Страница 2 из 8
Пико делла Мирандола невинно поднял бровь:
– Кто? Аааа… Савонарола… не думаю, что он пришел развлекаться.
– Он пришел портить праздник, – Лоренцо злился, и при этом его и так выдающаяся вперед нижняя челюсть сильно перекашивала лицо. Хозяин Флоренции привлекательностью не отличался, но любил окружать себя красотой, изяществом и творчеством. А Савонарола смотрелся на фоне пышно наряженных гостей как ворон среди стаи попугаев.
– Он не явился ко мне с визитом почтения после назначения настоятелем Сан-Марко.
– Он наверняка был занят наведением порядка в монастыре, – улыбаясь, ответил Пико делла Мирандола. Его серые глаза внимательно следили за выражением лица Великолепного. Взгляд философа не упускал ни малейшего движения, он любил разглядывать людские лица. Особенно в таких ситуациях.
– Будь проклят тот день, когда я послушался твоего совета и пригласил его во Флоренцию. Он здесь меньше года, а уже обрел такую власть над умами прихожан, что это нас беспокоит. Ты говорил, он повлияет на Пьеро, но мой сын по-прежнему глуп и распущен. Посмотри, как он вьется вокруг Джованны Альба – как голодный волк. Облизывается и ничуть не смущен присутствием ее братьев.
– Фра Джироламо уже говорил с ним несколько раз. И еще много раз проведет беседу.
– Я разочарован. Ни ты, ни Анджело… ни Савонарола… Никто не смог вбить в голову моего сына ни одной умной мысли.
– Все впереди, Великолепный. Время есть, ты молод и крепок. У Пьеро еще будет возможность научиться у тебя дипломатии и мудрости.
– Сомневаюсь, – Лоренцо развернулся и пошел прямо на семейство Альба, приветствовал их, как дорогих гостей. Делла Мирандола остался стоять вдалеке, внимательнее разглядывая братьев и сестру. Он Джованну видел как-то еще девочкой, но теперь она изменилась. Чем сильнее ее совершенная красота привлекала его взгляд, тем больше досады он испытывал. Не о женщинах хотел он думать сегодня. А о вещах куда более важных.
Синьор Альба представил Лоренцо Медичи Марко. Великолепный жестом пригласил доктора пройтись по зале.
– Давно ли вы практикуете?
– Вот уже три года, – откликнулся Марко.
– И как вы находите меня? – шутливо спросил Лоренцо.
Марко посмотрел по сторонам, чтобы быть уверенным, что его не услышат посторонние.
– Сильные желудочные боли, – сказал он.
Лоренцо Медичи от удивления отпрянул от своего собеседника, но потом в его глазах зажегся смех:
– Ну, конечно, вы говорили с моим врачом…
– Нет, мессер, я не имел чести.
Лоренцо внимательнее вгляделся в некрасивое лицо своего собеседника: Марко был среднего роста, из-под алой шапочки выбивались редкие тонкие черные волосы. Неправильной формы нос, совиные, печальные глаза, но взгляд вдумчивый, внимательный, словно он постоянно анализировал происходящее вокруг.
– Но как…
– Ваша бледность и блеск глаз, бескровность губ и сыпь на подбородке. Есть много причин, по которым я могу определить проблемы.
– И можете найти решение? – спросил Лоренцо.
Марко колебался. Он скрыл от Великолепного, как и от всех остальных, тот факт, что с детства имел способность чувствовать недуги людей. До того, как он выучил названия болезней и органов в университете, он угадывал место, где человек испытывал боль. И почти всегда он связывал болезни с цветами. Самые страшные виделись ему красными, и сейчас розовая дымка окутывала Лоренцо Медичи. Но скажи он это – и его сочтут за мага, и тогда его судьба будет незавидной. К тому же… мало видеть болезнь. Надо знать, как бороться с ней.
– Можем попробовать, – осторожно ответил он. – Но такая боль обычно только увеличивается.
– Я пришлю за вами, – быстро ответил Лоренцо. У него было свойство быстро понимать сущность людей. И Марко виделся ему умным, целеустремленным и одаренным врачом. Про себя он решил последовать совету-просьбе синьора Альба и приблизить Марко к себе. Было в молодом докторе и еще кое-что, что невольно пробудило симпатию Лоренцо: они оба были некрасивы, но этим не отпугивали от себя, а привлекали.
Лоренцо быстро закруглил разговор, потому что заметил, как вороном к ним подлетает Джироламо Савонарола. Вот еще один непривлекательный человек: мясистые губы и большой нос, которые обычно приписывали людям, склонным к чувственным удовольствиям, на его высохшем лице смотрелись странно. А горящие фанатичной верой глаза пугали. И привлекали одновременно.
Чтобы увильнуть от разговоров с проповедником, Лоренцо представил ему Марко и ловко сбежал, оставив юношу на растерзание монаху.
– Я лекарь душ человеческих, – сказал Савонарола Марко. Его глаза сверлили некрасивое лицо доктора, и казалось, ему было особенно неприятно, что Марко смотрит на него, слегка улыбаясь.
– Чудесно, а я предпочитаю врачевать сосуды для души. Тела людей.
– Тела есть прах, нечего лечить то, что уйдет в землю. На то воля Божья, когда кому жить и умирать. Надо заботиться о бессмертной душе, а не о теле.
– Не соглашусь с вами, достопочтенный фра Джироламо, не соглашусь. Вот скажите мне, разве не чудесно, что вы можете читать проповеди в церквях и привлекать внимание народа? А между тем в речи участвует гортань, язык, зубы, дыхание обеспечивают легкие, а энергичные движения – мышцы. Если бы не было у вас голоса по причине простуды, как читали бы вы проповеди? А если бы не было сил, как дошли бы до церкви? Только сохраняя сосуд, можно развивать душу.
– Но также и растлить ее телесными наслаждениями, – возразил монах.
– А вот поэтому вы и читаете лекции: чтобы уши прихожан слушали, их мозг запоминал, и тело впоследствии служило для спасения души. Не так ли?
– Слышат душой.
– Разве? Глухой вас вряд ли услышит…
Савонарола наклонил голову чуть набок, оценивая достоинство, с каким держался Марко. Он собирался было ответить, но тут нечто привлекло его внимание за спиной юноши. Доктор обернулся: прекрасная Джованна с легким румянцем на щеках слушала что-то, что говорил ей Пьеро Медичи. На мгновение она подняла глаза и встретилась взглядом с Марко. И столько было мольбы в этом мимолетном взгляде, что Марко, позабыв о монахе, поспешил подойти к ней.
Савонарола смотрел на девушку, стыдливо опустившую глаза, потерянную среди всеобщей суматохи и праздника. И поначалу она показалась ангелом, который пришел сюда пристыдить всех собравшихся, но потом он рассмотрел дорогое платье и украшения на красавице и прищурил глаза: уж не сама ли вавилонская блудница явилась заправлять праздником у Медичи? Вон как вьются мужчины вокруг нее, изнемогая от желания и грязных мыслей. Кругом нее похоть, а эти волосы словно пламя Преисподней… Нет, не ангел перед ним, а демон. Самый страшный из всех возможных.
И в этот момент он услышал тихий голос графа делла Мирандола:
– Расцветшая красавица подобна
Скале коварной, спрятанной на дне,
Или змее, меж трав скользящей, злобной,
Что сбросила покров свой по весне.
Ах, можно ль быть несчастней, коль способна
Она своей суровостью вполне
Измучить вас: ведь чем лицо прекрасней,
Тем больше фальши, тем она опасней![2]
Пико делла Мирандола нравился монаху. Не зря его считали гением: этот философ посмел бросить вызов Церкви и чуть не пострадал, когда его скандально знаменитые тезисы из «Речи о достоинстве человека» Ватикан признал еретическими. От преследования Церкви графа делла Мирандола спас Лоренцо Медичи, приютив во Флоренции, где всем деятелям искусства и культуры были открыты двери самых знатных домов. Впрочем, сам граф был сказочно богат и в финансовом покровительстве не нуждался. И каких только слухов о нем не ходило!
Философ, чья мудрость еще с юных лет поражала учителей. Университет Падуи, путешествия по Европе, знание многих языков, его смелость в трактатах о человеке, увлекательные выступления в Платоновской академии на вилле Медичи… Он был гением, мыслителем, чей живой ум постоянно пребывал в поиске истины.
Человек – как творец своей личности. Сильный вызов средневековым понятиям, который мог родиться только в эпоху Возрождения. И в чем-то это импонировало Савонароле: в своих проповедях он неустанно вбивал в головы своих слушателей, что они должны бороться за спасение своей души, а не подчиняться животным страстям.
Но вместе с тем странные слухи затеняли ореол славы графа: из-за увлечений арабскими и еврейскими мыслителями, каббалой его считали чуть ли не магом (хотя он сам с презрением высказывался о магии и признавал ее лишь как науку о природе).
Но, бесспорно, то были завистливые, злые языки. Достаточно было посмотреть на то, как делла Мирандола смотрит порой на людей – с легкой снисходительностью. Оттого и не любят его, что ощущают свою глупость перед столь юной мудростью. Кстати, о юности…
Савонарола вдруг вспомнил, что только один раз Пико делла Мирандола упоминался в связи с женщиной: пламенный юноша, прибыв из Парижа, где проходил обучение, украл некую Маргариту, жену Джулиано де Мариотто. Влюбленные бежали при обстоятельствах, достойных приключенческого романа. Но их нашли, женщину пришлось вернуть мужу, а эта авантюра надолго запомнилась любителям сплетен. Теперь, пять лет спустя, о ней вспоминали все реже, иных скандалов с именем графа связано не было. Видимо, он выучил урок и решил не отвлекаться на женщин, посвятив свое время трактатам и размышлениям.
В чем-то эта история совпадала с историей самого Джироламо Савонаролы. Юноша, который мог бы пойти по стопам своего деда, известного в Падуе врача, увлекся не только филологией и правом, но и девушкой, жившей по соседству. Она была дочерью одного из рода Строцца, но дочерью незаконнорожденной, поэтому Савонарола надеялся на брак.
Пламенная, первая, самая горячая любовь, когда желание видеть, говорить, смотреть на любимую превращается в одержимость… Когда ночами сочиняешь стихи, потому что спать невозможно… И наконец, когда больше нет сил терпеть разлуку, – предложение руки и сердца. Предложение всего себя взамен на одно «да». И… отказ, да какой… Она смеялась над ним, положив руки на пояс, расставив локти в стороны, хохотала так весело, будто его предложение и впрямь было абсурдным и шутовским. Он не перенес этого отказа. И сбежал от любящих родителей и блестящего светского будущего в монастырь. Так и родился тот самый Савонарола. Из-за отказа женщины.
– Каков ваш вердикт? – спросил делла Мирандола.
Савонарола вздрогнул и посмотрел на философа. Оказалось, что все время он следил неотрывно за движениями Джованны Альба, размышляя о Пико делла Мирандола. Теперь же хитрый блеск в глазах ученого, подловившего монаха, сопровождался довольной улыбкой. Словно он знал, что нашел единомышленника, до того, как дал высказаться Савонароле. И тому пришлось признать:
– Чрезмерно прекрасна. Так хорош был Змей, соблазняющий Еву. Она – сладкий плод с древа Познания, источающий пряный аромат гниения. Таким не место среди незрелых душ.
– Красота сложна и опасна. Бог прост и понятен, – кивнул делла Мирандола. А потом наклонил голову набок и сменил тему: – Так вы прочли мои тезисы?
– Читал. И нам есть, что обсудить, – оживился Савонарола.
Пико делла Мирандола увлек его в более тихую залу, чтобы поговорить о трактате.
Тем временем Джованна еле сдерживалась, чтобы не сказать грубость Пьеро Медичи. Он улучил момент, когда братья, отец и Марко отошли в сторону, и приблизился к ней. Пьеро был красив: густые кудрявые волосы и темные глаза, лицо приятное, но вот взгляд распущенный и нахальный.
– Вы обещаете мне танец?
Пьеро изящно поклонился девушке, не замечая насмешки в ее зеленых глазах.
– Боюсь, мои братья разобрали все танцы со мной, – тихо ответила она, желая всем сердцем, чтобы хоть один из них оказался рядом. Куда они подевались, почему она вдруг осталась наедине с наследником Медичи? Пусть вокруг толпа гостей, но порой, чтобы бросить тень на честь девушки, достаточно одного слова или взгляда. Пьеро осыпал ее комплиментами, вертелся вокруг, но у Джованны складывалось впечатление, что она служила лишь обрамлением ему самому. Словно он просто нашел наиболее подходящую раму для своего портрета.
Украдкой бросая взгляды вокруг в поисках отца и братьев, она вдруг встретилась глазами с Марко. И снова потупилась.
– Прекрасная Джованна, я хочу заказать полотно с богиней охоты Дианой, мне кажется, вы подходите в качестве модели, – продолжал вещать Пьеро. – Такая белокожая, стройная…
– Джованна, ваш отец просил привести вас.
Джованна была готова уже провалиться сквозь землю от комплиментов Пьеро, как вдруг рядом оказался Марко. Он даже не представляет, как выручил ее! Она подняла на него полный благодарности взгляд, а он слегка подмигнул ей. Представляет! И про отца придумал на ходу!
И Джованна не смогла сдержать озорной улыбки.
– Прошу прощения, мессер. Я должна быть с отцом.
Пьеро некрасиво насупился.
«Капризный болван», – зло подумала про него Джованна.
– Спасибо, Марко, – тихо сказала она, пока он вел ее к синьору Альба. – Не представляешь, как я…
– Джованна! – Валентин налетел на них свежим ветром, ладонь Джованны покинула руку Марко и юркой птичкой перелетела на рукав брата. Весело защебетав, Джованна-Валентин отправились прочь, а Марко стоял, прислушиваясь к тому, как билось сердце. Что она хотела сказать ему? Поблагодарить? Поделиться переживанием? Теперь он никогда не узнает. Но она была так близко к нему! Так невыносимо близко! Джованна оглушала красотой даже его, привыкшего к ней. Что уж говорить о тех, кто вокруг. Марко осторожно огляделся: Пьеро Медичи поправляет шапочку на густых, вьющихся волосах, что торчат в стороны. Облизывает губы. Желание, как жажда, бывает, заставляет нас сохнуть и страдать. Но Пьеро Медичи не страдал, он пытался разработать план. Впрочем, слава о его недальновидности позволяла надеяться, что Джованна в безопасности.
Лоренцо Альба махнул ему рукой из конца залы: охотник снова был окружен дамами. Марко усмехнулся и направился к нему.
В Лоренцо Марко поражала непосредственность, с которой тот общался с женщинами. Не было в нем слащавости, напыщенности и желания произвести впечатление, но женщины при виде Лоренцо оживали, каждая стремилась захватить его внимание, получить от него комплимент или, на худой конец, просто обращенную к ней фразу. И еще Марко нравилась щедрость, с которой Лоренцо делился своими подругами с друзьями. Он легко мог свести пару, ловко устроить им знакомство и свидание. Марко не раз просыпался в постели с красотками благодаря Лоренцо. И кажется, сегодня он наметил для него Альбертину, так представил он красавицу брюнетку, которая поначалу оторопела при виде Марко, а теперь просто старалась быть любезной, отводя взгляд от его кривоватого и выдающегося носа.
Так не пойдет… Марко бросил тоскливый взгляд на танцующую с Лоренцо Медичи Джованну. Пора сосредоточиться на Альбертине.
Он улыбнулся, пригласил свою даму в сад, и пока они гуляли, беседовали в полутьме апельсиновых и лимонных деревьев, она потихоньку сдавала бастионы холодности один за другим. Марко знал, что его голос женщинам приятен, что, когда они не видят лица, они слышат голос лучше, а значит, охотнее поддаются стихам и флирту. И вскоре без труда можно сорвать с ее губ поцелуй, нежно зарываясь пальцами в тонкую ткань сорочки, ласкать углубление над ключицей, шептать на ушко легкие приятности и ничего не значащие для обоих признания… Он слушал ее учащенное дыхание, губами ловил частый пульс на шее. Легкий стон, и бастион пал, Альбертина сама потянулась к нему за еще одним поцелуем. Словно апельсин, снятый с ветви дерева, легла в ладонь Марко ее грудь…
Спустя полчаса, утомленный любовной игрой, но довольный, как разнежившийся на солнце кот, Марко возвращался в зал, на ходу приводя одежду в порядок. Коридор был пуст, темен, но сверху доносились звуки музыки, и Марко шел на них. Голоса спускающихся мужчин поначалу не привлекли его внимания, но потом прозвучало знакомое ему имя, и он насторожился. Прижавшись к стене, он услышал кусочек разговора:
– Клянусь, многое бы отдал за возможность вставить юной Альба.
– Придется подождать, пока ее не выдадут замуж. Девы обычно сложно поддаются штурму, а вот единожды взятые города то и дело падают в объятья завоевателей, – Марко показалось, это был голос Пьеро Медичи.
Громкий хохот.
– Да… Но нет ничего слаще, чем первому объездить брыкающуюся кобылицу, – снова хохот.
– Объездить… Да ты за все это время к ней даже близко не подошел, – это третий голос. Не такой хмельной, как два других. Тихий и вкрадчивый. – Послушайте, мы можем…
Но что они собрались делать и имело ли это отношение к Джованне, Марко не услышал: голоса удалились настолько, что ничего нельзя было разобрать. Он вышел из своего укрытия и попытался догнать говорящих, но те уже были далеко. Только три мужских силуэта и один слуга, несущий факел.
Марко от ярости сжал кулаки. Эти мерзавцы говорили о Джованне словно о последней девке, а сами недостойны нести ее плащ. Грязные скоты! Непременно нужно рассказать Лоренцо.
Анджело Полициано, воспитатель Пьеро и Джулиано Медичи, долго взвешивал слова, которые придется сказать старшему сыну Лоренцо. Великолепный сам напомнил ему о неприятном поведении Пьеро на празднике. Тот слишком явно домогался танца от Джованны весь вечер, бегал за ней, как собачка, и только когда девушку окружили братья, отстал. Мало того, что некрасиво, так еще и неприлично, учитывая то, что его жена Альфонсина не удостоена была бы и одного танца, если бы отец не указал ему при Анджело потанцевать с ней.
Его брат, Джулиано, был другим. Умнее и хитрее Пьеро. Часто Лоренцо вздыхал и жаловался, что не Джулиано – старший сын. Но увы, второй сын Великолепного должен был получить кардинальскую шапку, чтобы играть на стороне Республики в Риме.
Итак, Джулиано с удовольствием общался с Валентином и Лоренцо Альба весь вечер, что позволило юноше быть рядом с прелестной их сестрой и услаждать свой взор сколько угодно. Пьеро же глуп. Глуп и беспечен.
Анджело и сам восхищался Джованной: ему она казалась второй Симонеттой Веспуччи, достойной соперницей почившей красавицы. Ей станут посвящать стансы придворные поэты и пламенные юноши, особенно после вчерашнего праздника. Когда она танцевала с Лоренцо Медичи, Анджело пытался придраться хоть к чему-нибудь: движению, взгляду, улыбке… но не смог. Девушка прекрасно выдержала напряжение и волнение, с достоинством отвечала на комплименты и вопросы. Симонетта была чуть глупее, чуть легкомысленнее, вдруг подумал тогда Анджело. В огромных глазах Джованны светился ум, кажется, он слышал от кого-то, не от юного ли доктора, что Джованна Альба осваивает науки вместе с братьями.
И вот рядом с этим королевским достоинством львицы появляется нервное, с жадно и похабно оглядывающими ее глазками лицо Пьеро Медичи. Повадки гиены. Разве таким должно быть поведение будущего правителя Флоренции?
– Пьеро, ваш отец спрашивал меня о причинах вашего вчерашнего странного поведения, – начал Анджело.
Молодой человек закатил глаза, потом прошел к креслу, мимоходом посмотрев на себя в зеркало. Опустившись на сидение, он развалился, некрасиво согнув свои худощавые ноги.
– Я преследовал лань.
Для Анджело это было ответом-насмешкой. Поэт сочинил в свое время стансы для турнира, на котором юные Джулиано и Лоренцо Медичи соревновались, чтобы покорить сердце прекрасной Симонетты Веспуччи. Анджело сравнил турнир с охотой, описал, как Джулиано, преследуя в лесу лань, встретился с нимфой:
«Исчезла лань, но дела нет до лани
Охотнику, коль перед ним она».
– Вы преследовали девушку, а не лань, – возразил он Пьеро, стараясь не показать, что понял намек.
– Я не сделал ничего, что не сделал бы мой отец, – фыркнул Пьеро. – Он же сам танцевал с ней, сам то и дело посылает к ней художников, чем я хуже?
– Что разрешено Юпитеру, не разрешено быку, – потерял терпение Анджело. – Ваш отец относится к этой семье с уважением, о танце было условлено заранее, обо всем, что касается Джованны, он говорит напрямую с ее отцом.
– Может, он ей и мужа уже нашел? раз ее папаша на это не способен? Мой любит пристраивать девиц и заключать союзы, хоть потом и притворно жалуется, что никто во Флоренции не способен заключить брак без его благословения. Так что, Анджело?
– Я пришел говорить с вами не о суженых Джованны Альба. А о том, что вы бедной девушке прохода вчера не давали.
– Согласись, Анджело, – Пьеро закинул кудрявую голову на спинку кресла, – если бы я был правителем Флоренции, она бы смотрела на меня совсем иначе.
Анджело скрипнул зубами.
– Ни нынешнему, ни будущему правителю Флоренции не подобает преследовать девиц с настойчивостью уличного гуляки. Надеюсь, вы это поймете, Пьеро. Она ваша будущая подданная. А к подданным надо относиться с уважением, иначе есть возможность потерять над ними власть.
Пьеро слушал его вполуха. В своих мечтах он уже был правителем Республики. И, конечно, ему казалось естественным, чтобы первая красавица Флоренции стала его фавориткой. Власть привлекает женщин. Что бы там ни бормотал Анджело, Пьеро Медичи интересовало только одно: нашел ли его отец Джованне жениха? или еще можно как-то вмешаться в его выбор? В своих фантазиях сын Великолепного уже выдал Джованну за одного из своих друзей и с его негласного согласия пользовался ее вниманием. Как жаль, что кануло в прошлое право первой ночи, уж он бы не упустил такой возможности…
Лоренцо Альба слушал рассказ Марко о подслушанном им разговоре и хмурился.
– Думаешь, они попытаются что-то сделать? – тихо спросил Марко, почесывая сокола между перьями. Птица смотрела на него такими умными глазами, что, казалось, понимает все, о чем они говорят.
– Не думаю. Они были пьяны. Мы не оставляем Джованну одну на улице именно по этой причине. Черт побери, Марко… не думал, что будет так сложно охранять честь сестры, – усмехнулся Лоренцо, – если учесть, что она не такая, как другие девушки, и даже способна постоять за себя с оружием в руках. Думаю, когда Рауль Торнабуони узнает, что ему в жены достанется первая красавица Флоренции, сбежит от такого счастья…
– Вины красавицы в том, что мужчины ее желают, нет. Проблема в головах мужчин, а не в женщине.
– Нет, не в головах мужчин, а в том, что пониже, – Лоренцо поднес птице мясо, и сокол хищно вцепился в него клювом. – Только Джованне повезло, у нее есть мы. А глупости Пьеро кратковременны, к тому же Лоренцо умеет держать его в узде, Джованну он ему в обиду не даст.
– Лоренцо Медичи болен, – Марко не хотел открывать другу тайну, но, с другой стороны, он не был врачом Медичи, и между ним и Великолепным состоялся всего лишь светский разговор.
– Серьезно?
– Думаю, да.
Лоренцо Альба нахмурился.
– Тогда давай молиться, Марко, что выдадим Джованну замуж до того, как власть перейдет от отца к сыну.
– Брат! – голосок Джованны раздался на соколином дворе внезапно и звонко.
– Я здесь, моя ясноголосая нимфа, – Лоренцо закрыл тихонько вольер и знаком приказал Марко спрятаться в стороне, а сам метнулся в другую и присел. Соколиный двор был большой, вольеры широкие, легкие шаги Джованны по деревянному настилу слышались все ближе. Мужчины затаились.
– Лоренцо! – нетерпение в голосе нарастало. – Где ты?
Марко из своего укрытия вдруг увидел ее: на Джованне было легкое платье, толстая коса спускалась по спине почти до пят, на белом лице горел румянец возмущения, а нежные губы были слегка приоткрыты.
– Сейчас не время для игр! – она пристально оглядывала соколиный двор и прислушивалась.
И у Марко снова все заныло внутри от страшной боли, от понимания, что ему никогда не целовать этих губ, никогда не ласкать нежную кожу Джованны… Оставалось только подсматривать, следить и считать дни до ее отъезда. Марко казалось, что даже когда она будет совсем старенькой, когда время сделает пергаментной ее кожу, а зелень в глазах потускнеет, он все равно будет страдать от того, что свою жизнь не провел рядом с ней. Зачем Лоренцо играет с сестрой?
Он опрометчиво переступил, и половица скрипнула.
Джованна, которая все это время прислушивалась, бросилась на звук, пугая птиц. Она налетела на Марко внезапно, столкнулась с ним, и ему пришлось придержать ее, а вышло так, будто он обнял ее. На мгновение ей показалось, в его глазах мелькнула боль и отчаяние, но в следующую секунду он виновато улыбнулся и отпустил девушку. Тут показался и Лоренцо. Джованна накинулась на него, а он, смеясь, останавливал ее удары, а потом обнял, и сестра его простила. Выходя с ней со двора, он обернулся и подмигнул Марко: то был его подарок другу. Мгновение, когда можно было удержать в руках чудо.
Пико делла Мирандола отложил в сторону рукопись, над которой работал вот уже два часа, отщипнул сыра и хлеба с блюда на столе и откинулся на стуле, потирая устало переносицу. Он жил на этом свете всего двадцать восемь лет, но за это время успел столько, сколько многие его современники не успели бы и за несколько жизней. Все дело было в том, что мальчик, родившийся в семье фактического правителя Модены, был одаренным сверх меры. Когда ему исполнилось десять лет, о нем уже говорили как о талантливом поэте и интересном собеседнике. А в четырнадцать он приступил к обучению в Болонском университете, начал с модного изучения права, а потом переключился на словесность и философию. Падуя, Феррара, Париж – все университеты принимали жадного до знаний юношу. И повсюду за ним шла слава одаренного, божественного, невероятного. Кружило ли это голову? О да. Но Пико своей одухотворенностью и искренностью поражал тех, кто ожидал увидеть зазнавшегося юнца. Он искал истину. Жаждал понять ее, увидеть, нащупать в океане человеческого знания, накопленного тысячелетиями. Ему чудилось, истина содержится во всех учениях. Общая истина, как ствол древа Познания, который един для всех. И он с жадностью изучал новое: языки, каббалу, схоластику – все, что давало возможность вычленить главное.
В мире, где еще только просыпался интерес к человеческой личности и всему человеческому, появился настолько пытливый ум, пытающийся постичь все вокруг, что естественно, что мыслители и философы, которые встречались с Пико, немедленно оказывались в плену его очарования и мудрости.
Всеобщее принятие позволило Пико замахнуться на большее. В конце 1486 года двадцатитрехлетний философ объявил, что составил «900 тезисов по диалектике, морали, физике, математике для публичного обсуждения», и пригласил всех ученых и философов Европы принять участие в диспуте. Автор поручался оплатить дорогу туда и обратно любому желающему. Это был невероятный, оригинальный вызов. Никому доселе не приходило в голову организовать подобное мероприятие! Шум обсуждения объявленного диспута докатился и до Ватикана.
Папа Иннокентий VII, смущенный возрастом философа и смелостью его тезисов, назначил для проверки труда специальную комиссию, которая пришла к выводу, что тринадцать из выдвинутых 900 положений являются еретическими.
Молодость и пылкость Пико сыграли с ним злую шутку. Вместо того, чтобы убрать тринадцать тезисов и оставить остальные для обсуждения, он не стал уступать, а написал апологию, в которой возражал комиссии. И тогда случилось то, что случается, когда человек в одиночку идет бороться с титаном. Голиаф победил Давида. Взбешенный наглостью юноши, Ватикан объявил еретическими все 900 тезисов, а Пико подверг преследованиям инквизиции.
Понимая, что в руки инквизиторам лучше не попадать, Пико удачно сбежал во Францию. Однако он не предусмотрел, что король Франции сочтет его персону интересной для переговоров с Ватиканом, и был арестован. Его заточили в одну из башен Венсенского замка.
Лоренцо Медичи удалось договориться с Францией и Ватиканом. Великолепный провел тяжелую работу, истратил много средств, но смог вытащить прекрасного гения из плена. Графу делла Мирандола разрешили жить рядом с Флоренцией. Вот только что-то случилось с ним в плену. Он все так же ратовал за достоинство человека, за его особенное место возле Создателя, за его свободу самому творить свою судьбу. Но близкие друзья замечали, что иногда Пико впадает в глубокую задумчивость, такую странную и мрачную, что не решались его в этот момент отвлекать. Что-то угнетало его душу. Но что? Что сделала с ним французская инквизиция? Что произошло с ним в плену? Он молчал. Расспросы становились все реже, к тому же философ продолжал работы и диспуты под крылом Лоренцо, который меньше всех замечал мрачный блеск серых глаз светила мудрости Возрождения.
Пико делла Мирандола редко появлялся во Флоренции, предпочитая жить в своей вилле рядом с городом. С друзьями он встречался в основном в платоновской академии Медичи в Кареджи, под Флоренцией.
Но теперь, после праздника у Медичи, ему хотелось снова увидеть Джованну Альба. Просто чтобы убедиться, что при свете дня она так же хороша. Встреча с ней отпечаталась в его памяти как-то особенно ярко. И он страстно желал подтверждения, что ошибся, что ему лишь показалось, что она красива, чтобы можно было стереть ее образ из своей памяти, потому что все это время было сложно сосредоточиться на трактате, переводах и текстах. Она стояла между его зрачками и строками в книгах. Он не знал, что будет делать дальше, просто пока поручил Козимо, своему слуге и секретарю, получше разведать привычки семейства Альба. Чем занята юная Альба и ее братья?
Ответ секретарь принес довольно скоро. Пико делла Мирандола слушал его, стоя у окна и глядя на зеленые увядающие осенние холмы. Небо было тяжелым, висело низко, скоро должно было стать совсем холодно.
Он был поражен, узнав, что девушка выезжает с братьями на охоту, ходит в церковь, а остальное время сидит в особняке.
– У юной Альба нет подруг? – уточнил он.
– Она близка только с братьями. В церкви ее сопровождают тетушки…
Пико делла Мирандола закрыл ставню и сел за стол. Вариант встретить ее через подруг отпал, но зато можно увидеть красавицу на мессе. Он сам еще не понимал своей тяги. Минутное очарование длилось слишком долго, занимало слишком много времени, и втайне он был на нее даже зол. Она стояла между черновиком очередной работы и философом. Она была препятствием для размышлений и бесед. Необходимо разрешить это недоумение быстро.
– Пришло время помолиться о спасении души, Козимо.
Лоренцо Альба грязно выругался, увидев столпотворение у церкви. Все сливки города собрались здесь. Мужские сливки. И он прекрасно понимал, что не занудные проповеди епископа Гиберти были тому причиной. Это слава о красоте его сестры после праздника у Медичи облетела весь город. Повернув голову, он встретился с встревоженным взглядом Джованны.
– Не бойся, мы не дадим им и близко подойти.
– Глупости, они начнут приветствовать тебя, придется остановиться, придется терпеть.
Жар гнева разливался по спине. Лоренцо еще раз выругался, не стесняясь сестры, во время тренировок по фехтованию она и не такое слышала.
– Мерзавцы, – Валентин встал вплотную к Джованне. – И Пьеро Медичи здесь. За что судьба так несправедлива к Лоренцо? Тупой подонок.
Марко молча встал в круг из братьев, стараясь дышать ровно. Он видел, как раздевали Джованну взгляды мужчин, и кровь вскипала в жилах. Джованна дышала поверхностно, взволнованно, зеленые глаза увлажнились от тревоги, полные губы чуть приоткрылись. Она была похожа на чуткую легконогую лань, готовую прыгнуть в чащу и бежать от стаи волков, окружавшей ее.
Джакомо взял сестру под руку и повел вперед. Джованна смотрела себе под ноги. Но кожа все равно горела от того, что на нее смотрели. Месса будет пыткой.
Она старательно шептала молитвы, не поднимала глаз от молитвенника, вчитывалась в каждую букву. Единожды оторвала взгляд от страницы, посмотрела на алтарь, стараясь не замечать обращенных к ней украдкой или напрямую лиц. Она больше не пойдет в церковь. Решено. Будет молиться в часовне. Ее братья вспыльчивы, она легко может стать причиной ссоры. Ведь после мессы все эти коршуны рванут к ним, чтобы поглазеть на нее поближе. Опуская взгляд обратно, Джованна вдруг пересеклась взглядом с мужчиной, чье лицо показалось ей смутно знакомым. Видимо, он тоже был на празднике у Медичи. Он чертил что-то карандашом в молитвеннике и поднял взгляд на нее случайно, а не сидел, глазея непрерывно, как другие. Она очень быстро охватила взглядом его облик, а затем поспешила опустить глаза. И теперь спокойно обдумывала внешность мужчины. Незнакомец был красив. Его лицо было приятным и открытым, глаза, губы, нос – все гармонично. Не было перекоса какой-либо черты, губы четкой и правильной формы, верхняя в форме лука Амура, нос длинный, тонкий, изящный. Волосы каштановые с золотистым оттенком опускаются до плеч. А внимательный взгляд серых глаз, казалось, скрывает душу пытливую и интересную. Не было в нем сальности, как у Пьеро Медичи. Мужчина был полон достоинства и сдержанности.
Невольно она вернулась к нему взглядом, краем глаза, стараясь не выдать себя. На нем богатые одежды, и он что-то выводит в своем молитвеннике. Что? И тут незнакомец снова обернулся к ней на мгновение. Видимо, почувствовав ее любопытство, он чуть сдвинул молитвенник, чтобы было лучше видно. На полях Джованна увидела рисунок. Лицо девушки. И несложно было догадаться, кого он рисовал. Она перевела взгляд на художника. Ей захотелось убедиться, что он такой, как ей кажется. И две секунды, показавшиеся обоим вечностью, они смотрели друг на друга. В его глазах светились ум, внимание к деталям, расчет. Вдруг Джованна осознала, что ему одному удалось, поймав ее взгляд, «переговорить» с ней. В гневе на свою неосмотрительность, девушка опустила голову ниже. И было еще кое-что… За внешним благородством черт мужчины, за спокойствием и мудростью его взгляда скрывался кто-то еще. Словно мутное от черных водорослей дно в прозрачном на поверхности озере. Или ей показалось? Но снова возвращаться к нему взглядом было бы опасно. Джованна нахмурилась, пытаясь поймать в речи епископа молитву, чтобы найти ее в молитвеннике. Когда начала листать страницы, она с удивлением заметила, как дрожат ее пальцы.
Когда все встали, началась давка: к семье Альба устремились с приветствиями. Братья и Марко окружили Джованну и еле выбрались из церкви, в спешке пытаясь раскланиваться со знакомыми. Пока они выходили, Джованна снова встретилась взглядом с незнакомцем: тот стоял в стороне, не пытаясь приблизиться или пробиться сквозь толпу. Но, поймав ее испуганный от толчеи взгляд, он слегка кивнул.
Наконец они выбрались наружу.
– Домой, – просила Джованна, задыхаясь от давки.
Валентин в беспокойстве посмотрел на сестру: она была близка к обмороку впервые в жизни. Бледность ее лица была нездоровой, без румянца, а взгляд испуганный и растерянный. Лоренцо в то утро приехал к церкви отдельно от остальных на лошади, и теперь это здорово спасло их: он подхватил Джованну за талию, посадил на свернутый плащ, вскочил следом и тронул поводья. Джованна дрожала в его руках; Лоренцо ехал, стиснув зубы, чтобы не разразиться ругательствами и проклятьями. Бедняжка, она была не готова к такому безумию. Но правильно ли поступает отец, отдавая ее в Геную? Там может случиться то же самое, а братья будут слишком далеко, чтобы защитить свою нежную сестру. Да, она боевая и смелая, но с ними, с теми, кому доверяет. Она слишком домашняя и неподготовленная для жизни, теперь он понимал это лучше. Доверчивая, нежная, мягкая. Ее легко ввести в замешательство, она тут же теряет почву под ногами, как теперь.
– Джованна, голубка моя, ангел мой, не бойся. Ничего не бойся. Мы с тобой. Мы рядом, – шептал Лоренцо, продумывая, как рассказать о происшествии отцу.
Синьор Альба давно не ходил с ними на мессы, делая исключения только для больших праздников. Его здоровье не позволяло покидать дом надолго, поэтому все сделки и решения принимались в доме Альба, а Марчелло управлял и контролировал производства льна и шерсти.
Отец выслушал Лоренцо нахмурившись, Джованна без сил сидела рядом в кресле и пила воду. Она все еще была бледна, но выглядела гораздо лучше, чем когда Лоренцо внес ее в кабинет.
– Я поговорю с Великолепным, так не может продолжаться. Моя дочь имеет право ходить в церковь. Она не обязана сидеть дома только потому, что безмозглые щеголи решили ее загнать, как дичь в лесу. Это немыслимо!
– Джованна! – вбежал Валентин. Он бросился к ногам сестры и обнял ее за колени. Девушка слабо улыбнулась. Хотелось расплакаться, настолько несчастливый день выдался сегодня.
Лоренцо подошел к Марко.
– Осмотри ее, я волнуюсь.
– Лоренцо, она просто испугалась, переволновалась и побывала в толпе. Все будет в порядке.
– Прошу тебя!
Марко встретился взглядом с гневными глазами друга. Они все на пределе и не знают, что делать. Не чувствуя пола под ногами, он подошел к Джованне.
Она послушно положила руку в его ладонь, но настороженно следила за ним. Марко нащупал пульс и прикрыл глаза, сосредоточившись только на ритме такой далекой и такой родной жизни. Ее сердце бьется так близко… качает кровь с каждым сокращением, посылает его по сосудам. Оно встревожено и пытается успокоиться, поэтому пульс неравномерный. Он слушал каждый удар, чувствовал, как она успокаивается, как расслабляются пальцы. И пульс становился все спокойнее, четче, ритмичнее.
Он нехотя отпустил ее.
– Все в порядке, – сказал он Лоренцо, и тревога ушла с лица друга. Интересно, как отреагирует Лоренцо, если Марко расскажет ему, что видел, как Пико делла Мирандола переглядывается с его сестрой. А впрочем… имеет ли он право шпионить за Джованной? Ей и так досталось сегодня.
Она прекраснее, чем он помнил. В тысячу раз божественнее, чем показалось на празднике у Медичи. Пико делла Мирандола пытался понять, что делать теперь с этим знанием. Он метался по кабинету, позабыв о работе, ведь куда бы он ни посмотрел, он видел взгляд зеленых глаз, внимательный и изучающий. Поговорить бы с ней. Узнать, что она полная дура, пустышка, и успокоиться. Потому что сейчас, сейчас в нем всколыхнулось то, что он всячески пытался подавить в себе все это время: вязкое, неодолимое желание. Нет, не может быть она дурой. Теперь он знал о ней больше: девушка свободно говорит на нескольких языках, пишет и читает на латыни и греческом, всесторонне развита и в кругу семьи сущая задира. Ни в чем не уступает братьям, судя по рассказам подкупленных Козимо слуг.
И чем больше он смотрел на Джованну в церкви, тем больше понимал, что она создана для него. Судьбой предназначено ему познать красоту, о которой он столько писал, но о которой все еще так мало знал. В чем ее красота? В этом румянце на белой коже или в ярких вспышках пламени в волосах при движении? Или это само ее движение – плавное, легкое, быстрое, неуловимо прекрасное? Или руки с длинными пальчиками и розовыми ногтями, которые хотелось облизывать, словно они были сахарными? Какой она будет, когда из одежды на ней останется только медный водопад ее волос? Будет ли она кричать, когда он ляжет на нее, или примет его молчаливо и потупив взор?
Одна мысль об этом бросала его в жар. Пико кусал свои красивые губы, глядя на осенние поля в тумане. Ему не было холодно. Ему было сладостно.
Она была дочерью осени. Родилась в начале ноября, когда холмы Тосканы покрывал туман. Кричала резко и надрывно, словно оплакивала знойное лето, которого не застала. Или предчувствовала, что недолго ей осталось быть с матерью, качаться в ее тепле и любви.
Ноябрь всегда был нелюбимым месяцем Джованны. Все становилось серым, туманным, мрачным вокруг. Звуки города были то приглушенными и зловещими, то болезненно звонкими. Сырость проникала в дом, заставляла дрожать по утрам.
Одно только приносило облегчение: жара спадала, и тренироваться с братьями становилось приятнее, пусть рубашка все равно промокала от пота, но не так скоро, как летом. А холод пока еще не кусал за щеки и пальцы.
Джованна схватила на кухне кружку с теплым молоком и ломоть хлеба и спустилась в мастерскую Валентина. Брат постоянно придумывал новые забавные вещицы. В детстве он мастерил для нее игрушки, которые приходили в движение сами, стоило их поставить на наклонную поверхность. Затем создавал разные непонятные конструкции, которые при помощи рычагов или колес с зубчатыми выступами приходили в движение и пугали слуг. После он придумал пару полезных для размельчения красителя вещиц, и отец окончательно смирился с его пытливым и жаждущим нового умом.
В подвале было жарко, гудело странное устройство и дышали, поднимаясь и опускаясь в цилиндрах, песты. Валентин, в одной рубахе, с блестящим от пота лицом, исправлял что-то в чертеже. Джованна подошла поближе.
– Что это?
– Паровая машина. Увидел описание в одном из греческих текстов. Герон Александрийский пишет, что пар, сжатый в пространстве, находя выход, производит энергию. А энергия – это движение. Видишь, как они скачут? – он показал ей на поднимающиеся и опускающиеся песты. – Я подумал, что пар может приводить в движение рычаги. Вот посмотри, например, это макет анкерного устройства: цилиндр вращается под действием пара, наматывает цепь и поднимает грузило. Так можно поднимать самые разные вещи, от якорей до воды или груза. Плохо, что пока что часть пара выходит наружу, и энергия рассеивается. Но если я придумаю, как получше удержать его в цилиндре, затраты энергии уменьшатся. Понимаешь?
– Да. Так будет тратиться меньше топлива, а сила вращения увеличится.
– Да, – Валентин взял протянутый ему кусок хлеба и жадно отпил молока из кружки. – Я думаю, что смогу улучшить этот проект, надо только закончить расчеты и поменять материалы в поршнях. Но это уже после поездки в Геную. Эй, сестрица, ты чего?
– Не уезжай! Пожалуйста! – Джованна обвила его за шею и прижалась щекой к сильной груди. – Мне страшно, Валентин. У меня дурное предчувствие…
– Это твоя ноябрьская хандра, сестрица, – Валентин погладил ее по голове, крепко обнял за плечи, прижал к себе. Сам он тоже мучился от тоски и предстоящего расставания с ней, но виду не подавал. Страшнее было смотреть на ее грустное лицо, чем испытывать жгучую боль от того, что он не скоро увидит сестру. Они никогда еще не расставались так надолго. Иногда он спрашивал себя, сможет ли дышать вдали от Джованны. Но он должен был узнать Рауля Торнабуони, должен был выяснить о нем все, чтобы решить, можно ли доверить ему счастье сестры. Про себя он уже решил, что переедет вместе с ней в Геную. Куда она, туда и он. И если Торнабуони ее обидит, он его сам убьет.
– Что с тобой? – Джованна подняла глаза на Валентина, почувствовав, как он напрягся, как все его мышцы окаменели.
Под ее взглядом он улыбнулся.
– Ничего, сестрица, ничего. Задумался.
– Думаешь, я его полюблю? – спросила она, снова утыкаясь носом ему в шею.
Валентин улыбнулся. Как всегда, она безошибочно догадалась, о чем он думает.
– Если он этого достоин, ты полюбишь его, а если нет… я что-нибудь придумаю…
– Валентин… – Джованна не знала, как начать разговор о незнакомце в церкви, чей образ преследовал ее с момента возвращения со службы. Прошло уже несколько дней, а взгляд его серых глаз, казалось, постоянно покоится на ней.
Она долго думала, как рассказать брату о пережитом мгновении, чтобы передать все свои ощущения, но слов не находила. Названия чувств, испытанных ею, ускользали, как пар из-под опускающегося поршня, а то, что оставалось, не передавало всех оттенков: любопытство, восхищение красотой черт мужчины, любование его осанкой, мутный осадок на душе, опасение, легкий страх, смущение… Все смешалось, сбилось, сплелось в сердце. А может… просто почудилось.
