– Они ждали нас. Кто-то предупредил их.
Луиса Шестедт, начальник отдела полиции Сити, закончила разговор по телефону и посмотрела в сад сквозь кухонное окно. В старой кормушке одинокий снегирь клевал жировой шарик[3]. Порой собственные сотрудники беспокоили ее в выходные, когда случалось что-то непредвиденное. Но звонок из СЭПО[4] рано утром в субботу выглядел из ряда вон выходящим, даже учитывая, что ее контакт в этом ведомстве в последнее время довольно часто давал о себе знать. Особенно в последние полгода с тех пор, как ее людям пришлось принять участие в расследовании ряда дел, связанных с политическим экстремизмом. То есть тогда, когда служба госбезопасности просила их о содействии.
К снегирю присоединилась пара желтогрудых синиц, и ему пришлось быстрее работать клювом, чтобы не остаться без еды. Луиса улыбнулась. У всех были свои проблемы. Всем иной раз требовалась помощь. Даже ресурсов СЭПО порой не хватало. Тогда они подключали ее подразделение. Но данный случай она сама бы охотно забрала себе.
На мгновение телефон снова ожил. Пришли материалы от коллег. Она бегло просмотрела их. Интуиция ее не подвела. Едва начатое ими расследование относилось к той категории дел, которыми в последнее время и занималась ее группа. Правый экстремизм. Нанесение тяжких телесных повреждений. Пожалуй, организованная преступность. И снова здесь явно не обошлось без АФА.
Она прочитала итоговое медицинское заключение. Травма головы. Множественные ушибы. Внутреннее кровотечение. Молодая девица двадцати трех лет по имени Эзги Ядав. Она вздрогнула. Пострадавшая была примерно того же возраста, что и ее племянница Линн Столь. И вдобавок принадлежала к той же самой организации. Хотя Линн давно порвала с ними и завязала с политической деятельностью… с левым экстремизмом.
Она снова обратила взор на замерзшие деревья. Племянница стала для нее тем ребенком, которого ей так и не подарила судьба. Эмили, ее младшая сестра и мать Линн, всегда была ужасно занята сама собой. Между ними никогда не существовало особо близкой связи, и, покинув отчий дом, они договорились встречаться, только когда это было абсолютно необходимо, что ранее означало лишь пару раз в год – на Рождество и в дни рождения родителей. А потом родилась Линн, и Эмили почему-то решила, что ее дочери обязательно требуется крестная мать. А поскольку для нее это означало человека, готового взять на себя заботу о Линн, если бы какая-то беда случилась с ней самой, она подумала о своей сестре.
Луису, конечно, удивило ее предложение, но одновременно и очень польстило. И ради роли крестной она в последующие годы научилась не обращать внимания на капризы сестры, ее безответственное поведение и экстравагантные увлечения. Она даже пыталась делать вид, что ей интересны все эти астрологические прогнозы, восточная философия и прочие вещи того же рода, которыми Эмили порой так активно занималась. Потом, правда, сестра решила лишить Луису статуса крестной. Они поругались из-за того, что Эмили посчитала нормальным оставить десятилетнюю девочку одну дома на несколько дней, когда у нее возникло желание обучиться реинкарнационной терапии[5]. И сестры снова стали видеться лишь несколько раз в год. Но к тому времени у Луисы сформировались глубокие и близкие отношения с Линн, и она продолжала регулярно встречаться с племянницей. Эмили не возражала против этого и как прежде ездила на всевозможные курсы, искала себя или с головой уходила в очередной волонтерский проект.
Став подростком, Линн начала проводить все больше времени у своей тети. Луиса кормила ее, помогала с уроками, обсуждала с ней мальчиков и другие проблемы. Как с дочерью.
Так продолжалось до тех пор, пока Линн не вступила в организацию под названием «Антифашистская акция» (АФА). Луиса поощряла ее интерес к политике, но не смогла смириться с тем, что племянница связалось с людьми, не брезгующими насильственными методами и постоянно нарушающими закон. Она даже поставила ей ультиматум, но не смогла вразумить Линн, и в итоге это привело к разрыву между ними.
Луисе так и не повезло родить самой, работа была для нее всем, пока под занавес жизни она не встретила своего мужчину. Но потом его не стало. Рак. С племянницей же Луиса возобновила контакты несколько лет назад, когда та, похоже, порвала с АФА и анархизмом. Когда Линн наконец перестала ненавидеть полицию. Даже если эта ненависть никогда не распространялась на ее тетю. Сейчас они даже практически работали вместе. По крайней мере, периодически.
Луиса продолжила изучать полученные материалы. Эзги ввели в искусственную кому. Преступление против нее еще не получило окончательной уголовно-правовой оценки. Пожалуй, речь шла о покушении на убийство. Едва ли о нанесении тяжких телесных повреждений, поскольку, судя по отпечаткам ног, нападавших было несколько, и их явно абсолютно не заботило, что жертва могла умереть.
Луиса допила кофе. Она, как ни старалась, так и не смогла отделаться от мысли, что эта же участь могла постигнуть Линн, если бы племянница не порвала с АФА.
Выйдя из дома, она направилась к машине, завела мотор и медленно поехала вдоль рядов домов. Соседи не теряли времени зря в свой выходной и активно сгребали в кучи уже показавшиеся из-под растаявшего снега листья. Некоторые обрезали деревья, в то время как дети прыгали на мокрых батутах или буксовали на своих скейтбордах по гравийным покрытиям тротуаров.
Луиса снова подумала о племяннице. В последний раз они общались несколько недель назад. А в прошлом году вместе трудились над раскрытием двух серьезных преступлений. Однако сейчас ее знания специалиста по дешифровке вряд ли могли пригодиться. И ей наверняка было бы психологически тяжело заниматься этим делом, тем более если она – в худшем случае – знала кого-то из замешанных в нем активистов АФА. Луиса миновала станцию Тиббле и, повернув на Гриндторпсвеген, выехала в направлении трассы Е18[6]. После этого она сразу набрала номер Рикарда.
Комиссар полиции Сити Рикард Стенландер крепко обнял сына. Он так долго прижимал его к себе, что тот уже начал вырываться. Элвин, смеясь, выскользнул из объятий отца и шмыгнул ему за спину.
– Скоро увидимся, папа! – крикнул он и побежал вприпрыжку к Марианн, бывшей жене Рикарда, которая стояла в дверях на Стюрмансгатан. Она улыбнулась и помахала рукой бывшему мужу, а потом исчезла в доме. В окне на одном из верхних этажей Рикард заметил Мартина, ее нового супруга.
Мария ждала его в машине, припаркованной на соседней улице. Она была занята своим мобильником. Наверное, изучала какие-то материалы, связанные с работой. Она была экспертом-криминалистом. Рикард наблюдал за ней, когда подходил к автомобилю. Ее белокурые локоны стали уже достаточно длинными, и она все чаще собирала их в конский хвост, как сейчас. Мария уже успела слегка загореть, пока каталась с дочерьми на лыжах во время каникул. Красивая как всегда, она все равно выглядела немного усталой в последнее время. Пожалуй, так на нее подействовала смерть матери, случившаяся сразу после Рождества. Но, возможно, причина была в чем-то другом. Однако Рикард не верил, что все это могло иметь какое-то отношение к нему или Элвину, хотя последние месяцы, когда они делали попытки встречаться вместе с детьми, выдались непростыми. Они решили попробовать придать своим отношениям более открытую форму и постепенно сделать их более естественными, будничными. Чтобы общаться нормально, не придавая отношениям вид случайных встреч, обедать вместе, пить кофе, ходить в кино или просто смотреть телевизор вечерами. Крошечными шажками они старались наладить контакты с детьми друг друга, завоевать их доверие и приучить к новой обстановке. Они следили за их реакцией. Отступали, если раздражение детей казалось им слишком серьезным. Осторожно пробовали снова. В последнее время они пытались жить то у нее, то у него дома вместе короткими периодами. С целью в перспективе съехаться. По крайней мере, он надеялся, что они оба видели это так.
Рикард сел за руль. Мария продолжала возиться с телефоном.
– Полицейский из Флемингсберга встретит нас на месте, – сообщила она. – Некий Еран Хаммар. Именно он принял сигнал тревоги и был там вместе с группой силовой поддержки в четверг вечером.
Рикард кивнул.
– Девица в Каролинской больнице уже пришла в себя? – поинтересовался он.
– Они попробуют вывести ее из комы после обеда, – ответила Мария. – Отек мозга спал, и они, похоже, надеются, что ей удастся полностью прийти в норму. Кровотечение, возникшее в результате повреждения селезенки, тоже прекратилось. Поэтому прогноз положительный.
«Можно и так сказать», – подумал он, но ему не составило труда понять, что она имела в виду.
– Человека, который позвонил и сообщил о случившемся сразу после нападения на дом, не удалось вычислить, – продолжила Мария. – Телефон оказался с левой сим-картой. По записи трудно понять, сделал ли это нацист, пожалевший о том, что все зашло слишком далеко, или кто-то из сбежавших членов АФА, беспокоившийся за судьбу оставшегося товарища. Разговор был короткий и конкретный: стрельба, суматоха, серьезно раненные люди. И адрес. Вот и все.
Они миновали мост Сканстуллсбрун и поехали по Нюнесвеген в сторону Тюресё. Рикард уставился на пустую дорогу, но видел перед собой счастливое лицо сына. Предыдущим вечером Элвину впервые удалось сбить несколько кеглей, когда они играли в боулинг на Хорнсгатан. К тому же они там были вместе с дочерьми Марии. И весело провели время в такой компании. Дети понравились друг другу.
Он повернул на Тюресёвеген. Улыбка сына испарилась, вместо нее возникло изуродованное лицо. Опухшее, изможденное, с запекшейся кровью. Девицы из АФА. Эзги. Фотография была приложена к отчету медиков, который переслала Луиса.
Мария включила навигатор и вывела карту на экран мобильника. Они повернули и миновали церковь Тюресё. Хвойный лес склонился над ними с двух сторон, сейчас они ехали по дороге, носившей странное название Виссвассвеген. Рикард устало моргнул. Сосны стояли так близко, словно они собрались пройтись пешком по все более сужавшейся дороге. Мария покачала головой.
– Это же настоящий Норрланд. Нацисты вполне обоснованно думали, что их здесь никто не побеспокоит.
«В Норрланде скоро и деревьев-то почти не останется, – подумал Рикард, – если вспомнить, какими темпами там идет вырубка».
Они свернули на узкую грунтовую дорогу. В конце ее виднелся полицейский автомобиль. Рядом стоял Еран Хаммар. А за ним виднелся железный забор, большая калитка была открыта. В слабом свете уже опускавшегося к горизонту солнца они увидели небольшой красного цвета дом, огороженный бело-голубой лентой.
Благодаря мощным люминесцентным лампам под потолком они сразу заметили пятна крови на полу и на стенах. Рикард натянул поверх одежды белый защитный комбинезон и занялся осмотром серверной. В ней вне всякого сомнения произошло что-то серьезное. По всей комнате были расставлены таблички с номерами. Они указывали на то, что на этих местах ранее находились улики, ныне изъятые. Сильный запах бензина бил в нос и почти перебивал запах крови.
Он вздохнул. Значит, именно здесь девицу чуть не забили до смерти. Мария опустилась на колени, чтобы собрать с пола какие-то волокна. Специальный пакет для сбора биологических следов лежал наготове рядом.
– Я возьму несколько повторных проб, раз уж мы все равно здесь, – сказала она и достала ватные палочки. – Судя по большому количеству размазанной крови и многочисленным следам обуви, народу тут хватало.
– Да, я видел бумаги, которые Луиса получила из СЭПО, – подтвердил Рикард. – Пара из участников инцидента уже идентифицирована по отпечаткам пальцев. Все они – нацисты с приличными послужными списками, мы отыскали их в наших регистрах. Телефон одного из подозреваемых ранее уже прослушивали.
Еран Хаммар стоял в дверном проеме и наблюдал за ними.
– Я уже переслал вам отчет экспертов, – заметил он и покачал головой. – Здесь была настоящая бойня. А посреди комнаты лежала молодая женщина. Вся избитая. Большая берцовая кость торчала сквозь колготки. Она едва соображала. Просто чудо, что ей удалось выжить.
– Никаких следов преступников?
Он покачал головой.
– Сюда не так просто добраться из Флемингсберга. Кроме того, нам пришлось ждать пикет. У них было достаточно времени, чтобы смыться.
Мария вздохнула.
– Даже несмотря на то, что в комнате полно следов, будет трудно определить, кто именно и чем здесь занимался. Многие из собранных здесь отпечатков, на которых нет крови, могли с тем же успехом появиться ранее, когда нацисты находились в доме. По крайней мере, так они и будут утверждать.
Рикард вышел в другую комнату. Запах бензина чувствовался здесь сильнее. На полу рядом с принтерами лежали пустые бутылки, скорей всего из-под него. Нечеткий отпечаток обуви виднелся в смешанной с бензином пыли. Стекло в окне отсутствовало, его временно заменили куском пластика. Еран Хаммар вышел вслед за ним и открыл дверь на террасу.
– Друзья Эзги, судя по всему, выбрались наружу, разбив окно, а потом сбежали с помощью лодок, об этом говорят следы на берегу и оставленное каноэ. Преступники стреляли по ним, – сказал он и указал на склон перед домом. – Эксперты собрали немало гильз.
Рикард посмотрел вдаль на воду. С того места, где они стояли, открывался изумительный вид. У причала лебеди ныряли за водорослями, а по ту сторону фьорда рос густой лес.
Швеция.
Он подумал, что люди, обосновавшиеся в этом здании, наверное, высокопарно называли ее «Отечество» или, пожалуй, «Фатерлянд» на немецкий манер.
Он достал мобильник и вывел на экран дополненный материалами СЭПО рапорт пикета, который в качестве группы силовой поддержки первым прибыл на место. Судя по нему, арендовавшая здание организация являлась некоммерческой. Она нигде ни числилась, ни разу не предоставляла годового отчета о своей деятельности, какие-либо данные о ее руководстве также отсутствовали. СЭПО уже давно следило за их контактным лицом, Карлом Павичем, который вел переговоры с муниципалитетом Тюресе. Они получили разрешение на прослушивание его телефона после того, как он был задержан за избиение человека во время нацистской демонстрации, устроенной возле места проведения книжной ярмарки в Гетеборге.
Этот тридцатидвухлетний господин имел богатое криминальное прошлое, и совершаемые им преступления становились все более серьезными в последние годы. Сговор с целью убийства, нанесение тяжких телесных повреждений, нападение на доверенных лиц политиков, поджог… Его давно не видели по последнему известному адресу пребывания, но объявили в розыск всего несколько часов назад. Именно Рикарду, помимо всего прочего, предстояло этим заниматься. Его коллега и подчиненный Эрик Свенссон получил все нужные для этого материалы еще до того, как они с Марией отправились в путь, и сейчас он уже должен был полным ходом разбираться с последними перемещениями Павича.
Осторожно перешагивая участки газона, где ранее нашли пустые гильзы, о чем свидетельствовали оставленные на земле маркеры, Рикард направился к проделанной в заборе дыре, за которой находилась узкая полоска берега. Он осмотрел оставленное там каноэ и повернулся к Марии, следовавшей за ним.
– Они бросили одну из своих лодок. Пожалуй, были и другие пострадавшие, помимо Эзги, которые не могли грести, – сказал он и подошел к видневшимся на снегу следам. Эксперты огородили лентой эту территорию, чтобы никто случайно не затоптал их. Следы заканчивались у прислоненной к стене дома скамейки. Рикард снова вывел на экран мобильника отчет экспертов, полученный от Ерана Хаммара.
– Они проникли внутрь через второй этаж, чтобы обойти сигнализацию, – констатировал он и кликнул по сообщению, которое внезапно появилось на экране.
– Эрик связался с больницами, – сказал Рикард, прочитав послание, – но пока не удалось обнаружить ничего, что можно было бы напрямую связать с четверговым происшествием. Никаких ножевых или пулевых ранений. Зато есть случаи побоев соответствующего характера, правда жертвы ничего не рассказывают о том, как их получили.
Он вздохнул. Ни нацисты, ни члены АФА обычно не проявляли желания сотрудничать.
– Однако Эрик нашел кое-что по Эзги. Мелочи по сравнению с нацистом Карлом Павичем, – сообщил он и прочитал вслух: – Неподчинение решению суда, препятствование проведению общественных мероприятий, нарушение запрета на ношение масок в публичных местах. Все в связи с АФА.
– Самым серьезным, похоже, является предполагаемое участие в попытке помешать проведению собрания «Скандинавского движения сопротивления» на площади Мюнтторгет несколько месяцев назад и возникшей тогда жестокой стычке. Но это дело закрыли в связи с отсутствием доказательств, – добавил он, прокрутив сообщение далее.
Рикард пошевелил замерзшими пальцами, рассеянно рассматривая следы косули рядом на снегу. Мария тем временем просматривала отчет дежурных экспертов на своем телефоне.
– Двоих нацистов идентифицировали? – переспросила она.
Рикард кивнул.
– Уже упомянутого мной Карла Павича и, как ни странно, женщину. Клару Рессель. Оба члены «Скандинавского копья», агрессивной группировки, созданной перебежчиками из разных правоэкстремистских организаций, которым надоело ограничиваться только сетевой борьбой.
Мария вывела на экран снимок нескольких пронумерованных отпечатков обуви из дома.
– Всего, похоже, внутри находилось порядка пятнадцати человек. Если все были там одновременно. Однако многое указывает именно на это, если учесть следы бензина и крови на отпечатках подошв, а они есть почти на всех, – сказала она и кликнула на фотографии пустых бутылок и тепловизора, лежавшего на траве.
– Люди из АФА вряд ли рассчитывали встретить кого-то в доме, – добавила она. – Они пришли сжечь базу нацистов до основания.
Рикард взглянул на таблички внизу, указывавшие места, где ранее валялись пустые гильзы, и перевел взгляд на фасад дома.
– Несмотря на то, как тщательно они подготовились, что, скорее всего, знали о сигнализации на окнах первого этажа, им явно не хватило какой-то важной информации, – сказал он.
– Если их умышленно не заманили в ловушку… – заметила Мария.
Глава 3
«Если бы взгляды могли убивать, меня сейчас уже не было бы в живых», – подумал, потупив взор, Эрик Свенссон, инспектор отдела расследований полиции Сити. Линн Столь смотрела на него с другой стороны стола, ее голубые глаза сейчас метали молнии. Они мгновенно сузились от злости и, казалось, могли испепелить его.
«Никто не может выглядеть столь же рассерженным, как Линн, когда она считает, что с ней несправедливо обошлись», – подумал он.
Ему следовало подумать, прежде чем открывать рот.
Но сейчас уже было поздно.
– Ты же знаешь, в чем дело. Тайна следствия… Я не могу рассказать больше, – промямлил он и смущенно заерзал на стуле. Конечно, она считалась практически сотрудником полиции после тех двух расследований, в которых они участвовали вместе в прошлом году. Но в то же время считать ее полностью своей он не мог и не имел права. В молодости она была активным членом АФА и даже провела какое-то время в тюрьме за преступления против государственной безопасности после ряда акций под их знаменами. Об этом и зашла речь, когда, болтая с ней, он упомянул, что его отдел подключили к расследованию, касавшемуся избиения активистки данной организации.
– Кончай, Эрик. Ты же разговариваешь со мной, а не с какой-то журналисткой, – сказала она и чуть не добавила «с человеком, с которым ты занимался сексом», но вовремя спохватилась. – Когда раньше я помогала вам с расследованиями, вы рассказывали мне многое такое, о чем я даже не просила. Что изменилось?
Он выглядел угрюмым. Она поняла, что зашла слишком далеко. Но все, имевшее отношение к АФА, касалось ее лично. Это была часть ее прошлого. Она понизила голос и накрыла ладонью его руку.
– Возможно, это кто-то из моих знакомых. Кто-то, с кем я работала. Ты же понимаешь, что я беспокоюсь?
Он поднялся и взял ее чашку.
– Я принесу добавки, – сказал он, а потом исчез в кафе, где заказал еще кофе им обоим. Его слегка потряхивало. Им, пожалуй, следовало перебраться в здание. С другой стороны, ей не помешало бы еще немного охладиться. Он посмотрел сквозь окно на Линн, она сидела на синем пластмассовом стуле снаружи. Отсюда казалось, что проезжающие по Хорнсгатан автомобили чуть ли не задевали ее. Рассказанная им новость взволновала Линн сильнее, чем он ожидал. Ее политическая борьба осталась в далеком прошлом. Но она, наверное, так и не смогла окончательно порвать с ним. И, кроме того, похоже, сохранила те же анархистские взгляды – достаточно было вспомнить, как негативно она относилась к любым правилам и авторитетам.
Он покачал головой. Существовали четкие директивы относительно того, что он мог рассказывать о расследованиях.
Одновременно он с неохотой признался самому себе, как сильно она повлияла на него с тех пор, как они впервые встретились. Это было почти год назад, во время расследования «кукольного убийства». Он никогда раньше не интересовался политикой, а сейчас его мобильник был наполовину забит материалами о представителях движения «Black consciousness» и рассылками с сайта движения «Black Lives Matter». И в каком-то смысле он был солидарен с ней: подчиняться правилам и авторитетам ему не нравилось точно так же.
Он сел напротив нее, дотронулся до массивной золотой цепи на своей шее, висевшей поверх мешковатой кенгурухи фирмы Cross colour – он нашел ее на eBay, когда искал что-нибудь винтажное в стиле олдскульного хип-хопа – и пододвинул чашку Линн.
– Пострадавшая выкарабкается. Это единственное, что я могу сказать.
– Нацисты из тех, с кем мы сталкивались прежде? – поинтересовалась она.
Он улыбнулся в ответ. Сказав «мы», она имела в виду полицию, а не АФА. Он покачал головой.
Линн вздохнула. Насколько она знала из данных фонда «Экспо», в последние годы число членов правоэкстремистских организаций в стране особо не увеличивалось. Сейчас их оставалось примерно столько же, как и пятнадцать лет назад. Ей хотелось верить, что она тоже способствовала этому, оказывая посильную помощь своим старым знакомым, с которыми у нее сохранились отношения. Но нацисты стали активнее. И более жестокими. На смену отправляющимся на покой «старикам» приходила более агрессивная молодежь.
Зазвонил мобильник, и Эрик отвернулся, чтобы ответить. Он буркнул что-то в трубку, а потом посмотрел на нее с извиняющимся видом.
– Это Рикард, – сказал он. – Полиция Седермальма задержала одного из находившихся в доме нацистов. Мне надо туда.
Линн схватила его за руку.
– Я отпущу тебя, если ты скажешь, к какой группе он принадлежит. Это же никак не скажется на расследовании?
Она убрала руку. Эрик колебался. Он понимал, что газеты все равно докопаются до этого довольно быстро. Он, пожалуй, может рассказать ей. У него не было ни малейшего желания ссориться с Линн, и он понимал ее беспокойство.
– «Скандинавское копье». Это группа, отколовшаяся от «Скандинавского движения сопротивления», насколько мне известно.
Она кивнула. Название ей приходилось слышать раньше, хоть она и не знала ничего конкретного о них.
Эрик направился в сторону отделения полиции Седермальма, здание которого находилось в квартале от кафе, где они только что сидели. Он обернулся и посмотрел на Линн, та шла в другом направлении со скейтбордом в руке.
«Зачем ей доска зимой?» – подумал он и поддел носком ботинка гравий, толстым слоем покрывавший тротуар как напоминание о снежной зиме, хочется надеяться, подошедшей к концу. Здесь вряд ли можно проехать на скейтборде без риска для жизни.
Шагнув в двери здания полиции на Торкель Кнутссонсгатан, он подумал не без удовольствия, что правильно поступил, согласившись выпить с Линн кофе вместо пива, как собирался изначально. До конца его рабочего дня было еще далеко. Он поздоровался с Юханом, заместителем начальника по оперативной работе, тот встретил его у лифтов и показал, как пройти в допросную. Они едва знали друг друга, но по твитам коллеги Эрик давно понял, что между ними много общего. Особенно ему понравился иронический пост об оскорблении легко обижающихся людей, который успел разозлить многих с тех пор, как полиция выложила его на своей странице в Фейсбуке. Сам он, однако, посчитал это довольно ребяческим поступком, особенно если учесть, сколько шума наделала развернувшаяся год назад во всем мире кампания против сексуальных домогательств #MeToo.
Два охранника из изолятора временного содержания ждали снаружи у двери допросной. Эрик сел за стол напротив Карла Павича. На голой стене висела камера. Он включил ее на запись и, не сводя с задержанного глаз, задал ему пару формальных вопросов, уточняя личные данные. Тот сидел, отклонившись назад и скрестив руки на груди, и качался на стуле. Он беззаботно улыбался. Ему уже приходилось иметь дело с полицией. И, судя по презрительному взгляду нациста, одетый в свободную рэперскую одежду темнокожий Эрик вызывал у него особую неприязнь.
Карл Павич выглядел по-настоящему мерзко. Его злые глаза с крошечными черными зрачками враждебно таращились прямо на Эрика. Он был шатеном с короткими, стриженными «ежиком» волосами и носил очки в круглой металлической оправе. Как у Гиммлера.
Эрик скосился на камеру, проверяя, куда она была направлена, и, убедившись, что это не попадет на запись, ударил ногой под столом по ножке стула. Павич беспомощно повалился назад. Затылком он ударился о бетонный пол, раздался неприятный глухой звук. Эрик быстро поднялся.
– Ой, как неосторожно. С тобой все нормально? – поинтересовался он.
Лицо задержанного скривилось от боли. Сжав зубы, он поднял стул и сел на него снова, не проронив ни звука. Однако его губы зашевелись, словно он произнес: «Чертов ниггер». Эрик встретился с ним взглядом.
– Ты один из руководителей «Скандинавского копья». Позавчера в вашем центре в Тюресё жестоко избили человека. Согласно результатам экспертизы ты находился там, – констатировал он.
Павич пожал плечами.
