Страница 2 из 3
Глеб допил кофе, покосился на часы и все-таки закурил сигарету, которая до сих пор лежала поперек открытой пачки.
– Насчет твоих знакомых, – сказал он тем самым делано безразличным тоном, который Ирина всегда сразу узнавала и очень не любила. – У меня такое ощущение, что я тут наговорил лишнего. Ну, ты понимаешь – насчет этого «мерседеса», Семичастного и прочей чепухи. Не хотелось бы, чтобы… э…
– Можешь не продолжать, – сказала Ирина. – Я не разношу глупые слухи. Даже те, которые дошли до меня от старушек в очереди, а не от моего глубоко засекреченного мужа.
– Вот и отлично, – сказал Глеб, сделав вид, что не заметил прозвучавшей в словах жены горькой иронии. – Спасибо тебе. Я имею в виду, за яичницу. Это тот самый случай, когда ее очень легко перепутать с божьим даром.
Ирина рассмеялась. Настоящего веселья в ее смехе не было, но она прекрасно понимала, что муж ни в чем не виноват. В самом деле, стоит ли сердиться на близкого человека только из-за того, что тебе с утра пораньше испортил настроение телевизор?
Через полчаса Глеб уже вез ее на работу, по дороге охотно и красноречиво делясь ценными сведениями из истории духовно-рыцарского ордена тамплиеров, которыми не так давно поневоле обогатил свою память.
В пасмурном свете раннего сентябрьского утра рубчатый бетон взлетно-посадочной полосы казался белым, как обглоданная ветрами кость. Из жемчужно-серой дымки уже проступили угловатые очертания диспетчерской башни и приземистые силуэты дальних ангаров. Предутренний туман еще путался в серо-желтых стеблях росшей на летном поле, до желтизны выгоревшей травы, но он редел буквально на глазах. Высокое небо над аэродромом уже начало наливаться ясной дневной голубизной, обещая солнечный, погожий денек. Длинный черный лимузин, на переднем крыле которого трепетал пестрый государственный флажок, в сопровождении джипа охраны прокатился по бетону и остановился на некотором удалении от сверкающего в первых лучах солнца «Ту-154». Вблизи самолет выглядел фантастически громадным, и то, что эта чудовищная махина может летать, казалось чьей-то неумной шуткой.
Водитель и охранник, одетые в одинаковые черные костюмы с белоснежными рубашками и темными галстуками, вышли из машины и замерли по обе стороны, похожие на деревянные изваяния. Их широкие скуластые лица, наполовину закрытые темными солнцезащитными очками, были абсолютно бесстрастны, густые черные волосы слегка отливали синевой, как вороненая оружейная сталь.
Пассажир остался в машине и лишь опустил тонированное оконное стекло. Он закурил и стал с терпеливой скукой смотреть на самолет, возле которого бродили какие-то люди в синих комбинезонах и стояла громоздкая оранжевая машина технической помощи. С той стороны доносились обрывки негромких разговоров да изредка глухо постукивал металл. Все люки самолета были открыты, из-под крыльев неопрятной бахромой свисали какие-то не то шланги, не то кабели – пассажир лимузина скверно разбирался в технике. Однако здесь, на аэродроме, он присутствовал именно как технический консультант, мнения которого всегда оказывалось достаточно, чтобы отменить полет.
Впрочем, все, что от него зависело, он сделал накануне, а сюда заехал перед отлетом в Москву, чтобы проверить, подтвердилось ли высказанное им предположение. Он-то знал, что не ошибся, но нужно было, чтобы начальник личной охраны этого их президента, явно метящего в монархи, лишний раз убедился во всем своими глазами и чтобы это произошло в присутствии консультанта. А то что-то он в последнее время смотрит не то чтобы волком, но как-то искоса, будто подозревает его в… э… Ну, да чего греха таить! В мошенничестве. В шарлатанстве. Каков наглец! Вот теперь пусть сам все увидит своими узкими степными гляделками и засунет свой поганый язык туда, где ему следует находиться. Жалко, что его хозяина при этом не будет, но тут уж ничего не поделаешь. Не потащишь же первое лицо государства в такую несусветную рань на аэродром только затем, чтобы он посмотрел, как начальника его личной охраны тычут плоской мордой в дерьмо!
Консультант курил, стряхивая пепел прямо себе под ноги, хотя к его услугам была вмонтированная в подлокотник уютного кожаного сиденья пепельница. Он равнодушно смотрел на сверкающий, разрисованный полосами цветов государственного флага, украшенный затейливым здешним гербом «Туполев». Ничего нового для него в этой картине не было. Контракт, согласно которому за очень солидное вознаграждение он был обязан периодически подвергать экстрасенсорному обследованию самолет главы государства – не только этого государства, но и парочки других, не говоря уж о личных воздушных судах некоторых олигархов, – продлялся уже дважды. Эти контракты приносили солидный доход, а главное – добрую славу, поскольку до сих пор консультант не ошибался ни разу. Приходилось прилагать определенные, и притом немалые, усилия, но дело того стоило.
Консультант знал, что сегодня этот самолет никуда не полетит. Во время вчерашнего обследования он обнаружил неисправность в системе подачи топлива. Какую именно, он сказать не мог, поскольку «обнаружил» – не совсем то слово. Скорее, почувствовал, ощутил… Одним словом, предсказал. И нет ничего удивительного в том, что начальник охраны так на него косится. Он – прагматик до мозга костей, верящий только в смекалку, хитрость и силу оружия, и ему непонятно, как можно получать многотысячные гонорары за заявления типа: «Тут что-то не так с подачей горючего, может быть беда». Ему подавай экспертное заключение на двадцати пяти страницах, в котором описано состояние каждого шланга, каждого проводка системы зажигания, каждого винтика и кнопки… Как будто он сам хоть что-то в этом понимает! Ладно, дай только срок, получишь ты свое экспертное заключение…
Из открытого люка в серебристом, отполированном до блеска брюхе «Туполева» показались чьи-то ноги. Человек спустился на бетон по передвижной металлической лесенке на четырех толстеньких резиновых колесах. На нем был синий комбинезон техника, в лучах восходящего солнца поблескивала загорелая лысина в обрамлении нуждавшихся в стрижке седых волос. Спрыгнув с последней ступеньки, техник заметил лимузин, из окна которого его разглядывал консультант, и сразу же отвернулся, как будто это ему было неприятно. На грубом прямоугольном лице экстрасенса с густыми бровями и длинной, почти до бровей, прямой темно-русой челкой появилась легкая пренебрежительная улыбка: он презирал людей, которые сначала берут деньги, а потом стараются обвинить в собственной жадности других. Впрочем, личные моральные качества техника были тут, по большому счету, ни при чем: в той или иной мере консультант презирал всех людей без исключения. Он чувствовал себя настолько мудрее и старше всех этих бессмысленно копошащихся вокруг муравьев, что даже не сердился, когда его во всеуслышание обвиняли в шарлатанстве или пытались поймать на каких-нибудь финансовых махинациях вроде неполной уплаты налогов.
Техник подошел к стоящему поодаль, возле оранжевой аэродромной машины, инженеру в мятом пиджаке и рубашке с открытым воротом и стал что-то ему говорить. Инженер слушал внимательно, глядя при этом не на собеседника, а на открытый люк в брюхе самолета, и время от времени кивая головой. Потом он обернулся и бросил в сторону лимузина долгий, внимательный взгляд, в котором консультанту почудилось опасливое восхищение.
После этого инженер в сопровождении техника двинулся к машинам, причем как-то так, что было непонятно, куда, собственно, он держит путь – к лимузину или к джипу охраны. Губы экстрасенса снова тронула пренебрежительная усмешка: чтобы понять, что движет этим потрепанным типом в мятом пиджаке, не нужно было обладать способностью читать мысли. Он был виден насквозь и целиком, как положенное на ладонь стеклышко от наручных часов. По идее, доложить о результатах проверки следовало начальнику охраны – человеку, который по долгу службы нес ответственность за безопасность первого лица государства. Но и пройти мимо лимузина, в котором сидел ясновидец, не засвидетельствовав ему, чудотворцу, свое глубочайшее почтение, инженеришке было боязно. Вот он и рулил куда-то в просвет между багажником лимузина и радиатором джипа в надежде, что кто-нибудь придет ему, недотыкомке, на выручку.
Продолжая презрительно усмехаться, ясновидящий выбросил окурок в окно. От джипа навстречу инженеру уже шел, широко шагая, начальник охраны в сопровождении двух своих бойцов. Он не умел читать мысли, но обладал достаточным жизненным опытом, чтобы понять, какая проблема не дает покоя инженеру, и взял инициативу в свои руки – во-первых, в интересах дела, а во-вторых, наверное, затем, чтобы этот дурень не уронил его авторитет в глазах подчиненных, первым делом сунувшись к лимузину с изъявлениями благодарности. «Урод», – подумал ясновидящий, сам толком не зная, кого имеет в виду – начальника президентской охраны, инженера, ответственного за техническое состояние самолета, или техника, который только что, пару минут назад, подтвердил блестящее предсказание. Собственно, с его точки зрения, все они были уродами, неспособными разобраться даже в самых простых вещах.
– Поразительно! – донеслось до него восклицание инженера, адресованное начальнику охраны. Тот что-то спросил, и инженер в ответ широко взмахнул руками, как будто собираясь взлететь без помощи техники, которая опять его подвела. – В точности как и было предсказано! Трещина в трубопроводе. Микроскопическая. Но если бы в полете, под давлением, она увеличилась… Нет, об этом даже думать страшно!
«Трещина в трубопроводе, – подумал ясновидящий. – Вот, значит, что это было. Микроскопическая… Да, найти ее, наверное, было непросто».
Он посмотрел на техника. Техник стоял позади начальства, немного в сторонке, ссутулившись, опустив испачканные смазкой руки, и старательно держался к лимузину спиной. Ясновидящий подумал, что это он зря. На его месте любой нормальный человек пялился бы на такое диво дивное – экстрасенса, сумевшего обнаружить неисправность в огромном самолете, не подходя к нему ближе чем на десять метров, – во все глаза. А этот стоит спиной, как будто ясновидец для него обыкновеннейшая вещь, не вызывающая ни малейшего интереса. Как бы начальник охраны чего-нибудь не заподозрил. Дурак-то он дурак, но глаз у него наметанный, и хитер он, как старый лис…
Начальник охраны резко повернулся на каблуках и, по-прежнему широко шагая, направился к лимузину. Его скуластое восточное лицо с темной щеточкой усов над верхней губой и немного раскосыми глазами хранило всегдашнее бесстрастное выражение, но ясновидящий знал, что одержал очередную победу.
Он даже не подумал выйти из машины, когда начальник охраны остановился перед открытым окном.
– Вы были правы, – сказал охранник, наклонив к нему лицо, но глядя при этом поверх крыши автомобиля. – В системе подачи топлива действительно обнаружена неисправность.
– Да, – равнодушно сказал ясновидящий, поджигая новую сигарету, – трещина в трубопроводе. Я слышал.
– Разрешите выразить вам благодарность, – ровным, вежливым тоном, но явно через силу сказал начальник охраны.
– Не стоит. – Экстрасенс выпустил струю дыма не то чтобы прямо в лицо собеседнику, но и не совсем мимо. – Я просто выполнял свои договорные обязательства. То есть делал работу, за которую мне хорошо платят. В конце концов, – добавил он, решив, что этот узкоглазый урод будет ему полезнее как союзник, а не враг, – мы с вами делаем общее дело – обеспечиваем безопасность нашего работодателя. Каждый по-своему, но одинаково добросовестно.
– Я с вами полностью согласен, – сказал начальник охраны. По-русски он говорил почти чисто; можно было не сомневаться, что в свое время он учился в России и, наверное, успел дослужиться до офицерского чина еще в Советской армии.
– Прекрасно, – обычным пренебрежительным тоном сказал ясновидящий и щелчком сбил пепел себе под ноги, на пол салона. – Взаимопонимание очень важно при совместной работе. А теперь, когда оно достигнуто, я должен ехать. У меня сегодня еще масса дел в Москве.
– Покойников будете оживлять? – с неожиданно прорвавшимся сарказмом поинтересовался начальник охраны.
– Возможно. Кстати, не вижу в этом ничего смешного.
– Еще бы! Я и не думал смеяться. – На туго обтянутых бурой дубленой кожей скулах азиата вздулись и опали рельефные желваки. – Честно говоря, по-моему, это не смешно, а жутко. Я не христианин, но вы-то… Вам не страшно идти против Божьей воли?
– Прошу меня простить, – пробурчал ясновидящий. – У меня нет времени на теологические споры. Тем более что вы, по вашим же собственным словам, не христианин и не слишком хорошо разбираетесь в данном вопросе. Счастливо оставаться!
Ни один из них не сделал попытки протянуть на прощанье руку. Когда лимузин укатил, едва слышно пофыркивая глушителем и шурша покрышками по рубчатому бетону взлетной полосы, начальник охраны обернулся и долго смотрел в спину пожилому технику, который неторопливо возвращался к самолету. Глаза его, и без того узкие, нехорошо прищурились, превратившись в две черные щелки.
Небо над Москвой целый день было затянуто низкими сырыми тучами, из которых то и дело начинал сеяться мелкий скучный дождик. Погода при этом стояла теплая, и всякий раз, выходя из машины в сырое тепло городских улиц, Максим Соколовский думал, что в лесу сейчас должно быть полным-полно грибов. Плохо одетые люди в резиновых сапогах и дождевиках самого разнообразного фасона с усталым и гордым видом тащили от троллейбусных остановок и станций метро ведра, корзины и кошелки, набитые крепкими, как на картинке, ядреными боровиками и подосиновиками. Особенно много грибников было вблизи вокзалов; с завистью поглядывая на них, Максим мечтал пройтись по осеннему лесу рука об руку с Ниной. Ей-богу, это было бы здорово. Вот только дела…
«А ну их, эти дела, – с удивившей его самого веселой беспечностью вдруг решил Максим. – До конца недели подчищу хвосты, какие только смогу, а на выходные махнем за город. Зачем я дачу покупал – чтоб у мышей крыша над головой была? И вообще, для чего мы живем – дела делать, деньги зарабатывать? Да на что они сдались, эти деньги, если за делами их даже потратить некогда?»
Для очистки совести он прямо с утра съездил в ГИБДД и постарался разузнать подробности происшествия на загородном шоссе, во время которого погиб числившийся пропавшим без вести бизнесмен Семичастный. Как он и предполагал, выяснить что бы то ни было ему не удалось – от него отмахивались, отшучивались, а то и грубили, предлагая заняться каким-нибудь общественно полезным делом и не мешать людям работать. Не помогли ни знакомства в милицейских кругах, ни журналистское удостоверение, ни даже взятки – гибэдэдэшники стояли насмерть, не желая говорить о Семичастном и ссылаясь при этом на такие вздорные причины, как необходимость дождаться результатов медицинской и дорожной экспертиз.
В конце концов Максим отступился, махнув рукой на это странное происшествие, которое лишь с очень большой натяжкой можно было рассматривать как звено проводимого им в данный момент расследования. Фактического материала у него и без того было предостаточно, гипотез тоже хватало; к сожалению, ни одна из них до сих пор не была подтверждена или хотя бы опровергнута. Максима это не особенно расстраивало: он не без оснований полагал, что опубликование задуманного им цикла статей поможет сдвинуть расследование с мертвой точки. Одну за другой умело преподнося эти самые гипотезы – а в таком умении равных Максиму Соколовскому не было, – он рано или поздно заденет неизвестных пока героев своего расследования за живое, и они так или иначе дадут о себе знать. Учитывая характер расследования, способ, которым они это сделают, обещал быть не самым приятным, но к риску Максим давно привык. Конечно, освещать в глянцевых журналах скандальную жизнь столичного бомонда безопаснее. Тебя могут обругать, могут разбить камеру или попытаться съездить по физиономии; если ты в погоне за сенсацией по глупости перегнешь палку, на тебя могут подать в суд, но не более того. Господи, до чего же это пошло и скучно! Года три назад в жизни Максима был непродолжительный период, когда ему в силу некоторых причин пришлось этим заниматься, и как раз тогда у него начались серьезные проблемы с выпивкой, вызванные именно скукой и отвращением к себе и к своей работе. Потом это прошло. Теперь жизнь у Максима Соколовского была куда менее спокойная и более опасная, но он все равно не мог без содрогания вспоминать о времени, проведенном в непрерывной беготне по светским тусовкам.
Да, теперь у него была совсем другая жизнь, другая работа. Он вовсе не рисовался, не пытался произвести впечатление, когда говорил Нине о грязи, которую сильные мира сего были бы рады схоронить по темным углам и которую он выволакивает на свет божий. Он не был настолько наивным, чтобы верить, будто его работа действительно сделает мир чище; что он знал наверняка, так это то, что если не убирать, мир очень скоро захлебнется в грязи. Так это все и происходит: от неметеного пола и грязной посуды в раковине до дерьма на полу; от легкой кишечной инфекции до бубонной чумы; от единичных заказных убийств и финансовых махинаций до диктатуры и массовых репрессий, перед которыми бледнеют деяния Гитлера и Сталина…
В том, что делал Максим Соколовский, как он жил, не было даже намека на мрачное, натужное самопожертвование истово исповедующего какую-то идею фанатика – он просто работал и жил так, как считал нужным, как ему нравилось. А жить и работать ему нравилось, что называется, на всю катушку – так, чтобы потом, в старости, было что вспомнить. И чтобы вспоминал свои подвиги не ты один, и чтобы воспоминания эти были не только о том, как ты в пьяном виде вскарабкался на осветительную мачту стадиона и орал всякую чепуху, размахивая бутылкой пива.
Максим остановил машину перед железными воротами в кирпичном, аккуратно оштукатуренном заборе. Столбы забора были декорированы плиткой, имитирующей грубо отесанный гранит; сверху забор был накрыт красной глиняной черепицей, а ворота представляли собой ажурную кованую решетку ручной работы с очень сложным и красивым, явно созданным по оригинальному эскизу рисунком. По ту сторону ворот красовалось модное нововведение – высокий экран из молочно-белого матового стекла, пропускавший свет, но не позволявший случайным зевакам заглядывать во двор. Над воротами был устроен навес, из-под которого на машину Максима смотрел любопытный глаз следящей видеокамеры, а к каменному столбу слева от ворот было прикреплено переговорное устройство.
Выбравшись из машины, Соколовский нырнул под навес и нажал кнопку электрического звонка. Через короткий промежуток времени переговорное устройство ожило, и на маленьком дисплее зажглась красная светящаяся надпись «say». Максим без видимой причины вдруг раздражился по этому поводу: «Какого черта?! Конечно, английское «say» короче русского «говорите», ну и что с того? Жидкие кристаллы экономят? Если так, порылись бы в словарях: наверняка нашлось бы какое-нибудь экзотическое наречие, в котором это слово пишется еще короче… Или нарисовали бы соответствующий иероглиф – и дело в шляпе!»
– Моя фамилия Соколовский, – сказал он в микрофон. – Борис Григорьевич меня ждет, у нас назначена встреча на девятнадцать тридцать.
Пока Максим говорил, в голову ему пришла отрезвляющая мысль: полиглоты из фирмы, навострившейся клепать вот такие переговорные устройства, тут ни при чем. Вовсе не они послужили причиной его раздражения, а предстоящий разговор – вернее, собеседник, угнездившийся вот за этим забором с коваными воротами и англоязычным дверным звонком.
Помимо микрофона, в переговорном устройстве имелся динамик, но незримый страж ворот не стал утруждать себя соблюдением правил хорошего тона: устройство снова хрюкнуло, выключаясь, красная надпись на дисплее погасла, и створки ворот, дрогнув, начали медленно и беззвучно расходиться. Дождь, как назло, припустил сильнее; втянув голову в плечи и злясь оттого, что хамоватый охранник сейчас почти наверняка видит его скрюченную фигуру на своем мониторе, Максим бегом вернулся к машине, сел за руль, включил «дворники» и, когда те смахнули с ветрового стекла рябую завесу дождевых капель, резко бросил послушный автомобиль в открывшийся проезд.
Обогнув матовый защитный экран, он увидел дом – просторное приземистое сооружение в стиле «хай-тэк», похожее на беспорядочное нагромождение стеклянных кубов и параллелепипедов, стоящее на свежо зеленеющей лужайке в окружении аккуратно подстриженных кустов и вечнозеленых деревьев. Максим усилием воли заставил себя ослабить давление на педаль акселератора, чтобы обитатели этого стеклянного замка не заметили его раздражение, и плавно затормозил перед парадным крыльцом. Здесь его встретила некая личность в кимоно и веревочных сандалиях, фигурой и в особенности лицом напоминавшая не столько японца, сколько украинца, все свое свободное время посвящающего несложному и в высшей степени увлекательному процессу перекачивания сала со свиных боков на свои собственные. Благоухая чесноком на весь двор, этот «японец» с ярко выраженным украинским акцентом сообщил, что Борис Григорьевич ждет, и предложил свои услуги в качестве провожатого.
Максим двинулся за ним, невольно задерживая дыхание и борясь с острым желанием прикрыть ноздри носовым платком: в закрытом помещении распространяемый «японцем» аромат чеснока был почти непереносимым.
Они миновали просторный, освещенный скрытыми лампами холл, где в огромном стеклянном аквариуме с морской водой стремительно и плавно перемещались три довольно крупные, не меньше полутора метров длиной, акулы, поднялись по короткой пологой лестнице и свернули в длинный коридор с потолком из матового стекла. Потолок мягко светился, и было непонятно, настоящий это дневной свет или искусственный. Вообще, домишко был мало того, что не из дешевых, так еще и очень стильный: тут можно было снимать хоть криминальную драму из жизни олигархов, хоть боевик по мотивам какой-нибудь компьютерной игры. Максим невольно припомнил утренний разговор с Ниной и подумал, что был не прав: российские архитекторы кое-что умеют. Ясно, что тут все решает заказчик; Нина сто раз жаловалась на клиентов, которые не мыслят себе особняков без средневековых башенок и сводчатых арок. Но, похоже, новые архитектурные веяния проникли даже в среду российских нуворишей – как говорится, не прошло и ста лет. Да, если сравнивать архитектуру с застывшей музыкой, данный конкретный образец тянул на что-нибудь посложнее «Мурки», и единственной диссонансной нотой в этой симфонии в стиле «техно» был шедший впереди Максима до отказа нафаршированный ядреным чесноком «японец».
Остановившись перед какой-то дверью, слуга деликатно постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Соколовский сунулся было следом, но провожатый остановил его жестом мясистой ладони и закрыл дверь буквально у него перед носом. Порядочки в этом доме царили еще те; впрочем, Максим уже давно привык к тому, что хорошие манеры за деньги не купишь. То есть купить-то их несложно: достаточно просто нанять человека, который растолкует тебе, валенку, в какой руке следует держать нож, а в какой вилку и как полагается встречать гостей, только вот обременять себя подобными мелочами хочет далеко не каждый. Нынче стало модным считать, что наличие у человека солидного капитала оправдывает все, в том числе и хамское поведение. И на любое замечание следует стандартный ответ: если ты такой умный, почему не богатый? И кто ты такой, чтобы я, занятой человек, перед тобой расшаркивался?
Максим опять ощутил нарастающее раздражение. Дверь была прикрыта неплотно, сквозь нее было слышно каждое произносимое в комнате слово, и от того, что слышал Соколовский, его раздражение только усилилось. «Опять нажрался, – доносилось из-за двери. – Дышать же нечем!» – «Зато для здоровья полезно», – отвечал «японец». «Да куда тебе больше здоровья? Тебя и так ломом не убьешь. Так и будешь жрать, пока не лопнешь… Кто там у тебя?» – «Журналист. Этот, как его…»
Максим, которому все это окончательно надоело, без дальнейших церемоний толкнул дверь, намереваясь решительно переступить порог. Эффект от его появления получился немного смазанным, поскольку дверь, немного приоткрывшись, ударила стоявшего прямо за ней «японца» точнехонько по хребту между лопаток. Толстяк, разумеется, не сдвинулся ни на миллиметр, так что в комнату журналисту пришлось не входить, а протискиваться боком, а потом еще и извиняться перед «японцем». Можно и, наверное, даже нужно было не извиняться, но Максим машинально пробормотал: «Прошу прощения».
– Максим Соколовский, – представился он, закончив начатую забывчивым «японцем» фразу. – Я работаю на несколько крупных столичных изданий, и мы с вами условились об интервью.
– Насколько я помню, ни о каком интервью мы не договаривались. Речь шла о предварительном собеседовании, – возразил хозяин. – Геть!
Последнее было адресовано «японцу», который, тщетно пытаясь потереть коротковатой жирной рукой ушибленное место между лопаток, боком обошел Соколовского, протиснулся в дверь и наконец-то испарился, оставив, впрочем, напоминание о себе в виде густого чесночного перегара. Этот аромат вынудил Максима снова пренебречь правилами хорошего тона и без приглашения сделать несколько шагов вперед, чтобы выйти за пределы «зараженной» зоны. Впрочем, хозяин, явно довольный тем, что удалось подловить журналиста на попытке выторговать вместо короткого, ни к чему не обязывающего разговора целое интервью, не обратил на это внимания; вероятнее всего, он его даже не заметил, полагая подобное поведение вполне естественным: если уж вошел, то нечего стоять на пороге!
Максим усмехнулся: как будто разговор, состоящий из вопросов и ответов, – не интервью! Ладно, пусть расслабится, это нам на руку…
Он тут же напомнил себе, что, в отличие от хозяина, не имеет права расслабляться. Его сегодняшний собеседник, при всей своей внешней неотесанности и почти нарочитой грубости, был далеко не дурак. Какими там экстрасенсорными способностями он обладал, неизвестно, однако сделанной им карьере можно было только позавидовать. Кто знал о нем десять лет назад, кто слышал это имя – Борис Грабовский? А теперь он известен по всему постсоветскому пространству, у него имеется собственный фонд, он, елки-палки, тестирует президентские самолеты, исцеляет неизлечимо больных и, по слухам, уже начал замахиваться на вещи, которые до него не пытался проделать никто, кроме Иисуса Христа! Даже если он никакой не экстрасенс, а просто ловкий мошенник (Максим Соколовский, по правде говоря, придерживался именно такого мнения), то, как ни крути, котелок у него варит, и благодушествовать в его присутствии не приходится.
– Можно, я присяду? – спросил Максим ввиду того, что хозяин явно не собирался ему это предложить.
– Да, садись, – как обычно не затрудняя себя элементарной вежливостью, буркнул хозяин. – Располагайся, пресса, в ногах правды нет.
Хлесткий, как пощечина, ответ буквально вертелся на кончике языка, но Максим сдержался. Он даже не стал по примеру хозяина переходить на «ты», решив, что рано или поздно этот тип свое еще получит. Так стоит ли в таком случае ему уподобляться? Максим молча уселся на мягкий, модных очертаний диванчик с яркой двухцветной обивкой.
– Диктофон? – как бы между делом осведомился хозяин, прикуривая торчащую в уголке большого, тяжелого рта сигарету. Лицо у него было грубое, прямоугольное, словно вытесанное из дубовой колоды неумелым дровосеком, который к тому же не удосужился перед началом работы наточить топор; прямая челка делала и без того не слишком высокий лоб совсем уж микроскопическим, глубоко посаженные глаза недобро посверкивали из-под нависающих бровей.
– При мне, – честно ответил Максим. – Но использовать его без вашего согласия я не стану.
– Почему?
– Существует такая вещь, как журналистская этика, – ответил Соколовский. – Кроме того, использование записывающей аппаратуры без ведома собеседника просто-напросто противозаконно.
– А ты у нас, значит, честный, – констатировал Грабовский таким тоном, словно Максим в его присутствии имел наглость утверждать, что является близким родственником российского президента или умеет летать без помощи технических средств.
– Смею надеяться, – сдержанно сказал Максим. Тон у хозяина был такой, что ему, строго говоря, следовало бы без долгих разговоров съездить по морде, но журналист приехал сюда не драться, да и способов свести счеты с этим хамом в его распоряжении имелось предостаточно и без вульгарного рукоприкладства. – А по-вашему, честный журналист – это катахреза?
– А по-русски можно? – угрюмо буркнул Грабовский.
Максим снова усмехнулся, поскольку его маленькая месть удалась: этот умник, как и следовало ожидать, понятия не имел, что такое катахреза, несмотря на все свои широко разрекламированные ученые степени. Правда, тот факт, что собеседник прямо и открыто признался в своем невежестве, немного снижал радость победы: глуп не тот, кто чего-то не знает, а тот, кто упорствует в своем невежестве, отказываясь его признавать.
– Катахреза – это совмещение несовместимых понятий, – сказал Максим.
– Латынь, что ли?
– Понятия не имею, – признался Соколовский, отметив про себя, что собеседник не из тех, кто подолгу остается в проигрыше. Он моментально сравнял счет; а главное, было совершенно невозможно определить, заметил ли он вообще, что счет ведется.
– Катахреза… – задумчиво повторил Грабовский. – Надо запомнить. Так, говоришь, диктофон у тебя выключен? Тогда скажу тебе как на духу: честных вообще не бывает. Что это такое – честность? Что это означает – быть честным? Всегда говорить правду? Для этого есть другие слова – например, откровенность. А еще – бестактность. Не брать чужого? Это не честность, это обыкновенное законопослушание. Вообще, так называемая честность – очень широкое понятие, и для каждой из его составляющих имеется свое собственное название. Никто не знает, сколько их всего, этих составляющих… вернее, не хочет знать. Потому что соответствовать им всем до единой человек просто не в силах. А несоблюдение одного-единственного пункта из этого длиннющего списка автоматически лишает права называться честным. Кто назовет честным лжеца, вора, убийцу? Может ли называться честным человек, занимающий должность, которой не соответствует? Врач-недоучка, безграмотный инженер, певец, выступающий под фонограмму, – каждый из них во всем остальном, кроме своей профессии, может быть милейшим человеком, но честен ли он?
– Бывают люди, которые честны во всем, – возразил Максим, неожиданно для себя задетый мизантропической речью хозяина. – Редко, но бывают.
– Не встречал, – возразил Грабовский, – но готов поверить на слово. И что это доказывает? Ты когда-нибудь задумывался, почему люди делают одно и не делают другого? А я тебе отвечу. Потому, что им так удобнее. Тебе удобнее быть компетентным, известным журналистом, чем, к примеру, плохим вором-медвежатником. Кому-то удобнее и проще пить не просыхая и собирать пустые бутылки, кому-то – планировать крупные террористические акции, а еще кому-то – являть собой образец кристальной честности и жить ради материального процветания и духовного совершенствования всего человечества. Никто не делает того, что противоречит его наклонностям, а значит, в конечном итоге печется прежде всего о себе, что свойственно всем без исключения живым организмам. Вот ты скажешь: а как же, к примеру, рабы? Которые родились рабами, и никто их, бедных, не спрашивал, хотят ли они быть рабами… Вроде у них и выбора-то нет… Ан есть! Можно быть ленивым рабом, можно быть хитрым рабом, можно быть хорошим рабом, ценным… А можно перестать быть рабом и, как это… умереть, сражаясь за свободу. И каждый выбирает, что ему по душе. Ну, и по силам, конечно.
Максим подавил зевок. Хозяин был банален; а впрочем, чего еще можно было ожидать от этого выскочки? Да и прославился он отнюдь не как мыслитель, его таланты расположены совсем в другой области…
– Странно слышать это от вас, – сказал Соколовский.
– Это почему же? – изумился хозяин. – Я что, по-твоему, не прав?
– В чем-то, несомненно, правы. Я только не понимаю, зачем вы говорите это вслух. Мне, журналисту, который того и гляди сделает ваши откровения достоянием широкой общественности.
– Ну, и что в этом такого? Если у меня есть дар, мне удобнее его применять и развивать, чем ломать собственную натуру… или пользоваться этим даром исподтишка, ради собственной выгоды.
– То есть играть на ипподроме, заранее зная, какая лошадь придет первой, или скупать выигрышные лотерейные билеты?
– Например.
– А вы это можете? – заинтересовался Максим.
– Не знаю, не пробовал, – равнодушно ответил хозяин. – Как-то всё руки не доходили… Могу, наверное. Это ведь все равно что забивать микроскопом гвозди – кому это надо?
– Это следует понимать так, что ваша практика приносит доход, несоизмеримый с какими-то выигрышами на скачках или в лотереях?
– Я мог бы сказать, что это не твое дело, но шила в мешке не утаишь, – ответил Грабовский, с циничной полуулыбкой обведя рукой вокруг себя. – Да и к чему? Я не ворую, все мои доходы законны, как дыхание. А что они большие… Ну, вот взять тебя. Ты ведь тоже, прямо скажем, не голодаешь. А почему? А потому, что умеешь хорошо делать свое дело. Скажем, землю копать или двор мести умеют почти все, а вот найти интересный материал и грамотно его подать – на это далеко не каждый профессиональный журналист способен. Чем меньше людей умеют делать то, что делаешь ты, тем больше на тебя спрос, тем выше оплата. Хочешь зарабатывать столько, сколько я, – попробуй делать то же, что и я. Получится – я тебе первый поаплодирую, не получится – извини-подвинься.
– От каждого по способностям, каждому по труду, – пробормотал Максим. – Основной принцип социализма в действии, да?
– Представь себе. – Грабовский вольно откинулся в кресле, положив ногу на ногу. Под темным пиджаком на нем была белая рубашка с распахнутым воротом, полосатый галстук с петлей на конце, как мертвая змея, свисал с подлокотника. – Между прочим, этот принцип всегда действовал, так что эти теоретики марксизма-ленинизма на самом деле не изобрели ничего нового. Выпить хочешь? – спросил он неожиданно.
– Спасибо, я за рулем, – отказался Максим. – Да еще и на работе.
При этом он демонстративно взглянул на часы, но хозяин этого, казалось, не заметил.
– Ну какая это работа? – благодушно отмахнулся он, подаваясь вперед и наполняя граненую, антикварного вида стопку на коротенькой ножке из стоявшего на столе графина. – Вечер, два умных человека встретились, чтобы побеседовать и найти общий язык… Тут бы самое и выпить, а ты – работа, работа… Впрочем, как знаешь. Хочешь считать, что ты на работе, – считай на здоровье. А может, дело не в этом? Может, ты из этих… из идейных? Которые в доме врага не едят и не пьют? А? Может, я тебе враг?
Максим насторожился. О Грабовском ходило множество более или менее фантастических слухов, и один из них гласил, что Борис Григорьевич умеет читать мысли. Нельзя сказать, чтобы Соколовский относил собеседника к числу своих врагов, но и симпатии к нему не испытывал. Он понятия не имел, какими способностями обладает Грабовский на самом деле, но одного у него было не отнять: он мастерски умел делать деньги прямо из воздуха. А если допустить на минуту, что свои фантастические гонорары он все-таки получал не зря, получалось еще хуже: добра в Борисе Грабовском не чувствовалось, а сила без добра – злая сила…
– В общем-то, я за этим и пришел, – сказал Максим. – Чтобы выяснить, друг вы мне или враг.
Экстрасенс полупрезрительно хмыкнул и залпом выпил водку.
– А ты не много на себя берешь, свободная пресса? – поинтересовался он, жуя ломтик лимона. – Не кажется тебе, браток, что ты малость мелковат для того, чтоб быть мне другом, я уже не говорю – врагом?
«Ах ты, сволочь», – подумал Максим.
– Я не совсем точно выразился, – сказал он вслух. – Речь идет, разумеется, не о дружбе или вражде как таковой, а лишь о том, чтобы определить мое к вам отношение. Грубо говоря, разобраться, что такое хорошо и что такое плохо. А по поводу калибра моей персоны, – добавил он, не сумев удержаться, – я вам так скажу. Да, о вас говорят как о действительно крупной фигуре. Ну, так мало ли что о ком говорят? Бывает ведь и так, что в ящике из-под дальнобойных артиллерийских снарядов на поверку оказывается патрон от мелкокалиберной винтовки или пистон от детского пугача… а то и вовсе ничего, кроме кучки мусора да пары-тройки случайных букашек.
– Ха! – неожиданно развеселившись, воскликнул хозяин. – А тебе палец в рот не клади! Верно, верно, ничего не скажешь… Ты ведь не бывал на моих сеансах?
– Бывал, – сказал Максим, уверенный, что Грабовский об этом прекрасно знает.
– И что?
– И ничего. Я, знаете ли, очень неблагодарный материал для гипнотизеров и экстрасенсов, потому что обладаю врожденной устойчивостью к любым видам внушения.
– Так уж и к любым?
– Насколько мне известно, да. Чего только мне не пытались внушить! А какими методами! Вплоть до обработки спины и боков железными палками.
– И не подействовало?
– Как об стенку горох.
– Ай да ты, – с непонятной интонацией произнес Грабовский, снова наполняя свою стопку. – Молодец, ты мне нравишься. Чувствую, мы сработаемся.
– Там видно будет, – расплывчато ответил Максим.
– Это факт, будет. Твое здоровье. – Грабовский выпил, с шумом потянул носом воздух и зажег новую сигарету. – Ладно. Выяснить, говоришь? Давай, выясняй. Какие у тебя ко мне вопросы?
Список вопросов, которые Максим собирался задать этому человеку, был у него готов давным-давно и хранился не только в блокноте, но и в памяти – тренированной памяти опытного газетчика. Первым в этом списке значился вопрос о том, когда и при каких обстоятельствах интервьюируемый впервые осознал, что обладает не совсем обычными способностями. Максим открыл рот, чтобы его задать и ввести тем самым разговор в прямое русло рутинного интервью, но неожиданно для себя самого вдруг спросил совсем не то, что собирался.
– Скажите, это правда, что вы можете оживлять мертвых?
Произносить этот бред было как-то неловко – язык не поворачивался, и пришлось преодолеть значительное внутреннее сопротивление. Сама постановка вопроса в принципе отрицала наличие интеллекта как минимум у одного из собеседников… а может быть, и у обоих. «Вы умеете оживлять мертвых?» – «О да, мне это раз плюнуть. А вы?» – «Я пока тренируюсь на мышах и лягушках, но что-то плохо получается. Может, заклинание неправильное?» В общем, как пелось в старой песне, «а я видела однажды, как зимой кусты сирени расцвели, как будто в мае»…
– Умею, – как ни в чем не бывало отозвался Грабовский, нимало не удивленный этим вопросом. Казалось, именно этого вопроса он ждал с самого начала и не видел ничего странного ни в оживлении мертвецов, ни в интересе, проявляемом к этой заведомой чепухе таким серьезным журналистом, как Максим Соколовский. – Только не оживлять, а воскрешать. Оживляют в реанимации. А я – воскрешаю.
– Вы это серьезно? – спросил Максим, стараясь не подавать виду, что огорошен только что прозвучавшим заявлением. «Он что, за дурака меня держит?» – пронеслось в голове.
– А мне с тобой шутки шутить некогда, – в своей фирменной хамской манере заявил провидец. – Я человек занятой, у меня дел невпроворот. Да, умею, представь себе. И воскресают, и живут как миленькие. Есть, правда, одна недоработка: память у них отшибает начисто. Ничего не помнят – ни кто они, ни что они, ни как их зовут. Я сейчас как раз над этим работаю, а то родственникам с ними, беспамятными, одна морока. Что такое? Что ты на меня так уставился?
– Простите, я просто удивлен. Согласитесь, такое услышишь не каждый день. А примеры привести вы можете?
Снисходительно усмехнувшись, чудотворец начал приводить какой-то пример. Максим машинально фиксировал в памяти каждое слово, думая в это время совсем о другом. Заявление Грабовского полностью перечеркнуло результаты расследования, которое Максим вел на протяжении последних шести месяцев. В свете этого заявления вся добытая информация выглядела совершенно иначе; факты вставали с ног на голову, а выводы сменялись прямо противоположными.
Впрочем, Максим Соколовский был достаточно опытен, чтобы знать: если какая-то случайность оказывается очень уж кстати или, наоборот, некстати, это означает, что на самом деле никакой случайностью тут и не пахнет. Просто совокупность твоих мыслей, слов и поступков – всех шагов, сделанных тобой в том или ином направлении, – изменила обстоятельства, и они сложились так, что в результате родилась вот эта самая случайность, счастливая или несчастливая, в зависимости от того, как ты действовал, в какую сторону выгибал линию судьбы.
В данный момент линия судьбы выгнулась в нужную сторону, и Максим мысленно поклялся не упускать Грабовского из виду, пока все не станет окончательно ясно.
Человек открыл глаза. Сидевшая напротив него пожилая полная женщина увидела, что он проснулся, и поспешно отвела взгляд. До этого она бесцеремонно ощупывала его небритую физиономию и мятую одежду, состоявшую из растянутых спортивных брюк с лампасами, черных, сильно поношенных полуботинок и матерчатой куртки защитного цвета. На лице женщины отображалось брезгливое недоумение по поводу того, каких только типов пускают в общественный транспорт. То обстоятельство, что сама она была одета в старенькое платье, из-под подола которого выглядывали ноги в дырявых шерстяных рейтузах и потрепанных полукедах, а также болоньевую куртку, впервые увидевшую свет на заре семидесятых годов прошлого века, нисколько не повлияло на ее мнение о соседе по электричке: она-то ехала на дачу, а значит, могла одеваться в обноски, которыми пренебрег бы даже бомж. А вот сосед ее, занимавший место у окна напротив, не имел при себе ни корзин, ни ведер, ни мешка, в который были бы завернуты грабли и лопата, – словом, ничего, что свидетельствовало бы о его принадлежности к славному племени пригородных ковырятелей земли. При нем вообще не было багажа; уловив исходившее от женщины неодобрение и испытав по этому поводу неловкость, причин которой не мог объяснить даже себе самому, молодой человек зябко поежился и засунул руки в карманы куртки. При этом обнаружилось, что в карманах у него тоже ничего нет, но это открытие оставило его вполне равнодушным: он не помнил, чтобы там, в карманах, хоть что-нибудь было. Честно говоря, он вообще ничего не помнил, и поначалу это обстоятельство его ничуть не удивило: он почему-то решил, что это спросонья и вот-вот пройдет.
Электричка бодро стучала колесами по стыкам, за окном зеленели уже слегка тронутые первой осенней позолотой неброские подмосковные пейзажи – перелески, березовые рощи, пригородные пассажирские платформы, домики путевых обходчиков. Утро выдалось серенькое, пасмурное, хотя дождя не было. В низинах еще стоял холодный ночной туман; слева за рябым от пыли оконным стеклом под размеренные вспышки красных огней и назойливое дребезжание звонка промелькнул переезд с опущенным шлагбаумом и терпеливо замершим перед этой преградой стареньким грузовиком. Под насыпью паслась рыжая лошадь; молодой человек увидел ее, но не сразу вспомнил, как называется это красивое крупное животное с грустными глазами. Потом вспомнил, что это именно лошадь, а не корова; слово «корова» поначалу показалось ему пустым, хотя и смутно знакомым звуком, а затем память услужливо подсунула зрительный образ, и человек мысленно согласился: да, это вот она и есть – корова…
«Да, – подумал молодой человек, скользя равнодушным взглядом по неброским придорожным красотам, – что-то с памятью… Чего-то я не того вчера выпил. Насобачились водку из стеклоочистителя делать, черти! Так ведь и ноги протянуть недолго!»
Впрочем, данное рассуждение показалось ему довольно спорным. Можно не помнить, что ты делал после того, как выпил лишнего, но сам процесс употребления спиртного – по крайней мере, самое его начало, – обычно запоминается неплохо. Он же не помнил ничего – где, что, с кем и при каких обстоятельствах пил; он не помнил даже, пил ли вообще. Это тоже показалось ему странным: алкогольная амнезия – это такая штука, которую ни с чем не спутаешь, да и сопровождается она, как правило, целым букетом сопутствующих неприятных ощущений – тошнотой, жаждой, головной болью и гадким вкусом во рту. Ни одного из этих симптомов у молодого человека не наблюдалось; он просто ничего не помнил о вчерашнем дне. А если разобраться, то и ни об одном из предыдущих…
В душу начала закрадываться тревога. Молодой человек сделал попытку вспомнить хоть что-нибудь, но память оказалась такой же пустой, как и его карманы. Он помнил слова и названия предметов; он осознавал, что едет в пригородной электричке, и, подумав, путем чисто логических умозаключений пришел к выводу, что электричка следует прочь из города. За окном буквально на глазах становилось светлее, стояло раннее утро, а в вагоне было полным-полно дачников. Ехали все они налегке, а значит, следовали не с дачи, а вот именно на дачу. Начало осени – пора сбора урожая, в это время с дачи налегке не очень-то поедешь…
Сидевшая напротив тетка с ярко накрашенными губами (молодой человек заметил, что нарисованные губы по размеру чуть ли не вдвое превосходят те, которыми наградила тетку мать-природа, и что на верхней губе сквозь толстый слой алой помады пробиваются маленькие усики) тоже была дачницей и скорее всего пенсионеркой. Соседа своего она явно не одобряла – скорее по привычке не одобрять всех подряд, чем в силу каких-то иных, более конкретных причин. С ней можно было заговорить – например, спросить, который час, или обозвать старой галошей, чтоб не очень-то задавалась, – а можно было и не заговаривать. Молодой человек выбрал второй вариант как наиболее разумный и на этом основании сделал вывод, что способность логически мыслить осталась при нем. Вообще, он был в полном порядке, только ничего не помнил о себе – даже имени своего не помнил, не говоря уж обо всем остальном.
Электричка, как всякий уважающий себя поезд пригородного сообщения, останавливалась чуть ли не у каждого столба. Вагон мало-помалу пустел – дачники выходили на своих остановках, бренча пустыми ведрами, цепляясь друг за друга корзинами и рюкзаками и раздраженно при этом переругиваясь, и вереницами исчезали в глубине перелесков едва ли не раньше, чем электричка успевала отойти от платформы. На одной из этих платформ вышла и соседка молодого человека. Несмотря на холодный, неодобрительный взгляд, которым эта почтенная дама окинула его напоследок, с ее уходом молодой человек ощутил себя странно одиноким. Он уже успел привыкнуть к этой плохо одетой и безвкусно накрашенной тетке с ее корзинами и свернутыми мешками; как ни смешно это звучит, в данный момент она была его единственной привязанностью, единственным человеком, лицо которого он помнил и мог бы узнать в толпе. Это было не бог весть что, но без тетки ему стало совсем тоскливо.
Трясясь и покачиваясь в постепенно пустеющем вагоне, молодой человек попытался вспомнить о себе хоть что-нибудь, но вскоре бросил это бесполезное занятие. Оно напоминало попытку взлететь, размахивая руками, как крыльями; с таким же успехом слепой от рождения мог бы пытаться описать красоту летнего заката, а глухой – понять, что хорошего в симфонической музыке. Какой-то участок памяти просто перестал существовать, превратившись в слепое белое пятно, и все, что мог сделать молодой человек, сводилось к определению границ этого пятна. Он ощущал слепую зону как пустоту, занимающую почти весь объем мозга и, как скорлупой, окруженную тонкой пленкой известных ему мелочей – названий предметов, логических связей между ними и простейших навыков наподобие умения ходить и самостоятельно застегивать брюки.
Потом оттуда, из пустоты, лениво вращаясь, выплыло воспоминание – эпизод из прочтенной когда-то книги, герой которой под воздействием наркотиков забыл собственное имя и очень испугался, что как раз в это время подойдет полицейский и спросит, как его зовут. Молодой человек вспомнил даже, что тогда, во время чтения, эта ситуация показалась ему забавной: это ж надо такое выдумать – забыл собственное имя! Да разве такое возможно?
Теперь ему было не смешно. Так и этак повертев воспоминание перед мысленным взором, человек бережно отложил его в сторонку: при всей своей кажущейся никчемности это была единственная ниточка, потянув за которую он мог выудить из пустоты внутри своей головы что-нибудь еще. Если память сохранила несколько фраз из какой-то глупой книжки, в ней могла заваляться и другая, более ценная информация: что это была за книжка, при каких обстоятельствах попала ему в руки, когда и, главное, где это случилось…
Голос из динамика объявил, что поезд прибывает на конечную станцию. Название станции ничего не сказало молодому человеку; когда электричка остановилась, он покинул вагон вместе с немногими остававшимися там пассажирами и вышел на растрескавшийся асфальт перрона. На треугольном фронтоне приземистого здания вокзала виднелся круглый циферблат часов. Стрелки показывали начало восьмого утра; над часами красовалось выведенное огромными буквами название станции – то самое, которое объявил по радио машинист. С неба сеялся мелкий дождик, ветер морщил воду в грязных лужах, на поверхности которых плавали размокшие окурки и чьи-то плевки; было зябко и неуютно. Подняв воротник и поглубже засунув руки в карманы куртки, молодой человек побрел к зданию вокзала: что собирается делать, он не представлял, но там, внутри, хотя бы не было дождя.
В зале ожидания его заметил и остановил дежурный милиционер: настала очередь молодого человека объяснить представителю власти, что он не помнит своего имени. Идя навстречу жующему резинку и оттого имеющему особенно тупое выражение лица сержанту, молодой человек вместо испуга испытывал огромное облегчение: он уже убедился в своей неспособности разобраться со свалившейся на него проблемой без посторонней помощи и радовался, что теперь за это трудное дело возьмутся какие-никакие, но все-таки профессионалы.
– Извините, – уже не впервые за этот вечер сказал Максим Соколовский, – но в это просто невозможно поверить.
– Дай срок, корреспондент, – ответил на это Борис Григорьевич Грабовский, – и все увидишь своими глазами. Если, конечно, мы договоримся.
Эта фраза – «если мы договоримся» – то и дело мелькала в разговоре, время от времени выныривая на поверхность, как угодившая в водоворот щепка. «Или как кусок дерьма», – подумал Максим. Последнее, пожалуй, было ближе к истине, на это указывал вкрадчивый тон, которым данная фраза произносилась. До сих пор Максим старательно увиливал от прямого ответа на замаскированный этой фразочкой вопрос: этот ответ мог не понравиться хозяину, а уходить, даже не попытавшись разобраться в ситуации до конца, не хотелось.
Но теперь этот рефрен прозвучал как-то так, что Максим понял: если продолжать увиливать, это увиливанье само по себе будет расценено как вполне однозначный ответ.
– Борис Григорьевич, – сказал он, – а о чем, собственно, вы намерены со мной договориться?
– Вот так вопрос, – довольно достоверно изобразив недоумение, сказал Грабовский. К этому моменту он уже почти прикончил содержимое графина, но внешне это на нем никак не отразилось, разве что речь его стала не такой отрывистой, а темный, исподлобья, взгляд – не таким угрюмым. – Ты зачем сюда пришел?
– Ну, как это «зачем»? Поговорить.
– Врешь! Точнее, недоговариваешь. Ты пришел составить мнение – это, между прочим, твои собственные слова. Так? Теперь следующий вопрос: а зачем я тебя принял? Не в офисе, не на улице, а тут, у себя дома, куда посторонним вход воспрещен… Зачем, как ты думаешь?
– А зачем? – спросил Максим, даже не догадываясь, а зная наверняка, каким будет ответ.
– А затем, что ты – один из тех, кто формирует общественное мнение. То есть какое мнение у тебя, такое и у народа. Пусть не у всего народа, но у его значительной части. Причем твои читатели – люди образованные. Умными я их с чистой совестью не назову, потому что умный человек составляет мнение обо всем на свете сам, а не берет его готовеньким из газет, но что образованные – это факт. И именно среди них, заметь, больше всего тех, кто кричит: Грабовский-де шарлатан без стыда и совести, спекулирует на чужом горе… Скажешь, нет?
– Гм, – сказал Максим. – Спорить трудно.
– А ты не спорь. Не надо со мной спорить, мне ведь виднее. Это, брат, очень нездоровое занятие – спорить с тем, кто прав.
– Если бы дело было только в правоте, – негромко заметил Максим.
– А? – переспросил Грабовский и тут же, сообразив, что имел в виду журналист, рассмеялся с очень довольным видом. – А, вон что… Соображаешь, пресса! Правильно, на одной правоте далеко не уедешь. Это у нас испокон веков ведется: у кого кулак больше и глотка шире, тот и прав. Да, верно ты подметил: со мной спорить не только бесполезно, но и опасно. Я, конечно, своей силе хозяин, но знаешь ведь, как это бывает: устанешь как собака, разозлит тебя кто-нибудь крепко, вот нехорошая мыслишка сама собой и проскочит. Подумаешь, бывает: да чтоб ты сдох, сволочь! – а назавтра, глядишь, в газете некролог…
Эта небрежно замаскированная угроза была произнесена простым, будничным тоном, словно Грабовский вовсе и не угрожал, а констатировал факт – немного неприятный, но вместе с тем вполне обыкновенный, вроде того, что протекает крыша или заедает дверной замок. Из-за этого его слова прозвучали как-то особенно правдиво и достоверно, так что Максим, не очень-то веривший в подобные вещи, поневоле ощутил некоторый дискомфорт. До сих пор ему никогда не приходилось иметь дела с экстрасенсами или хотя бы принимать участие в тянущихся уже не первую сотню лет дебатах вокруг сверхчувственного восприятия, ясновидения и прочей полумистической петрушки. Однако, готовясь к этому разговору, он довольно основательно ознакомился с вопросом и выяснил, что позиция официальной науки в отношении людей, подобных Грабовскому, осталась, в общем, такой же, как в начале девятнадцатого века, когда были предприняты первые, вполне наивные попытки точно установить, существует ли в действительности такое явление, как сверхчувственное восприятие. Тогда группе ясновидцев было предложено прочесть текст на листках бумаги, спрятанных в запечатанные конверты; тот опыт ничего не доказал и ничего не опроверг, и за истекшие с той поры без малого две сотни лет в данной области знания почти ничего не переменилось. Строго говоря, до сих пор никто так до конца и не понял, существует ли она вообще, эта область знания. Были придуманы и использованы десятки новых, порой очень остроумных методов исследований, проведены тысячи экспериментов, но, как справедливо заметил все тот же Грабовский, прав по-прежнему был тот, у кого шире глотка. До сих пор ни один ученый, дорожащий своей репутацией, не взял на себя смелости прямо, без «но» и «если», заявить по этому поводу хоть что-то определенное, сказать твердое «да» или такое же твердое «нет».
При этом к услугам экстрасенсов, колдунов и целителей всех мастей по-прежнему прибегали все или почти все, начиная от доярок и кончая главами государств. Главу государства можно обзывать как угодно – у себя дома, на кухне, когда никто не слышит, – и думать о нем можно что угодно, но темный, замороченный, пребывающий в плену глупых суеверий недоумок стать во главе государства не может по определению. Да и доярка, если уж на то пошло, не будет с поклоном подносить местной знахарке молоко, яйца и леденцы в бумажном кулечке, если та не способна ей помочь. Следовательно, во всем этом определенно что-то есть; таково общественное мнение, да и мнение официальной науки недалеко от него ушло.
А раз так, можно допустить, что только что прозвучавшая угроза Грабовского – отнюдь не пустое сотрясение воздуха…
«А, чтоб тебя, – сердито подумал Максим. – Надо же, какой ловкий подонок! Как он навострился на нервах играть! Грозить ножом или пулей – это значит дать человеку повод обратиться в милицию. А тут вроде и пригрозил, и напугал, а мне и пожаловаться не на что. Я рационалист, я во все эти штуки не верю, а уж милиция-то в них не верит и подавно. Они там тоже все до одного рационалисты и прагматики – по крайней мере в служебное время. Им ничего не докажешь, да я и не собираюсь им ничего доказывать. Тут бы себе хоть что-то доказать, так ведь и это не получается! Я ведь уже и не знаю, верю во всю эту чепуху или нет. Не знаю, но боюсь. Потому что страшно. Вон, глазищами-то как сверкает!»
Вид у Грабовского и впрямь был внушительный. Его вечно угрюмое, грубо вылепленное лицо свидетельствовало о большой силе духа, а пронзительный взгляд глубоко посаженных глаз, казалось, проникал в самые сокровенные тайники души, с привычной небрежностью сканируя их содержимое, добираясь до самых потаенных мыслей и чувств. Да, Борис Григорьевич, вне всякого сомнения, был наделен железной волей и дьявольской проницательностью, а это делало его весьма серьезным противником независимо от наличия или отсутствия у него широко разрекламированных экстрасенсорных способностей.
– Да, – сказал Максим с такой льстивой интонацией, что любой, кто хорошо его знал, непременно понял бы, что он, во-первых, взбешен, а во-вторых, издевается над собеседником, – вашим врагам не позавидуешь.
– Факт, – небрежно согласился Грабовский, то ли не заметив издевки, то ли не обратив на нее внимания. – Тяжело это, чтоб ты знал – обладать силой. Легче вагоны разгружать, ей-богу. Целый день вкалывай как проклятый да еще и за собой следи, чтоб ненароком, случайно кому-то не навредить. Я ведь не злодей какой-нибудь, порчу на людей за деньги не насылаю. Хотя мог бы, между прочим. Знал бы ты, какие суммы мне за это предлагали! И какие люди это делали…
– Бизнес? – предположил Максим.
– И бизнес, и политика… Сам подумай, кому неохота просто так, за здорово живешь, не прилагая никаких усилий, на самую верхушку вскарабкаться? Вот и идут: Борис Григорьевич, помоги… Но я об такие дела не пачкаюсь. Одно дело – помочь человеку, когда у него рак в последней стадии или, скажем, родственник потерялся. А всякой сволочи деньги да власть на блюдечке подносить – слуга покорный! Ты, когда станешь обо мне писать, на это особое внимание обрати.
– Простите? – переспросил Максим, сделав вид, что не понял. – Мне почудилось, или вы только что начали давать мне указания?
– Это не указание, а пожелание, – благодушно возразил Грабовский. – А указания… Ну, как бы тебе объяснить? Статью-то обо мне ты ведь все равно напишешь, так?
– Вероятнее всего, – сдержанно согласился Максим.
– Напишешь, напишешь. Ты ведь у нас не из тех, кто просто так, от нечего делать, убивает время, слоняясь по чужим домам. Твое время, как и мое, приличных денег стоит. Так что статью ты, конечно, напишешь, и, возможно, даже не одну. И будет она либо хвалебная, либо ругательная. Одно из двух.
– Есть еще третий вариант, – напомнил Соколовский. – Материал может быть просто объективным: пришел, увидел, рассказал.
Грабовский пренебрежительно фыркнул и слил в стопку остатки водки из графина.
– Какая там еще объективность? – отмахнулся он и выпил. – Ты, может, и постараешься быть объективным, но толку от этого все равно не будет. И сам на гребне не удержишься, непременно примешь какую-либо сторону, а читатель сделает выводы. А ему, читателю, это надо? Ему надо, чтоб ты меня либо превозносил до небес, либо ругал на все корки. Вот тогда ему интересно, даже если он с твоей позицией и не согласен. А объективность твоя никому не нужна, и в самую первую голову – главному редактору. Ему тиражи надо повышать, завлекать читателя, а ты ему подсовываешь свою пресную объективность: с одной стороны, нельзя не признать, с другой стороны, невозможно согласиться… Знаешь, куда он тебя с твоей объективностью пошлет?
– Догадываюсь, – сказал Максим. Хуже всего было то, что Грабовский был прав на все сто. – Приятно, что вы так печетесь о моем читателе. Но должен вам заметить, что больше всего на свете читатель обожает именно, как вы выразились, ругательные статьи. Публика любит скандалы…
– И чудеса! – перебил его Грабовский, энергично воздев к потолку указательный палец. – Чудеса у нас котируются наравне со скандалами. А лучше бы тебе, корреспондент, просто восхититься чудом. Тогда все будут довольны: и читатель, и редактор, и я… Ну, и ты, конечно. Ты себе даже не представляешь, как ты будешь доволен.
– Вполне возможно, – с кислой миной произнес Максим. Он ненавидел такие моменты, ненавидел, когда его пытались купить по дешевке. – Только я, простите, пока не вижу повода для восхищения.
– Поводы будут, – пообещал Грабовский. – Для начала, скажем, десять тысяч таких симпатичненьких, зелененьких поводов… Хватит тебе этого, чтобы начать восхищаться?
Максим вынул из пачки сигарету и с нарочитой неторопливостью закурил. Лицевые мускулы онемели, сведенные гримасой отвращения. Конечно, реклама – двигатель торговли, и ни одна видная фигура в наше время не обходится без пиара, который обеспечивают ей купленные с потрохами профессионалы. Но Максим Соколовский долгие годы вкалывал как проклятый именно для того, чтобы перестать зависеть от подачек сомнительных личностей наподобие вот этого, с позволения сказать, ясновидца. Хорош ясновидец, если пытается купить его, Макса Соколовского, за вшивые десять тысяч! Мысли он читает… Ну, давай, телепат, прочти, что я о тебе думаю!
– Значит, не хватит, – неверно истолковав молчание собеседника, констатировал Грабовский. – А если я предложу двадцать? Ты особенно-то не ломайся, бери, пока дают!
Максим, который уже почти овладел собой, от последнего замечания хозяина пришел в ярость. «Нервы, нервы, – подумал он, стискивая зубами фильтр сигареты и делая глубокую затяжку. – Нет, к черту все, надо брать отпуск. Иначе эти подонки превратят меня в настоящего неврастеника. Это же надо, какая скотина!»
– Борис Григорьевич, – сказал он, сдерживаясь из последних сил, – давайте мы с вами сразу договоримся. Под заведомой ложью я не стану подписываться ни за какие деньги. Таких специалистов в Москве навалом, обратитесь к ним.
– Кому нужны эти щелкоперы? – с полной откровенностью возразил Грабовский. – Только деньги сосут. Кто их читает, кто им верит? Иное дело – ты. У тебя же имя! Авторитет!
– Вот именно, – сказал Максим, – имя. И я не стану рисковать ради того, чтобы срубить немного деньжат.
– Двадцать тысяч – это, по-твоему, немного? – возмутился Грабовский.
– А по-вашему? – хладнокровно парировал Максим.
– Ну, ты хват… Хорошо, пятьдесят.
– По-моему, я вполне ясно выразился: ни за какие деньги.
– Ни за какие?
– Здесь что, эхо? Если вы читали мои статьи, то могли бы заметить, что я бережно отношусь к своей репутации. Ее за деньги не купишь.
Грабовский неожиданно ухмыльнулся и расслабился в кресле, снова откинувшись на спинку и забросив ногу на ногу.
– Ну, во-первых, в наше время купить можно все, в том числе и репутацию, – заявил он. – А во-вторых, чего ты верещишь, как будто я тебе предлагаю накатать панегирик Гитлеру? Неправду он, видите ли, не хочет говорить! Под заведомой ложью имя свое славное ставить не хочет! Ай-яй-яй, какие мы нежные, какие принципиальные! Да кто тебе сказал, что от тебя требуется ложь?
– Ах, не требуется? – восхитился Максим. – Превосходно. Вот когда вы в моем присутствии оживите… то есть, прошу прощения, воскресите покойника, смерть которого засвидетельствует заслуживающий доверия, незаинтересованный медик, тогда я с чистой совестью и со ссылкой на этого медика, которого, кстати, выберу и приведу сам, затрублю во все трубы: да, я был свидетелем чуда! Но и тогда, кстати, я не смогу утверждать, что это чудо именно от Бога, а не от его, гм… оппонента. Так что, как ни крути, обратились вы не по адресу. Увы! Я не специалист по панегирикам. Я, как Лев Николаевич Толстой, – зеркало русской действительности.
– Ишь ты, зеркало…
– Представьте себе. И деньги ваши мне ни к чему. Правду я напишу бесплатно. То есть за гонорар, который мне заплатит редакция.
– Да что там они заплатят! Крохи…
– Курочка по зернышку клюет, – заметил на это Максим. – А если дать курочке сразу мешок этих зернышек, она может и помереть от несварения желудка… Особенно если зернышки… того, с душком.
– Не пойму, чего ты развоевался, – миролюбиво произнес Грабовский. – Правда, неправда, душок… Поверь, я твою позицию уважаю. Она мне даже импонирует. Побольше бы нам таких журналистов, а то все подряд несут заказной бред, читать тошно. Не хочешь брать деньги – не бери, кто тебя заставит? Хотя выглядит это, согласись, довольно странно… Но воля твоя. Чужие принципы надо уважать, если хочешь, чтоб уважали твои. Ты, пресса, неправильно меня понял. Я ведь за что тебе заплатить-то хотел? За то, чтобы ты по чужому заказу грязью меня не обливал, понимаешь? А если ты у нас такой объективный, тебе и карты в руки. Воскрешение хочешь? Будет тебе воскрешение! Подбирай себе врача, который способен живого человека от покойника отличить, и жди. Как только случай подвернется, я тебя сразу же позову. Идет?
– Идет, – сказал Максим.
Его вдруг охватило чувство нереальности происходящего. Заявление Грабовского даже не с чем было сравнить. Обещание на глазах у известного журналиста и в присутствии независимого медицинского эксперта оживить мертвеца само по себе звучало беспрецедентно. Как будто собеседник между делом сообщил, что он – Иисус Христос, инкогнито вернувшийся на грешную землю. Впрочем, в мире ничто не ново; за последние десятилетия только в России с большой помпой начали свою деятельность и с такой же помпой были прихлопнуты не менее пяти лже-Иисусов. Правда, за оживление покойников никто из них все-таки не брался…
– Как это делается, я тебе объясню во время сеанса, – будто прочтя мысли Максима, пообещал Грабовский. – Потому что сейчас, во-первых, уже поздно, мы оба устали, а во-вторых, ты мне все равно не поверишь. Слова – они и есть слова. Я словам и сам не верю, но мне-то проще. Я ведь не то чтобы мысли читаю, а, скажем так, безошибочно улавливаю общий настрой. Вот ты, к примеру, до сих пор волком на меня смотришь, хотя мы, казалось бы, уже обо всем договорились. Обиделся, что ли? Не смеши, пресса! Тоже мне, образец кристальной чистоты – деньги ему брать противно, прямо как тому юмористу… Я ж не взятку тебе предложил, а нормальную оплату труда!
– Давайте оставим деньги в покое, – предложил Максим.
– Да как скажешь… Так вот, настрой у тебя все еще скептический. Тут и провидцем не надо быть, и так видно, что прикидываешь ты сейчас, как это, каким таким манером, я тебя обдурить собираюсь. И есть у тебя еще какая-то задняя мыслишка… Погоди-погоди… Да не напрягайся ты, бесполезно это! От меня, брат, не спрячешься… Ну, что там у тебя? Ага! Амнезия, верно?
– Черт, – сказал Максим. Он действительно был сражен. – Как вы узнали?
– Мысли прочел, – как ни в чем не бывало, сообщил Грабовский, но тут же рассмеялся. – Что, пресса, замочил штанишки? Ну-ну, не дрожи. Шучу. Не ты один умеешь информацию собирать. Когда ты мне позвонил, я просто навел справки и узнал, чем ты сейчас занимаешься, что тебя интересует. А интересуют тебя, насколько я понял, участившиеся в последнее время случаи полной потери памяти. Человек обнаруживает себя в незнакомом месте и понятия не имеет, кто он такой и как сюда попал… Верно?
– Верно, – вынужден был признать Максим.
– То-то. Цени мою откровенность. Мне ведь ничего не стоило туману напустить – телепатия, дескать, чтение мыслей на расстоянии… Поверить ты бы, может, и не поверил, но засомневался бы наверняка.
– Тогда зачем вы признались?
– А затем я признался, драгоценный ты мой писатель, что не привык гадить в корыто, из которого ем. Ты бы обязательно бросился проверять, что да как, и, конечно, выяснил бы, что я тебя, как нынче говорят, на пальцах развел. Оно, конечно, поучить тебя маленько не мешало бы, а то уж больно заносчив, но бог с тобой. Мне сознательный союзник нужен, понимаешь? А союз предполагает взаимное доверие. А какое уж тут доверие, если я тебя с самого начала, как мальчишку, обману? Ты ведь мне это потом непременно припомнил бы, верно? Вот я тебе и открылся. Поделился, так сказать, секретом ремесла. Оно ведь, ремесло-то, процентов на пятьдесят из таких фокусов состоит. А у некоторых так и вовсе на все сто… У кого силы нет, тому только на фокусы рассчитывать остается. А у кого она есть, тот ее экономить должен. К чему мне напрягаться, мысли твои читать, если и без того понятно, о чем ты думаешь? Видно же, что ты, как услышал про моих оживших покойничков, которые ничего про себя не помнят, так сразу и задумался: а нет ли тут связи?
– Любой бы на моем месте задумался, – признал Максим. – Так как насчет связи? Есть она или нет?
– Нету, – с удовлетворением сообщил Грабовский. – Никогда не было, нет и не будет. Это какая-то сволочь над людьми экспериментирует. Надо бы мне этим вплотную заняться, вычислить его, подонка, и стереть в порошок. Да все никак руки не доходят…
Наконец-то с огромным облегчением покинув кабинет, в котором, как ему казалось, сгустилась плотная атмосфера какого-то болезненного бреда, Максим двинулся восвояси по длинному коридору с матовым потолком. Судя по часам, снаружи давно уже стемнело, так что лившийся с потолка ровный белый свет все-таки был искусственный. Хозяин не пошел его провожать; выходя, Максим краем глаза заметил, как он нырнул в тумбу стола, там предательски звякнуло стекло.
Он шагал по мягкой ковровой дорожке, которая полностью глушила шаги, и ни о чем не думал. Все, что он услышал этим вечером, должно было для начала хорошенько утрястись, улечься в памяти и лишь затем подвергнуться детальному, всестороннему анализу.
Подходя к холлу, где в огромном аквариуме, подсвеченные скрытыми лампами, бесшумно скользили грациозные и стремительные, как сама смерть, акулы, он услышал голос с украинским акцентом.
