную вершину, куда, казалось, зовет его свирель Алессана. Он скорее чувствовал, чем слышал, как Менико и Эгано возвращают их всех на землю низкими звуками своей партии. Он видел двух танцовщиц, то застывающих, словно статуи, то кружащихся, словно пленницы, рвущиеся из силков времени, и в надлежащий момент он позволил своему собственному голосу взмыть в сопровождении двух сириний в то пространство, которое им втроем предстояло заполнить, в ту середину, где жили и умирали смертные.
Таков был подход Менико ди Феррата к редко исполняемым полностью обрядам отпевания, уже давно им определенный. Он вложил в него сорок лет служения искусству и проведенной в дороге жизни, которая привела его к этому мгновению сегодняшнего утра. Еще только начиная петь, Дэвин почувствовал, что его сердце переполняет гордость и искренняя любовь к их тучному скромному руководителю, благодаря которому артисты оказались здесь и творили свою музыку.
Как и было запланировано, они остановились после шестой части, ради самих себя и своих слушателей. Томассо заранее обсудил все с Менико, и теперь наверху должно было начаться движение благородных лордов мимо гроба Сандре. После труппа исполнит последние три части обряда, завершив их «Плачем» Дэвина, а потом тело снесут вниз и впустят толпу, ожидающую за воротами с листьями для хрустальной вазы.
Менико увел их со двора среди такой глубокой тишины, какая сама по себе была наивысшей похвалой. Они снова вернулись в отведенную им комнату. Под влиянием ими самими созданного настроения все молчали. Дэвин помог танцовщицам переодеться в платья, которые они носили между выходами на сцену, и стал смотреть, как они ходят кругами по комнате, стройные, своей грацией напоминающие кошек. Он взял из рук одного из слуг бокал зеленого вина, но отказался от предложенной тарелки с едой. Обменялся взглядом с Алессаном – пока только взглядом, не улыбкой. Музыканты Дренио и Пьеве склонились над своими сириньями и подтягивали струны. Эгано, практичный как всегда, ел, машинально барабаня по столу свободной рукой. Менико прошел мимо, нервный и рассеянный. Он молча сжал предплечье Дэвина.
Дэвин поискал взглядом Катриану и увидел ее в тот момент, когда она выходила из комнаты через арку, ведущую в глубину дома. Она оглянулась. Их взгляды на секунду встретились, и она пошла дальше. Странно преломленный свет падал из высокого невидимого окна на то место, где она только что стояла.
Дэвин в самом деле не знал, почему он так поступил. Даже потом, после того как произошло столько разных событий, разбегающихся кругами от этого мгновения во всех направлениях, словно рябь по воде, он так и не мог объяснить, почему последовал за ней.
Простое любопытство. Желание. Странное томление, порожденное выражением ее глаз, и странное место, словно парящее в воздухе среди тишины и печали, в котором они находились. Возможно, причина была совсем в другом, или частично в этом, или только в этом. Он чувствовал, что мир стал не совсем таким, каким был до начала выступления танцовщиц.
Дэвин допил вино, встал и вышел через ту же арку, что и Катриана. Проходя под ней, он тоже оглянулся. Алессан наблюдал за ним. Во взгляде тригийца не было осуждения, только напряжение, которого Дэвин не мог понять. Впервые в этот день он вспомнил о своем сновидении.
И, может быть, поэтому, проходя под аркой, он шепотом произнес молитву Мориан.
За аркой оказалась лестница с высоким узким окном-витражом на площадке второго этажа. В разноцветном каскаде света он успел заметить серебристо-голубое платье, промелькнувшее слева от верхней площадки лестницы. Он тряхнул головой, стараясь прояснить сознание, выйти из нереального, похожего на сон состояния. Ему это удалось, и все вдруг встало на свои места. Дэвин понял и выругался про себя.
Она была родом из Астибара. И шла наверх, чтобы, как и подобает, проститься с герцогом. Ни один лорд или купец-нувориш не мог отказать ей в праве это сделать после того, как она пела в то утро. С другой стороны, для сына крестьянина из Азоли, рожденного в Нижнем Корте, войти в комнату наверху было бы чистейшей наглостью.
Поэтому Дэвин заколебался и повернул бы назад, если бы не память, которая всегда была его благословением и проклятием. Он видел со стороны двора висящие знамена. Та комната, где лежал Сандре д’Астибар, находилась не слева от лестничной площадки, а справа.
Дэвин пошел дальше. Теперь он старался двигаться тихо, хотя все еще не понимал почему. На лестничной площадке он повернул налево, вслед за Катрианой. Там была дверь. Он открыл ее. Пустая комната, которой давно не пользовались, пыльные гобелены на стенах. Сцены охоты, краски сильно выцвели. Из комнаты было два выхода, но теперь ему на помощь пришла пыль: он видел четкие отпечатки сандалий, ведущие к двери справа.
Дэвин бесшумно двинулся по этим следам через анфиладу заброшенных комнат на втором этаже дворца. Он видел скульптуры и изделия из стекла, утонченно изящные, покрытые многолетним слоем пыли. Многие предметы обстановки исчезли, многие из уцелевших были накрыты чехлами. Свет был тусклым: большую часть окон закрывали ставни. Суровые лорды и леди на почерневших, закопченных портретах недружелюбно взирали на него сверху, когда он проходил мимо.
Он свернул направо и еще раз направо, идя по следам Катрианы и стараясь не слишком приближаться к ней. Она двинулась прямо через комнаты вдоль внешней стороны дворца – ни одна из них не выходила на переполненные балюстрады с видом на двор. В этих комнатах было светлее. Он слышал справа приглушенные голоса и догадался, что Катриана идет кружным путем к дальнему концу той комнаты, в которой выставлено для торжественного прощания тело Сандре.
Наконец Дэвин открыл дверь, которая оказалась последней. Катриана стояла одна в очень большой комнате, рядом с громадным камином. Каминную полку украшали три бронзовых коня, а стены – три портрета. Потолок был покрыт, как понял Дэвин, настоящим золотом. Ряд окон вдоль внешней стены выходил на улицу, и возле него стояли два длинных стола, ломящихся от еды и напитков. Эту комнату, в отличие от остальных, недавно убрали, но шторы оставались задернутыми, скрывая ее от яркого утреннего солнца и взглядов толпы снаружи.
В этом неясном, просачивающемся свете Дэвин закрыл за собой дверь, нарочно позволив замку громко щелкнуть. В тишине этот звук прозвучал как выстрел.
Катриана резко обернулась, прижав руку ко рту, но даже в полутьме Дэвин увидел, что в ее глазах сверкнула ярость, а не страх.
– Что ты тут делаешь? – сердито прошептала она.
Дэвин неуверенно шагнул вперед. Он пытался придумать остроумный ответ, какое-нибудь необидное, отвлеченное замечание, которое разрушило бы гнетущее заклятие, лежащее на нем, на всем начале дня. Но не сумел.
– Не знаю, – честно признался он, покачав головой. – Я увидел, как ты вышла, и пошел следом. Это не то, что ты думаешь, – неуклюже закончил он.
– Откуда ты знаешь, что я думаю? – огрызнулась она. Казалось, она усилием воли заставила себя успокоиться. – Я хотела несколько минут побыть одна. – Катриана старалась говорить ровным голосом. – Выступление взволновало меня, и мне необходимо побыть наедине с собой. Вижу, что ты тоже разволновался, но нельзя ли попросить тебя сделать одолжение – оставить меня на некоторое время в одиночестве?
Это было сказано вежливо. Он мог бы теперь уйти. В любое другое утро он так бы и поступил. Но Дэвин уже вошел во Врата Мориан и отчасти догадывался об этом.
Он махнул рукой в сторону накрытых столов и серьезно сказал, просто констатируя факт, без вызова или осуждения:
– Эта комната не для уединения, Катриана. Может, скажешь мне, зачем ты здесь?
Дэвин приготовился к новой вспышке ярости, но Катриана еще раз его удивила. После долгой минуты молчания она наконец ответила:
– Мы с тобой не настолько близки, и я не обязана тебе отвечать. Будет лучше, если ты уйдешь. Для нас обоих.
До него все еще доносились приглушенные голоса из-за стены справа от камина с бронзовыми конями. Эта странная комната с обильно и роскошно накрытыми столами и мрачными портретами на темных стенах, казалось, была погружена в сон наяву. Он вспомнил, как пела утром Катриана, как ее голос устремлялся ввысь, туда, куда звала тригийская свирель. Вспомнил ее глаза в тот момент, когда она остановилась в дверном проеме, который они оба миновали. Он поистине не чувствовал, что все это происходит наяву, в том мире, который он знал.
И, поддавшись этому настроению, Дэвин услышал свой вопрос, произнесенный сдавленным голосом:
– Так не начать ли нам? Разве нет ничего, что могло бы нас сблизить?
Катриана колебалась. Ее глаза были широко раскрыты, но их выражение невозможно было прочесть в неверном свете. Затем она покачала головой и осталась стоять на месте, прямая и неподвижная, в дальнем конце комнаты.
– Думаю, что нет, – тихо ответила она. – Не на той дороге, по которой я иду, Дэвин д’Азоли. Но спасибо за предложение, и я не могу отрицать, что отчасти хотела бы, чтобы все обстояло иначе. А сейчас у меня мало времени, и мне надо здесь кое-что сделать. Пожалуйста, оставь меня.
Дэвин не ожидал, что почувствует такое сильное сожаление. Он кивнул, больше ничего не смог придумать в ответ и на этот раз повернулся, чтобы уйти.
Но Врата действительно были пройдены в то утро во дворце Сандрени, и в тот самый момент, когда Дэвин повернулся, они оба услышали голоса – но на этот раз у него за спиной.
– О Триада! – прошипела Катриана, и настроение лопнуло, как мыльный пузырь. – Проклятье лежит на всем, за что я ни возьмусь! – Она резко повернулась к камину, лихорадочно ощупывая ладонями нижнюю поверхность каминной полки. – Во имя богинь, молчи! – сердито прошептала она.
Ее шепот звучал так тревожно, что Дэвин повиновался и застыл на месте.
– Он говорил, что знает, кто построил этот дворец, – бормотала она себе под нос. – Это должно быть прямо над…
И замолчала. Дэвин услышал щелчок. Часть стены справа от камина слегка повернулась, и за ней открылась крохотная ниша. Дэвин широко раскрыл глаза.
– Не стой как дурак! – яростно прошипела Катриана. – Быстро!
За его спиной новый голос присоединился к остальным, теперь разговаривали трое. Дэвин прыгнул к потайной двери, проскользнул внутрь вслед за Катрианой, вместе они навалились и закрыли проход за собой.
Через секунду они услышали, как дверь в дальнем конце комнаты со щелчком открылась.
– О Мориан, – вырвался стон из самого сердца Катрианы. – Ох, Дэвин, ну зачем ты здесь?
Дэвин не смог подобрать подходящего ответа на этот вопрос. Во-первых, он все еще не понимал, зачем последовал за Катрианой; во-вторых, чулан, в котором они спрятались, был слишком тесным, и вдвоем они едва в нем помещались. Дэвин с каждой секундой все острее чувствовал пьянящий, волнующий запах духов Катрианы, заполнивший крохотное пространство.
