– От той точки на Северной стене до ледника Ронгбук внизу больше пяти ваших verdammte[26] английских миль! И я не искал их тела в восьми километрах ниже себя, герр Дикон, я использовал свой ледоруб, чтобы выбраться со своей ненадежной глыбы снега – которая в любую секунду могла присоединиться к остальной лавине – и вернуться на обледенелые скалы Северного гребня, чтобы потом как можно скорее спуститься к Северному седлу.
Дикон понимающе кивает.
– Как вы думаете, каковы были намерения тех двоих? – В его голосе нет ничего, кроме искреннего любопытства.
Бруно Зигль смотрит на сидящих за столом Бахнера и других немецких альпинистов, и я снова задаю себе вопрос: «Сколько человек следят за этим разговором на английском языке?»
– Это совершенно очевидно, – тон Зигля явно выражает презрение. – Я же говорил несколько минут назад. Вы не слушали, герр Дикон? Разве для вас это не очевидно, герр Дикон?
– Скажите мне еще раз, пожалуйста.
– Ваш Бромли – совершивший несколько восхождений с проводниками в Альпах – решил, что может использовать остатки веревок и лагерей, оставленных группой Нортона и Мэллори, чтобы самому подняться на Эверест с этим идиотом Куртом Майером в качестве единственного носильщика и партнера. Это было чистым Arroganz[27]… Stolz[28]… есть такое греческое слово… hubris[29]. Чистая спесь.
Дикон медленно кивает и постукивает по нижней губе чубуком трубки с таким видом, словно разрешилась какая-то серьезная загадка. Потом говорит:
– Как вы думаете, насколько высоко им удалось подняться, прежде чем они повернули назад?
Зигль презрительно фыркает.
– Какая, к черту, разница?
Дикон терпеливо ждет.
Наконец немец нарушает молчание.
– Если вы думаете, что эти два глупца могли покорить вершину, выбросьте это из головы. Они исчезли из виду всего на несколько часов и не могли подняться выше пятого лагеря… возможно, шестого лагеря, если воспользовались кислородными аппаратами, оставленными в пятом… если их там вообще оставили. В чем я сомневаюсь. Во всяком случае, не выше шестого лагеря, я в этом уверен.
– Почему вы так уверены? – спрашивает Дикон рассудительным, заинтересованным тоном. Он по-прежнему постукивает по нижней губе чубуком трубки.
– Ветер, – непререкаемым тоном выносит приговор Зигль. – Холод и ветер. Он был просто непереносим на вершине гребня прямо над пятым лагерем, где я их встретил. Попытка двигаться дальше, рядом с шестым лагерем, на высоте больше восьми тысяч метров, по открытому Северо-Восточному гребню или по отвесной стене была бы равносильна самоубийству. Шанса дойти так далеко у них не было, герр Дикон. Ни одного шанса.
– Вы с большим терпением отвечали на наши вопросы, герр Зигль, – говорит Дикон. – Примите мою искреннюю благодарность. Эта информация, возможно, поможет леди Бромли успокоиться.
Зигль в ответ только усмехается. Потом смотрит на меня.
– Что вы там разглядываете, молодой человек?
– Красные флаги на той стене в отгороженном веревками углу, – признаюсь я, указывая за спину Зиглю. – И символ в белом круге на красных флагах.
Зигль пристально смотрит на меня, но его голубые глаза холодны, как лед.
– Вы знаете, что это за символ, герр Джейкоб Перри из Америки?
– Да. – В Гарварде я довольно долго изучал санскрит и культуру долины Инда. – Этот символ происходит из Индии, Тибета и некоторых других индуистских, буддистских и джайнских культур и означает «пожелание удачи», а иногда «гармонию». Кажется, на санскрите он называется свасти. Мне рассказывали, что его можно увидеть во всех древних храмах Индии.
Теперь Зигль смотрит на меня так, словно я смеюсь над ним или над чем-то, что для него священно. Дикон раскуривает трубку и поднимает на меня взгляд, но не произносит ни слова.
– В сегодняшней Deutschland, – наконец говорит Зигль, едва шевеля тонкими губами, – это свастика. – Он произносит это слово по буквам, специально для меня. – Славный символ NSDAP – Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei – Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Она, а также человек на тех фотографиях будут спасением Германии.
У меня хорошее зрение, но я не могу разглядеть «человека на тех фотографиях». На стене под красными флагами в отгороженном углу висят две рамки с довольно маленькими снимками, а прямо в углу, футах в шести от пола, – еще один свернутый красный флаг. Мне кажется, что этот флаг такой же, как те два, которые висят на стене.
– Идем, – командует Бруно Зигль.
Все немцы, включая Гесса и бритоголового мужчину рядом с Зиглем на противоположной стороне стола, а также Бахнер, все альпинисты с нашей стороны и Дикон, продолжающий попыхивать трубкой, – встают и направляются в угол зала вслед за мной и Зиглем.
Веревка, отгораживающая этот мемориальный угол – он похож на импровизированное святилище, – оказывается обычной альпинистской веревкой толщиной в полдюйма, покрытой золотистой краской и подвешенной на двух маленьких столбиках, похожих на те, на которых метрдотели вешают бархатный шнур, перекрывая вход в шикарные рестораны.
На обеих фотографиях присутствует один и тот же человек, и я вынужден предположить, что именно он – а также эта социалистическая партия со свастикой на флаге – является «спасением Германии». На снимке, висящем под красным флагом на правой стене, он один. Издалека можно подумать, что это фотография Чарли Чаплина – из-за нелепых маленьких усиков под носом. Но это не Чаплин. У этого человека темные волосы с аккуратным пробором посередине, темные глаза и напряженный – можно даже сказать, неистовый – взгляд, направленный на камеру или фотографа.
На снимке слева тот же человек стоит в дверях – я понимаю, что в дверях этого зала, – с двумя другими. Эти двое в какой-то униформе военного образца, а человек с усиками, как у Чарли Чаплина, одет в мешковатый гражданский костюм. Он самый низкорослый и явно самый невзрачный из трех мужчин, позирующих перед камерой.
– Адольф Гитлер, – произносит Бруно Зигль и пристально смотрит на меня, ожидая реакции.
Я теряюсь. Кажется, мне уже приходилось слышать это имя в связи с беспорядками здесь, в Германии, в ноябре 1924 года, которые не произвели на меня особого впечатления. Очевидно, он какой-то коммунистический лидер в этой национал-социалистической рабочей партии.
За моей спиной раздается голос великого альпиниста Карла Бахнера:
– Der Mann, den wir nicht antasten liessen.
Я смотрю на Зигля в ожидании перевода, но немецкий альпинист молчит.
– Человек, которого невозможно опорочить, – переводит Дикон. Трубку он теперь держит в руке.
Я замечаю, что красный флаг с белым кругом и свастикой на полотнище изодран – словно прошит пулями – и испачкан кровью, если засохшие бурые пятна действительно кровь. Я протягиваю руку к флагу, намереваясь задать вопрос.
Бритоголовый мускулистый человек, молча сидевший рядом с Зиглем на протяжении всего разговора, молниеносным движением отбивает мою руку вниз и в сторону, чтобы я не притронулся к изодранной ткани.
Потрясенный, я опускаю руку и вопросительно смотрю на разъяренного громилу.
– Это Blutfahne – Знамя Крови, – священное для последователей Адольфа Гитлера и Nationalsozialismus, – говорит Бруно Зигль. – К нему запрещено прикасаться неарийцам. И Auslander[30].
Дикон не переводит, но я по контексту догадываюсь о значении этого слова.
– Это кровь? – ошеломленно спрашиваю я. Все, что я делал, говорил или чувствовал в этот вечер, кажется мне глупым. И я умираю от голода.
Зигль кивает.
– С резни девятого ноября прошлого года, когда полиция Мюнхена открыла по нам огонь. Флаг принадлежал Пятому штурмовому отряду СА, а кровь на нем – это кровь нашего товарища, убитого полицией мученика Андреаса Бауридля, который упал на флаг.
– Неудачный «Пивной путч», – объясняет мне Дикон. – Начался в этом самом зале, если я правильно помню.
Зигль пристально смотрит на него сквозь облако дыма от трубки.
– Мы предпочитаем называть его Hitlerputsch[31] или Hitler-Ludendorff-Putsch[32], – резко возражает альпинист. – И он не был… как вы изволили выразиться… неудачным.
– Неужели? – удивляется Дикон. – Полиция подавила восстание, рассеяла марширующих нацистов, арестовала руководителей, в том числе вашего герра Гитлера. Кажется, он отбывает пятилетний срок за государственную измену в тюрьме старой крепости Ландсберг, на скале над рекой Лех.
Улыбка у Зигля какая-то странная.
– Адольф Гитлер стал героем немецкого народа. Он выйдет из тюрьмы еще до конца этого года. Но даже там так называемая охрана обращается с ним по-королевски. Они знают, что когда-нибудь он поведет нацию за собой.
Дикон выколачивает трубку, прячет ее в карман твидового пиджака и понимающе кивает.
– Благодарю вас, герр Зигль, за сообщенные сведения и за то, что вы – как говорят у Джейка в Америке – исправили мои ошибочные представления и неверную информацию о Hitler-putsch и нынешнем статусе герра Гитлера.
– Я провожу вас до дверей «Бюргербройкеллер», – говорит Зигль.
Наш поезд на Цюрих отходит от станции ровно в десять часов. Я начинаю понимать, что точность – это типично немецкая черта.
Я рад, что у нас отдельное купе, в котором можно вытянуться на мягких диванах и подремать, если захотим, пока ночью на швейцарской границе мы не сменим рельсы и поезда. Пока такси везет нас от пивной «Бюргербройкеллер» до железнодорожного вокзала Мюнхена, я понимаю, что весь взмок – потом пропитался даже шерстяной пиджак, а не только белье и рубашка. Руки у меня дрожат, и я вглядываюсь в огни Мюнхена, которые постепенно гаснут в относительной темноте сельской местности. Думаю, я еще никогда так не радовался, наблюдая, как огни какого-то города исчезают у меня за спиной.
Наконец, когда мне удается справиться с дрожью в голосе, такой же сильной, как раньше дрожь в руках, я нарушаю молчание:
– Этот Адольф Гитлер – мне знакомо его имя, но я ничего о нем не запомнил, – он местный коммунистический лидер, призывающий к ниспровержению Веймарской республики?
– Скорее, наоборот, старина, – отвечает Дикон, растянувшийся на втором диване купе, мягком и довольно длинном. – Гитлер был – и есть, поскольку суд дал общенациональную аудиторию для его напыщенных разглагольствований – известен и любим за свои крайне правые взгляды, пещерный антисемитизм и все такое.
– Ага, – бормочу я. – Но ведь его посадили в тюрьму на пять лет за государственную измену во время попытки переворота в прошлом году?
Дикон садится, снова раскуривает трубку и приоткрывает окно купе, чтобы дым вытягивался наружу, хотя мне все равно.
– Я убежден, что герр Зигль был прав в обоих случаях… то есть что Гитлер к Новому году будет на свободе, не пробыв в заключении и года, и что в той тюрьме над рекой власти обращаются с ним как с королевской особой.
– Почему?
Дикон слегка пожимает плечами.
– Мой слабый разум не в состоянии понять немецких политиков образца тысяча девятьсот двадцать четвертого года, но крайне правое крыло – нацисты, если быть точным – явно выражают мнение многих людей, отчаявшихся после начала этой суперинфляции.
Я понимаю, что мне совсем не интересен низенький человечек с усами, как у Чарли Чаплина.
– Кстати, – прибавляет Дикон, – ты помнишь того бритоголового, круглолицего, мрачного джентльмена, который сидел за столом напротив и ударил тебя по руке, подумав, что ты хочешь прикоснуться к священному Знамени Крови?
– Да?
– Ульрих Граф был личным телохранителем Гитлера – и именно поэтому он принял на себя несколько пуль, предназначенных Гитлеру, во время этого нелепого и плохо организованного ноябрьского путча. Но Граф храбрый парень, и я уверен, что он с радостью еще раз спасет этого нацистского героя немецкого народа. Прежде чем стать нацистом и телохранителем их вождя, Граф был мясником, полупрофессиональным борцом, а также наемным уличным громилой. Иногда он вызывается избивать – или даже убивать – евреев и коммунистов, но так, чтобы подозрение не пало на его боссов.
Я надолго задумываюсь, а когда решаюсь заговорить, мой голос звучит тихо, чуть громче шепота – несмотря на отдельное купе.
– Ты веришь рассказу Зигля о том, как погибли лорд Персиваль и тот австриец Майер?
Лично я, несмотря на неприязнь к Зиглю и некоторым его товарищам, не вижу другого выхода.
– Ни единому слову, – говорит Дикон.
Я резко выпрямляюсь, отодвигаясь от спинки дивана.
– Нет?
– Нет.
– В таком случае, что, по твоему мнению, случилось с Бромли и Майером? И зачем Зиглю лгать?
Дикон снова слегка пожимает плечами.
– Вполне возможно, что Зигль и его друзья готовились к нелегальной попытке восхождения, когда в Тингри им сказали, что остатки группы Мэллори ушли. У Зигля явно не было разрешения тибетских властей ни на восхождение, ни на проход к горе. Возможно, Зигль и шесть его друзей догнали Бромли ниже Северного седла и заставили его и Майера идти с ними на гору в эту ненадежную погоду, в преддверии муссона. Когда Бромли и Майер были сметены лавиной в пропасть – или погибли другой смертью на склоне горы, – Зиглю пришлось повернуть назад и сочинить историю о том, как двое безумцев карабкались наверх одни и были накрыты лавиной.
– Ты не веришь в эту историю о лавине?
– Я был на той части гребня и на склоне, Джейк, – говорит Дикон. – На том участке склона редко собирается столько снега, чтобы сошла лавина, которую описал Зигль. Но даже если снег там и был, мне кажется, что Бромли достаточно насмотрелся на лавины в Альпах и не стал бы рисковать, поднимаясь по такому склону.
– Если Бромли и австрийца убила не лавина, то ты полагаешь, что они сорвались в пропасть, пытаясь подняться выше шестого лагеря вместе с Зиглем?
– Возможны и другие варианты, – отвечает Дикон. – Особенно с учетом того немногого, что я помню о Перси Бромли. Я не допускаю и мысли, что его мог заставить пойти на вершину Эвереста какой-то немецкий политический фанатик, вознамерившийся покорить гору во славу der Vaterland [33].
Он разглядывает свою трубку.
– Жаль, что я плохо знал лорда Персиваля. Как я уже говорил вам с Жан-Клодом, меня время от времени привозили в поместье – примерно так богачи заказывают доставку какого-нибудь товара, – чтобы я поиграл со старшим братом Перси, Чарльзом, который был примерно моего возраста, девяти или десяти лет. Маленький Персиваль всюду таскался за нами. Он был – как это выражаются у вас в Америке, Джейк? – настоящей занозой в заднице.
– И после этого вы больше не видели Перси?
– Ну, время от времени я сталкивался с ним на традиционных английских приемах в саду или на континенте. – Ответ Дикона звучит уклончиво.
– Персиваль действительно был… извращенцем? – Мне трудно произнести это слово вслух. – Он и вправду посещал европейские бордели, в которых проституцией занимаются молодые мужчины?
– Ходили такие слухи, – говорит Дикон. – А тебе это важно, Джейк?
Я задумываюсь, но не могу прийти к определенному решению. И понимаю ограниченность своего жизненного опыта. У меня никогда не было друзей нетрадиционной ориентации. По крайней мере, о которых я знал.
– А как еще могли погибнуть Бромли и Курт Майер? – Я смущен и хочу сменить тему.
– Их обоих мог убить Бруно Зигль, – говорит Дикон. Между нами висит сизое облако дыма, которое затем медленно уплывает в окно. Стук чугунных колес о рельсы заглушает все звуки.
Слова Дикона меня потрясли. Может, он сказал это просто для красного словца? Чтобы меня шокировать? Если да, то ему это удалось.
Моя мать католичка – в девичестве О’Райли, еще одно пятно на безупречной родословной старинной семьи «бостонских браминов» Перри? – и мне с детства внушали разницу между простительным и смертным грехом. Убить другого альпиниста на такой горе, как Эверест? – для меня это было даже за гранью смертного греха. Для альпиниста такой поступок придает смертному греху убийства оттенок святотатства. Наконец ко мне возвращается дар речи.
– Убить своих коллег-альпинистов? Почему?
Дикон вытряхивает трубку в пепельницу в подлокотнике дивана.
– Думаю, для того, чтобы это выяснить, мы должны подняться на Эверест и сделать то, что от нас ждут? – найти останки лорда Персиваля Бромли.
Дикон надвигает твидовую кепку на глаза и почти мгновенно засыпает. Я долго сижу, выпрямившись, в наполненном стуком колес купе, думаю, пытаясь разобраться в беспорядочном клубке мыслей.
Потом закрываю окно. Снаружи становится холодно.
Карниз был шириной с этот поднос для хлеба.
