– Е-мое! – вдруг вскричала Катя.
– Что такое? – заволновалась Марина.
– Обувь! У тебя есть что-нибудь нормальное?
Марина взглянула на свои кожаные туфли с тонким ремешком на щиколотке. Когда-то они казались ей очень красивыми, но теперь она понимала, как безнадежно отстала от жизни.
– Есть еще сапоги… – неуверенно ответила она. – Сентябрь же… Я ж когда уезжала, у нас дождь шел… – Марина понимала, что сморозила очередную глупость.
– О господи! – схватилась за голову Катя. – Я с тобой долго еще возиться буду?
– Ну, прости. – В глазах у Марины стояли слезы.
– Жди тут, – велела Катя и снова ушла. Из глубины квартиры Марина услышала:
– У тебя размер какой?
– Тридцать восьмой.
– Е-мое, у меня сорок. Дай сообразить.
Она снова долго рылась в шкафах, вываливая оттуда вещи, которые давно пора было бы выбросить, и наконец выудила старые-престарые растоптанные кроссовки.
– Это, по-моему, Майкины, – сообщила она. – Ничего, что старые. «Адидас»! Фирма! – и Катя ткнула Марину носом в фирму.
Наконец после долгих сборов и споров подруги вышли из дома. Марина открыла окно машины, чтобы впустить свежий воздух. Вместо этого на нее пахнуло душной смесью из запаха бензина и каких-то трав, высаженных на тротуаре возле дома.
– Окно закрой, – буркнула Катя. – А то мазган выйдет.
– Кто выйдет?
– Кондиционер. О господи! Это первое, что ты должна запомнить. Маз-ган!
– Поняла, – ответила Марина. – Маз-ган.
– Молодец! – похвалила Катя. – Да, и еще одно слово запомни: хуцпа.
– Это что такое?
– Наглость. Полезное слово. Пригодится, – с уверенностью заявила Катя.
– Хуц-па, – повторила Марина, словно пробуя его на вкус. – Дурацкое слово какое-то.
– Здесь много таких, – фыркнула Катя.
Марина закрыла окно и замолчала, чтобы не раздражать подругу.
Дверь ей открыла немолодая, маленькая, пухленькая женщина с черными волосами до плеч и черным пушком на щеках и подбородке. Когда-то это считалось признаком страстной натуры, а в наши дни свидетельствует о непорядке в эндокринной системе.
– А, Мариночка, – приветствовала ее Роза так, словно всю жизнь ждала, – мне Катя говорила, что теперь ты у нас будешь работать вместо нее.
– Да, попробую, – смущенно пробормотала Марина.
– Ты проходи, осваивайся, – сказала Роза. Она показалась Марине вполне приветливой. – Мася! Мася, девочка моя, ты где? – позвала Роза. – Мася, куколка моя, выходи.
Пока Марина разувалась и осматривалась, откуда-то из глубин квартиры выплыла Мася. Это была огромная рыжая кошка, настолько толстая, что еле передвигалась на своих коротких толстых лапах.
Роза подхватила ее на руки и крепко прижала к себе.
– Масенька, деточка, скажи «привет» тете Марине!
Мася даже ухом не повела.
– Масенька, ну нельзя же быть такой невежливой! – настаивала Роза. – Скажи тете Марине «здравствуйте».
Марина из вежливости погладила кошку по жесткой шерсти, но та лишь недовольно отвернулась.
Роза прижала ее к себе еще крепче. Мася была настолько неповоротлива, а может, и глупа, что даже не попыталась пикнуть или сделать попытку выбраться из этих смертельных объятий. Тогда Роза притянула к своему лицу Масину морду, потерлась о нее и поцеловала в кончик носа.
– Девочка моя! – пропела она. – Такая невоспитанная! – сказала она с кокетливым недовольством.
Наконец кошка была зацелована и отпущена, а Марина поспешно и искренне убедила хозяйку, что совершенно не обижена невоспитанностью Маси. Роза кивнула с довольным видом и предложила Марине провести экскурсию по месту ее новой работы.
Это была трехкомнатная квартира в доме на сваях в старом районе города. Единственное, что было в ней привлекательного, это вид из окна. Ну, как вид… Не то чтобы совсем вид. Просто Розина квартира была очень удачно расположена в торце ветхого дома, выходящего к морю. Если подойти к окну и выглянуть из него так, чтобы не уткнуться носом в двигатель от кондиционера, то есть мазгана, висящего прямо на внешней стене дома, то можно было увидеть прекрасную синюю воду, чуть колышущуюся на ветру, ближе к берегу закручивающуюся кудрявой белой пеной.
Сама же квартирка представляла собой израильский вариант панельной хрущевки. Даже потом, побывав во множестве домов, Марина удивлялась, что в квартирах отсутствуют коридоры или прихожие и даже отдаленные их подобия. Открывая дверь, можно сразу же попасть в салон, совмещенный с крохотной кухонькой. А это значит, что все запахи, исходящие от плиты и духовки, все натюрморты обеденного стола сразу же становятся доступны органам чувств посетителя. Кроме того, салон часто служил местом сбора всех членов семьи, а, значит, здесь всегда царил беспорядок.
Розина квартира не отличалась оригинальностью. Салон, кухня, две маленькие комнаты – хозяйки и ее мужа, два санузла, разделенные на «мужской», где крышка заляпанного унитаза всегда была поднята, и «женский», где стояли на полочке искусственные цветы то ли из воска, то ли из мыла и несколько кремов для поддержания Розиной красоты. Рома, как истинный джентльмен, отдал ей сортир, совмещенный с душем, где Роза разместила свои богатства.
– Ой, Мариночка! Я так рада, что ты у нас будешь убираться. А то я боялась, что какая-нибудь молдаванка будет по дому шуровать туда-сюда, туда-сюда. Я так не люблю молдаванок!
– А чем молдаванки плохи? – удивилась Марина.
– Ну как сказать… – развела руками Роза. – Ну, не люблю я их, и все тут! Они, говорят, воруют. И Рома, кстати, тоже так считает.
– Ну, если Рома… – протянула Марина, не зная, что ответить.
– Ты, кстати, не стесняйся. Если голодная – бери, кушай. Вот у меня хлопья шоколадные стоят. Давно уже. Никто их не кушает у нас. Хочешь? – и она протянула Марине коробку хлопьев.
– Нет, спасибо, – поморщилась она.
– Жаль, – пожала плечами Роза и задумчиво взглянула на коробку. – Придется выбросить, – вздохнула она печально.
Подлинной хозяйкой дома, в чем Марина быстро убедилась, была, без сомнения, Мася. Продукты ее жизнедеятельности находились в самых неожиданных местах: в углу за кроватью, в шкафу с обувью, даже в раковине для мытья посуды… Но только не там, где им положено быть. «Хорошо еще, что она хотя бы прыгать не может, – с надеждой думала Марина. – А то бы еще и на верхних полках это было». Увы, как ей пришлось вскорости убедиться, Мася, несмотря на свою тучность, смогла добраться до самых отдаленных мест. Кроме того, везде – в постели, в белье, в полотенцах, в кастрюлях, даже в ящике со специями – обнаруживалась Масина рыжая шерсть. Короче говоря, в этом доме жила Мася, и все остальные.
Салон был оформлен по моде восьмидесятых годов прошлого века: румынская стенка, мягкая мебель, пушистый ковер, на журнальном столике хрустальная вазочка с отбитой круглой ручкой… В углу стоял небольшой стол овальной формы, вокруг которого расположились шесть стульев. «Пинат охель – столовая», – объяснила Роза. Правда, столовая была захламлена старыми газетами, серыми салфетками, высохшими цветами, которые уныло торчали в вазе без воды, и прочей дребеденью, место которой в мусорном ведре, но никак не в гостиной.
В противоположном углу Марина заметила видавшее виды пианино, которое Роза очень удачно приспособила для сушки и раскладки белья. В стенке из полированного дерева стоял неприкосновенный запас дорогих хозяйкиному сердцу сервизов: чешский кофейный с розочками, ленинградский чайный с цветущим горошком и жемчужина коллекции – гэдээровская «мадонна». Марина засмотрелось было на эту роскошь, но тут ее размышления прервала Роза:
– Красиво, правда? Это я еще из Союза привезла. До сих пор храним. Для красоты.
– Да, конечно, – согласилась Марина.
И тут поняла, что она уже неприлично долго осматривается в доме, пора приниматься за работу.
– Где у вас тут вода, тряпки, хомеры?
– Пойдем, покажу.
Роза отвела Марину на маленький подсобный балкон, где стояла стиральная машина рядом с веревками для вывешивания белья и средства для мытья.
– А тряпки где?
– А, это сейчас сделаем, – пообещала Роза и скрылась. Через пару минут, пока Марина успела напялить огромные желтые перчатки и наполнить ведро водой, Роза появилась, неся в руках простыню.
– Мы сейчас из этого тряпок наделаем.
И она, усевшись на стул, принялась кромсать простыню, которая, надо отметить, была настолько древней, что расползалась на клочки без особых усилий. Тряпок получилось много, и все они никуда не годились – моментально впитывали воду, совершенно не мылились и при малейшем трении рвались. Но Роза, по всей видимости, была горда своим изобретением. Наделав тряпок, она удалилась смотреть передачу про здоровье, а Марина осмотрелась вокруг, решая, с чего начать.
В принципе, начинать можно было откуда угодно, потому что подруга Катя, по всей видимости, себя работой не утруждала. Окна были в страшных мыльных разводах, занавески давно, а может быть, и никогда не стиранные, холодильник зарос плесенью, а плиту покрывал толстый слой грязи. Марина с тоской подумала, что теперь все это – ее новое место работы, и грязные унитазы, запущенные раковины и пыльные коллекции бессмысленной кухонной утвари – отныне ее верные спутники.
Она попыталась убедить она себя, что раньше делом ее жизни было украшать людей новой одеждой. Значит, теперь настал момент, когда ей придется нести красоту с помощью вымытых конфорок и благоухающих туалетов! Тоже миссия в некотором роде. Никогда в жизни ей не приходилось убирать у чужих людей. Она привыкла к аккуратности и чистоте и дом свой содержала в порядке, но впервые в жизни оказалась в ситуации, когда нужно было драить чужие туалеты, менять чужие простыни и мыть чужую посуду. Это было унизительно и противно… Но тряпки с ведрами уже стояли наготове, Роза с Масей выжидающе глядели на нее, грязная квартира взывала о помощи, и ей ничего не оставалось, как начать работать – драить, чистить, скрести…
Во время работы Роза постоянно вмешивалась и между делом давала ценные, но абсолютно бестолковые советы. Мася, как назло, специально ступала по только что вымытому полу и оставляла клочки шерсти на выскобленной электрической плите. Но в целом первый день работы проходил без эксцессов, в тихой домашней обстановке.
После того как Марина завершила основную часть работы, Роза мягко намекнула, что неплохо было бы помыть знаменитый сервиз, который сто лет простоял в шкафу и стоял бы еще столько же, никому не нужный. Не смея перечить новой хозяйке, Марина, сжав зубы, согласилась.
Одна из чашек, с трещиной посредине, оказалась особенно труднооттираемой. Марина намыливала ее раз за разом, чтобы отодрать засохшую грязь, а вредная чашка, казалось, назло отказывалась поддаваться, так что в конце концов просто развалилась на части в ее руках.
– Ой! – воскликнула Марина.
Тут же, как будто предвкушая торжественный момент, появилась Роза.
– Ой, Мариночка! – запричитала она. – Что же ты наделала?
– Простите, – пробормотала Марина, разглядывая две части расколотой чашки. – Это случайно вышло. Я честно не хотела. Я заплачу вам…
– Ой, я тридцать лет хранила этот сервиз, – трещала Роза, – я на него дышать не смела…
– Я извиняюсь… Я прошу прощения… Я куплю новый.
Но Роза была безутешна. Она брала в руки осколки, потом пыталась безуспешно их соединить, потом заходилась в рыданиях и бросалась на диван в изнеможении. Весь этот концерт длился долго, минут сорок, наверное.
Наконец Роза успокоилась. Помогла ей в этом верная Мася, которая смирно сидела на ее руках, пока хозяйка выражала свою скорбь по погибшей чашке. Марина все это время покорно ожидала своей участи, сидя на краешке стула.
– Ладно, разбитую чашку не склеишь, – патетически заявила Роза. – Но ты оставь ее здесь, на столе, чтобы Рома видел. А то он вечером придет, спросит, где чашка? И я ему покажу, что от нее осталось. Он у нас такой – строгий очень. Ничего выбрасывать не разрешает.
– Спасибо, – пробормотала Марина, сама не зная, за что благодарит Розу.
Когда пришло время рассчитываться, хозяйка дома деликатно отсчитала от причитающейся суммы пятьдесят шекелей – часовой заработок Марины.
– Это в оплату ущерба, – объяснила она.
И Марина снова покорно кивнула.
* * *
Так прошли первые месяцы жизни Марины в этой стране, которую она не любила, не понимала и не принимала. Здесь странным было все: жара в ноябре, бродячие кошки, копошащиеся в вонючих мусорных баках, смуглые, почти чернокожие люди, которые внушали, особенно поначалу, совершенно иррациональный страх…
Постепенно она привыкла ко всему: и к запаху гниющих овощей, смешанному с ароматом жасмина; и к монотонным звукам молитв, доносящихся из синагог в пятницу вечером, и к визгу автомобильных тормозов, и к воплям нахальных детей, которые были здесь везде. Привыкла к вкусу помидоров, который показался ей сначала резиновым, а потом кислым и пресным. Привыкла к огромным, почти с палец величиной семечкам, зажаренным в соли. Привыкла к морскому ветру, несущему с собой песок, соль и запах йода. Привыкла к женщинам, в самую лютую жару замотанным в длинные одежды, и к мужчинам в штанах, свисающих с задницы настолько низко, что становится стыдно.
И еще ее поразило количество беременных женщин. Их было так много, они попадались буквально на каждом шагу! Причем женщины эти были разные – от самых молоденьких, на вид почти девочек, до почтенных матерей семейств, которые тащили за собой орущий выводок.
Постепенно все то, что шокировало ее в первые дни, становилось обыденным, привычным. К тому же изнурительная жара сменилась осенне-зимней прохладой. Прошли первые дожди – скоротечные, шумные, обильные… Долгожданные! И сухая земля, изголодавшая по влаге, вздохнула и расцвела, и воздух стал бодрящий, прохладный. От земли поднялся запах свежести и пряных трав, названия которых Марина не знала. И на мгновение стало свободно, легко и хорошо.
Но сейчас отдыхать было некогда. Ее ждал рабочий день – длинный, трудный. Обычный день приходящей уборщицы, получающей почасовую плату.
– Здравствуй, Мариночка, – приветствовала ее Роза.
– Здравствуйте, – улыбнулась Марина. – Как у вас дела?
* * *
Вообще-то Раиса ни в какой Израиль не собиралась. Она и слово это стеснялась произносить, а если вдруг приходилось, то обязательно с издевкой, с ударением на второе «и» – ИзраИль, чтобы показать свое презрение. Да и слово «евреи» она считала неприличным, куда лучше звучало «жидовня» или «жидята». Поэтому Раиса даже представить себе не могла, что ей придется жить в этой «Израиловке» среди потных и жирных «израильтосов», да еще и выгрызать эту сомнительную привилегию, ежедневно подвергая себя опасности быть позорно депортированной.
Раньше Раиса трудилась санитаркой в психоневрологическом диспансере. Работа грязная, нервная, тяжелая… Зато стабильная, хоть и маленькая зарплата, и к тому же – полная власть над психами, а также их родственниками.
Психи делились на две категории – дохлые и дутые. Дохлые – это те, с которых нечего было взять: старые, больные, совсем выжившие из ума… К ним даже родные не приходили. Эти психи никакого интереса не представляли, и тут у Раисы была полная свобода действий. Она могла по много дней не менять им засранное постельное белье, не мыть судно, да и вообще не проявлять к ним никакого интереса. Лежали себе эти доходяги, постанывали изредка, а что толку: кричи не кричи, все равно никого не дозовешься. Помирай себе потихоньку. Лучше – быстро, чтобы не доставлять хлопот ни себе, ни другим. В целях социалистического соревнования, можно сказать!
Дутые – это ребята поважнее. Обычно они были помоложе и поздоровее, те, у кого еще был шанс выйти из этого заведения на волю. Их, как правило, навещали родные, причем часто это были прилично одетые люди, которые приезжали на хороших автомобилях, вежливо обращались к Раисе на «вы», улыбались ей заискивающими улыбками и вручали небольшие конвертики с деньгами. Тут уж хочешь не хочешь, а приходилось благодарности отрабатывать!
Короче, Раиса неплохо жила, даже, можно сказать, хорошо… А потом случилась неприятность. Привезли как-то психованную – молодая такая, красивая, одета модно. Говорили, то ли актриса, то ли журналистка. Да хрен их разберет! Наркоманка сумасшедшая, и все тут. Но только видно, что дутая, и потому снять с нее благодарностей можно много. И хахаль к ней ходил тоже такой модный, с усами и бородой.
Раиса ее обхаживала как умела: и полы у нее в палате мыла, и белье постельное целых два раза поменяла, и даже притащила ей, под страшным секретом, конечно, прокладки для «этих дней», чтобы она не маялась, как остальные психушные. В общем, относилась к ней по-человечески и справедливо рассчитывала на ответные действия. Но то ли психованная оказалась совсем дурой, то ли хахаль ее жмотом был, а они кроме шоколадок да улыбок ничего ей не предлагали. Раиса и так намекала, и эдак, а они все свои шоколадки прут да прут. Тогда пришлось Раисе сказать напрямую: если хотите, мол, чтоб психованная ваша тут грязью не заросла и вонью не провоняла, то давайте, несите благодарность!
Вот тут-то и начались все неприятности. Психованная вместе с хахалем написали жалобу вышестоящему начальству. И такую сцену разыграли, как будто из них деньги вымогают, чуть ли не прилюдно насилуют.
Как раз над больничным начальством городское начальство сменилось и показательно решило устроить чистки рядов. Вызвал Раису Кирилл Александрович, главврач, и говорит: так и так, Раиса Николаевна, а пишите заявление по собственному желанию. А какое тут желание? Ей же до пенсии еще два года! Кто ж ее на работу возьмет? А он уперся: не могу, говорит, коррупцию покрывать в нашем учреждении. Пишите, и все тут. Нечего делать, Раиса написала заявление и оказалась на улице.
Ситуация складывалась просто отчаянная. Муж – идиот, хорошо, что не бьет хотя бы. С другой стороны, хотелось бы посмотреть, как он на нее замахнется! Смех, да и только. Сам три копейки в дом несет, зато требует от нее как за три рубля. Дочери две: одна сходила замуж за алкоголика, развелась; другая, дура, на сносях, сама не знает от кого. И обе к матери пришли: дай денег, говорят, а то с голоду пухнем. А где ей денег взять?
И тут вдруг объявление увидела: «Ищем сиделок для ухода за пожилыми людьми в Израиле. Хорошие условия. Зарплата от 1000 долларов». Тысяча долларов! Да ей таких денег даже со всеми благодарностями не заработать! Да еще и заграница… Раиса серьезно задумалась.
Нет, к евреям она относилась подозрительно, конечно. А как к ним относиться, если даже главврач этот, Кирилл-в-жопу-педрил, тоже из ихних был? Да и вообще не верила она им. Известно же всем, что жид обманет – и в воду канет. Эта такая поговорка, Раиса сама придумала. Но ситуация сложилась просто отчаянная, денег не было совсем, и Раиса решила: а чем черт не шутит!
Так она оказалась в Израиле.
Сначала все было прилично и легально. Она поселилась у старой женщины, практически парализованной. Нужно было ухаживать за больной, давать ей лекарства, менять подгузники, мыть и выгуливать. Старуха оказалась из бывших наших, то есть говорила по-русски, но уже давно выжила из ума, поэтому понять ее разговоры было невозможно, да Раиса и не пыталась. Зачем оно ей? Вести беседы с выжившей из ума жидовкой? Нет уж, спасибо. Да и работа была несложной, она такую делала всю жизнь и в гораздо большем объеме. Немного унижало ее человеческое достоинство, что раньше она чувствовала себя большим и важным человеком, а теперь превратилась в подтиральщицу еврейского зада. Но что делать! Раиса вздохнула и принялась за работу.
Жила она в квартире у хозяйки, за ее же счет питалась. Имела один-единственный выходной, который проводила на пляже с быстро возникшими непонятно откуда подружками, такими же бедолагами, как и она. Раиса теперь слыла «богатой», она худо-бедно кормила дочерей, даже недавно появившуюся на свет внучку, которая с немыслимой наглостью, еще даже не научившись говорить, уже претендовала на Раисины жалкие богатства. У нее даже оставались лишние средства на пляж и немного на себя.
Правда, Раиса была экономной и денег тратить не любила. Круглый год ходила в одинаковых шортах или штанах – поношенных, застиранных. Ну, зимой, когда дождь, могла куртку и носки надеть. Хотя разве это зима? Такое же надувательство, как и все остальное! Летом она вообще носила только шорты, больше похожие на трусы, и майку, смахивающую на лифчик. Слава богу, кто-то умный и доброжелательный объяснил ей, что, несмотря на страшную жару, надо бы еще надевать бюстгальтер, а то Раиса так расслабилась, что даже перестала носить нижнее белье, пугая окружающих своими обвисшими иссохшими грудями.
Хотя, справедливости ради, надо сказать, в чем, впрочем, Раиса никогда бы не призналась, впервые за пятьдесят с лишним лет она смогла вздохнуть своей костлявой, высосанной грудью: затянуться хорошей сигаретой, выпить хорошего пива (правда, с этим было строго, что-то покрепче ни-ни!), закусить спелым арбузом, развалиться на горячем песке, подставив свои тощие члены жаркому солнцу, и ни о чем вообще не думать.
А потом случилось непредвиденное. Как-то раз утром, сразу после завтрака, старуха страшно завыла, скорчилась, затряслась… Каша, которую еле впихнула в нее Раиса, вылетела наружу, и все тело старухи скрутило в спазме, она судорожно размахивала руками и глотала воздух, но сведенная в корче, уже не могла ни дышать, ни кричать, а через секунду испустила дух на глазах у беспомощной и растерянной Раисы.
После старухиной смерти Раиса оказалась на улице. Нет, ее не выкинули, как последнюю собаку, хотя таких историй она тоже наслушалась немало. Даже отнеслись вполне по-человечески: дали на сборы неделю и заплатили за месяц вперед. В этом-то и заключалась главная стратегическая ошибка! Как только Раиса ощутила в руках чистенькие, новые бумажки, как только услышала их свежий, крепкий хруст, так сразу же расхотелось ей возвращаться обратно, туда, где было холодно, голодно и страшно. Лучше уж здесь жариться на солнышке и пить пиво, чем жить на родине в окружении родной пьяной швали.
А тут как назло и муженек подъехал. Его как раз тоже с работы выперли, так он не придумал ничего умнее, чем свалиться Раисе на голову. Та, конечно, была недовольна. Можно сказать, впервые в жизни почувствовала вкус свободы. Даже роман закрутила, хоть и непродолжительный, а все же какое-никакое развлечение. С другой стороны, прагматично рассудила Раиса, вдвоем легче устраиваться – и квартиру снимать, и расходы оплачивать. В общем, приняла она мужа в свои костлявые объятия, и стали они вместе обживаться на жаркой, разноцветной, пыльной и потной, но такой манящей земле.
Раиса устроилась продавщицей в «русский» магазин, где резала колбасу, отвешивала сметану и отмеряла чайными ложками красную икру. Муж ее подрабатывал то на стройках, то грузчиком, а в основном где придется. Оба ждали, пока подвернется работа, оба проклинали свою жизнь и заодно евреев. По субботам, когда местные отдыхают, много пили и громко пели. В воскресенье с утра уходили на работу, если она была, конечно. А если не было, то снова пили и пели, заодно побивая друг друга чем придется.
Эту парочку дважды депортировали, но они упорно возвращались сюда, в эту проклятую страну, которую ненавидели всей душой. Происходило это по отработанной схеме: депортированные граждане, прожив некоторое время на родине, покупали туристический пакет в Египет с однодневной экскурсией в Израиль. Пограничный контроль они проходили вместе с группой туристов, а дальше, отделяясь от страждущих посетить Святые места, растворялись в толпе. Искать их никто не собирался, и они могли бесконечно долго скитаться по стране, никем не обнаруженные…
Как всегда, Раиса вошла в автобус на конечной остановке. Расталкивая локтями пассажиров, она с досадой обнаружила, что ее любимое место в конце салона, на самых колесах, было занято двумя молодыми оболтусами. «Геи», – вынесла вердикт Раиса. Она недавно прочитала, что мировое тайное правительство специально превращает нормальных людей в геев, чтобы сократить количество населения.
На коленях у одного из них стоял непонятный предмет, закрытый тряпкой. Сослепу Раиса не разглядела, что это, да и задумываться не стала, лишь выругалась про себя и села впереди, нахмурилась, и принялась громко дышать, демонстрируя свое недовольство.
Автобус тронулся. Раиса вытащила из кармана телефон и углубилась в изучение последних новостей – в основном про Америку и прочие страны Запада.
«США потеряли статус супердержавы», – читала Раиса. «На первый план выходит Китай. Можно смело утверждать, что он выиграл третью мировую войну без единого выстрела, и никто не смог помешать этому. Европейцы и прочие западные лидеры оказались бессильны перед китайским натиском. Богатые люди на самом деле не в состоянии сохранить свое богатство в мире, где правит китайская монополия. В скором времени станет ясно, все человечество находится в рабстве у китайских чиновников и обслуживает их интересы. Пора учить китайский язык, если хотите выжить. И, главное, ни в коем случае не читайте и не верьте продажной западной прессе! Она давно уже скуплена правительством КНР».
Прочитав такую тревожную сводку с геополитических полей, Раиса углубилась в размышления. Неожиданно мужской голос прозвучал прямо под ухом и вывел ее из задумчивости:
– Шалом!
От неожиданности она подскочила на сиденье, но решила на провокацию не поддаваться.
– Иди в жопу! – не оборачиваясь, сказала она, рассчитывая пресечь знакомство в зачатке. Уж что-что, а с аборигенами она общаться не собирается.
– Шалом! – снова повторил голос.
Такой наглости она никак не ожидала. Сказано же по-человечески!
– Пошел в жопу! – повторила она, на этот раз громче и строже. Хотя приятно стало: значит, могут еще кого-то заинтересовать ее костлявые прелести.
– Шалом! – не унимался голос.
Нет, такой беспардонной назойливости Раиса стерпеть не могла! Она обернулась назад с самым решительным видом, намереваясь дать нахалу достойный отпор…
И увидела, что у оболтуса, сидящего позади нее, на коленях стояла клетка, а в клетке сидел большой серый попугай с красным хвостом. Деловито перебирая свои перья, он без конца повторял:
– Шалом, шалом, шалом…
Раиса шмыгнула носом, ей даже обидно стало. Вот дожили, уже с попугаями разговаривает!
Она пытливым взглядом окинула собирающуюся потихоньку компанию. Лица были в основном знакомые, кроме, конечно, двух оболтусов с попугаем.
Первые остановки обычно интереса не представляли. Людей было мало. Тощая девица в драных джинсах сосредоточенно ковырялась в телефоне. Раиса ненавидела современную моду: ну как разоденутся девки неопрятные, задницы из штанов вываливаются, лифчики нестираные торчат, фу, смотреть противно! Широкоскулый солдат задумчиво щелкал затвором автомата. Дисциплины никакой нету! Бардак во всем! Они с оружием и в больницу, и в общественные заведения, и в магазины, и даже на пляжи ходят. Пухленькая девочка, нескладненькая, прыщавенькая, держалась за живот с таким трагическим видом, как будто ее кто-то щипал за мягкое место. Горя они не знают, да и труда настоящего. Вот на заводе бы отпахала двенадцать часов или за старыми пердунами говно повыносила, тогда бы поняла, что такое настоящее страдание!
В общем, Раиса была не в духе, что, впрочем, являлось ее обычным состоянием.
На одной из остановок количество пассажиров резко увеличилось. Зашла пожилая пара, немолодая дама уставшего вида, явно «из русских», потом парень восточной наружности в черной кипе и две чернокожие девушки. Обычный израильский пассажиропоток.
«Русская» уселась рядом с Раисой и равнодушно взглянула в окно. А Раиса неодобрительно рассматривала новых пассажиров. Слова так и прыгали у нее в голове, так и бултыхались во рту… И она не выдержала – ткнув локтем свою случайную попутчицу, наклонилась и жарко задышала ей в ухо:
– Вот таким здесь хорошо! – Раиса указала на парня восточного вида. – А вот этим обезьянкам, – она кивнула в сторону чернокожих девушек, – так вообще раздолье! И только нам, белым людям, приходится горбатиться и мучиться как проклятым.
Случайная попутчица с удивлением взглянула на Раису. Та немного отпрянула назад, ожидая увидеть в этом взгляде понимание и сочувствие, но вместо этого соседка громко сказала:
– Женщина, вы что, расистка?
И все взгляды пассажиров обратились к ней. Несмотря на то, что фраза была произнесена по-русски, ее прекрасно поняли.
Раиса несколько смутилась:
– Нет, ну я не то чтобы…
И тут Раиса, такая нахальная, вечно недовольная и вечно всех критикующая, почувствовала, как все взгляды, включая попугайский, направлены на нее. Она вдруг ощутила себя маленькой и беззащитной, такой одинокой и сиротливой, что ей стало себя жалко. «Бить не будут, – промелькнуло у нее в голове. – Но лучше не рисковать».
Солдат с автоматом подошел к ней.
– Выйди отсюда. Тици микан! – велел он.
– Чего? – Раиса от неожиданности растеряла даже свои скудные знания иврита.
– Он говорит, чтобы вы вышли, – объяснила попутчица.
– Но я… еще не моя остановка…
– Тици микан! – присоединились другие пассажиры. – Тици микан, тици микан, тици микан, тици…
Хор из десятков голосов повторял слова, и тон их становился все более зловещим, все более угрожающим.
Раиса поспешно вскочила со своего сиденья, изо всех сил нажала на кнопку экстренного торможения. Автобус резко остановился. Открылись двери, и Раиса выпрыгнула, а вслед ей раздавался рокот голосов: «Тицимикан, тицимикан, тицимикан», – среди которых она разобрала только попугайский.
* * *
Вероника свой трудовой день начинала не как все – с тоскливой поездки в автобусе, а с путешествия в сопровождении собственного личного водителя. Его звали Эдуард, у него были кудрявые густые волосы, орлиный нос и смуглая кожа. Появился он как-то внезапно, почти случайно, и прочно, надолго вошел в ее жизнь. Эдик говорил на какой-то невероятной смеси грузинского, русского и иврита, был вежлив и даже застенчив. Деньги за проезд не брал и преданно ожидал ее у подъезда каждое утро. Веронике пришлось его однажды подстегнуть к активным действиям, потому что она привыкла платить за все, а если он наотрез отказывался брать деньги, то как еще могла она его отблагодарить? В общем, отношения их были вялотекущими, не вполне определенными, зато удобными: он предоставлял ей бесплатные поездки, а она радовала его глаза и другие части тела своими прелестями.
Вероника была молода, красива, энергична, амбициозна и не слишком брезглива. Этих качеств, как она думала, должно хватить, чтобы обеспечить себе безбедную жизнь.
Каждое утро, просыпаясь, Вероника разглядывала себя в зеркале, и отражение радовало ее, повышало настроение. Куда бы ни забрасывала ее судьба, первым делом она обзаводилась огромным зеркалом, перед которым проводила долгие часы, разглядывая себя и занимаясь аутотренингом.
Вероника была молода, но достаточно умна и опытна, чтобы понимать: жизнь – штука несправедливая и коварная, чтобы много иметь, надо многое уметь, мужики любят стерв… И еще много банальных пошлостей, которые она выучила на психологическом тренинге под названием «Как влюбить в себя любого мужчину, чтобы он потерял голову навсегда».
Строго говоря, жаловаться Веронике совершенно не стоило: внешность у нее была очень симпатичная, характер – незлобивый и доброжелательный, она умела заливисто смеяться любой глупости, могла не обращать внимания на откровенное хамство, была всегда готова к любви и весьма непривередлива в выборе поклонников. Все эти качества вкупе с выученным курсом «влюбления любого мужчины» давали отличные результаты – воздыхателей у Вероники было хоть отбавляй. Но ей хотелось не этого! Хотелось выйти замуж, потому что возвращаться в Зажопинск, из которого она приехала, Вероника не испытывала ни малейшего желания.
Она была единственным ребенком в семье. Родители жили плохо и бедно. Ее детство сопровождалось вечной руганью и скандалами. Когда Вероника была совсем маленькой, то страшно боялась этих криков. Она забиралась в шкаф, куталась в одеяло или закрывалась в туалете и слышала, как отец с матерью бранятся, как мать проклинает отца последними словами, желает ему сдохнуть, загнуться, околеть, окочуриться, закончить бесславный жизненный путь в канаве, под забором, на свалке, среди вонючих крыс, а она, так уж и быть, придет на его опознание, чтобы в жизни его больше не видеть.
А отец, обычно пьяный, обзывал ее нехорошими словами и грозился прибить. Как правило, после этих угроз, которые никогда не исполнялись, он сидел на табурете на кухне за маленьким столиком, покрытым клеенкой, пил водку и горько плакал. Красный отсвет от матерчатого абажура, висевшего на потолке, придавал его фигуре какую-то особенную скорбную трагичность.
Маленькая Вероника, которая папу любила больше, чем маму, выползала из своего укрытия, садилась рядом и гладила его по руке или по спине, пока он горько всхлипывал в такт ее прикосновениям. Отца она действительно жалела, потому что он, как ей казалось, был человеком добрым. По крайней мере, никогда не обижал ее, слова грубого не говорил, в отличие от матери, которая лупила ее нещадно и без всякого повода. Просто мать, обладая дурным, вздорным характером, вечно была в плохом настроении.
Когда Веронике исполнилось четырнадцать, родители развелись. Ну как развелись… Юридически-то они оформили развод и перестали считаться мужем и женой, но разъехаться не разъехались. Сначала решили, что это временно, потому что квартира-то одна, да еще и трехкомнатная, в центре города. Ни одна из сторон конфликта не собиралась делить трехкомнатную квартиру в центре на две однокомнатные на окраине.
Поэтому мать с отцом, не прекращая переругиваться, перемещались из одной комнаты в другую, каждый раз торжественно вываливая свои вещи из шкафов и перетаскивая их в стан противника, а затем с тем же вызовом возвращались обратно, попутно прихватывая какие-нибудь трофеи от вражеской стороны. Поэтому то и дело раздавались истошные крики матери:
– Сволочь! Ты мою лампу настольную спер!
Или отцовское:
– Корова вонючая! Ты своей жопой мои очки раздавила!
Мнения Вероники по этому вопросу, естественно, никто не спрашивал, потому что, во-первых, она несовершеннолетняя, а во-вторых, оно просто никого не интересовало. Сама Вероника наблюдала за этими метаниями изнутри и снаружи одновременно. Изнутри – потому что была непосредственным участником процесса, а снаружи – потому что ее принципиальная позиция, если бы такая имелась, в расчет не бралась никем.
Наконец порешили: мать остается жить в одной комнате, бывшей когда-то супружеской спальней. Там были двуспальная кровать, розовые обои в цветочек, толстый ковер на стене, подаренный, кажется, на свадьбу чьей-то бабушкой, и большое окно, выходящее во двор, на помойку. Отцу досталась комната поменьше, в которой помещались диван, ковер, который лежал на полу, как ему и положено, узкий шкаф, где висели немногочисленные помятые костюмы, и большой телевизор с плазменным экраном. А Вероника поселилась между ними, в проходной комнате, в зале, как ее называла мама, куда стекались все члены семейства за любой надобностью и без, таким образом абсолютно лишая Веронику приватности.
После развода мать, используя положение незамужней женщины, энергично занялась устройством личной жизни. Отныне ее старая, видавшая виды супружеская постель редко пустовала, зато кряхтела и стонала отчаянно, как заржавевшая скрипучая дверь.
Отец, тоже человек свободный и независимый, проводил целые дни перед огромным плазменным телевизором с бутылкой пива в руках. Правда, он уже не плакал, и Вероника его больше не жалела. Наоборот, она стала испытывать к нему брезгливость и отвращение, когда он выходил из своей комнаты в грязной засаленной белой майке, в широких просторных трусах, высоко натянутых на его толстое брюхо, из которых вываливались болтающиеся мужские причиндалы. Он напоминал старого вонючего козла. Веронику воротило от одного вида отца, и она избегала встреч с ним.
Поэтому, когда однажды он выпил не в меру и обратил внимание на свою подросшую дочь, ставшую к тому времени настоящей красоткой, Вероника не была особенно удивлена. И когда он попытался приобнять ее, сначала по-отечески нежно, но потом все настойчивее, все горячее; когда она почуяла запах перегара, горячие губы, впившиеся в ее шею, потные руки, мявшие ее груди, она двинула ему по морде первым, что попалось под руку.
Потом она узнала, что это была пустая бутылка из-под пива, которых у отца было множество. Она разбила бутылку о его голову и, когда он взвыл и повалился на пол, выпустив ее, убежала из комнаты. Много позже, вспоминая этот случай, она даже удивилась, как легко он отделался. В тот момент она была готова его убить.
Не дожидаясь, пока отец протрезвеет и придет в себя, а может, и в ярость, Вероника сбежала из дома. Так с девятнадцати лет она начала вести самостоятельную взрослую жизнь.
Сначала ночевала у подружек, соседей и случайных знакомых. Потом познакомилась с молодым человеком, в которого даже влюбилась. Ну как влюбилась… Нельзя сказать, что до беспамятства, но он, по крайней мере, не был ей противен, наоборот, даже нравился. Он был добр к ней, водил ее на дискотеки и корпоративы. Тогда как раз началась мода на корпоративные мероприятия, где мелкие клерки, манагеры и прочая обслуга могли изредка почувствовать себя белыми людьми, снять осточертевшие галстуки и надеть нормальную человеческую одежду, привести своих подружек, хвастаясь ими перед коллегами и начальством. Вот в этом и состояла тактическая ошибка Вероникиного поклонника! Он не рассчитал, что такая красотка может привлекать не только его, но и вызвать интерес у вышестоящего начальства.
Так и произошло: с корпоратива Вероника уехала уже на дорогом «Мерседесе» с тонированными стеклами в съемную квартиру своего нового благодетеля. Потом был еще один, но его вскоре убили. А потом – другой, судья в отставке, но он быстро сел…
Потом еще было много всякого-разного, и каждый раз Вероника понимала, что ее молодое тело и красоту используют лишь для собственной выгоды, она же не получает ничего, кроме унижений и жалких подачек. Но Вероника и здесь не растерялась и не пала духом Она уехала в Израиль, хотя сама мысль об этом до того момента казалась ей невероятной.
В Израиль она попала благодаря удачному знакомству. Как-то с подружкой отправилась отдыхать в Турцию. Шикарный отель, теплое море, яркое солнце, бесплатное спиртное и турецкие бани прекрасно справились со своей задачей: Вероника не только отдохнула, но и познакомилась с мужчиной по имени Эли – человеком немолодым, но очень богатым (по крайней мере, по его собственным словам).
Не то чтобы Эли сильно понравился Веронике, и не то чтобы ей очень хотелось продолжать с ним отношения, но Эли был ласков и настойчив, он звонил ей каждый день и приглашал на свою виллу на берегу Средиземного моря, где обещал роскошную жизнь и никаких обязательств. Общались они на ломаном французском. При этом Эли говорил вполне сносно, а Вероника – так себе. Хотя, строго говоря, их общение не предполагало длительных разговоров и сводилось почти исключительно к слиянию тел.
Конечно, Вероника была не настолько глупа, чтобы верить этим банальным мужским уловкам (все-таки прослушивание в YouTube многочисленных тренингов давало о себе знать), но ей так хотелось жить богато, и она была так молода и привлекательна, что не устояла перед соблазном.
Приехав к ухажеру в Израиль, она действительно обнаружила, что он живет на брегу моря, но только не на вилле, а в старой полуразвалившейся хибарке, где помимо Эли жили еще его жена, четверо детей и престарелая мама. А соседями Эли были не олигархи и голливудские звезды, как мечтала Вероника, а чернокожие нелегалы из Судана.
Вероника поплакала, конечно. А кто на ее месте бы не плакал? Но веселый нрав, умение не впадать в уныние и находить выход из любой ситуации и здесь помогли ей справиться с ударом судьбы. Она приняла ситуацию, не возмущаясь и не ропща, как всегда, с задорной улыбкой на хорошеньком личике.
Эли, кажется, был искренне рад ее появлению. Он снял для Вероники комнату, где навещал ее не реже двух раз в неделю, водил по ресторанам и знакомил с уважаемыми друзьями и родственниками. Все они представлялись Веронике очень богатыми и успешными, потому что ездили на дорогих машинах и на их рубашках было написано «Polo» или «Boss». Каждого из них Вероника жадно рассматривала в качестве потенциального жениха, но, правда, ни один из них пока не проявил желания вступить с ней в брак.
Таким образом, легкость ее характера, незамутненность мысли и неприхотливость в быту позволяли Веронике худо-бедно справляться с превратностями судьбы, а симпатичное личико и стройная фигурка всячески этому способствовали. Но сама девушка понимала, что одной лишь любовью Эли ей не прожить и нужно искать работу. Уборки она отмела сразу же. Во-первых, это тяжело, а Вероника совершенно не собиралась гробить свою молодую жизнь на тяжелой работе. Во-вторых, это неэстетично, а Вероника совершенно не планировала растрачивать свою красоту попусту. А в-третьих, ей просто было лень. И однажды она спросила Эли, развалившегося на ее кровати и почесывающего волосатый живот:
– Эличка, а ты можешь помочь мне найти работу?
Эли удивленно уставился на нее. Казалось, ему вообще не приходило в голову, как и на что она живет. И он спросил:
– А ты чего-нибудь делать умеешь? Ну, кроме этого…
Веронике было стыдно признаться в том, что она отучилась два курса в пединституте по специальности «Учитель русского языка и литературы». Правда, на занятиях она почти не появлялась, а зачеты ей ставили автоматом, по знакомству – очень близкому знакомству, надо сказать… Поэтому она бойко ответила:
– Конечно! Я отлично делаю маникюр.
– Маникюр – это хорошо, – задумчиво почесал живот Эли. – Прекрасная работа! – Он был убежден, что для женщины, обладающей такими талантами, как у Вероники, работа маникюрши – это отличное профессиональное достижение. – Я тебе помогу, – пообещал он.
И действительно, буквально через пару дней он явился с прекрасной новостью:
– Я устроил тебя на работу! Хорошее место. Клиентура солидная. Чаевые по десять шекелей, не меньше.
– А что делать-то? – заволновалась Вероника.
– Ногти пилить.…
* * *
Тамара была явно недовольна своим внешним видом. С недавних пор ее мучили проблемы с пищеварением и всякие другие неприятности, связанные со здоровьем, да к тому же ночью приснилась змея, а это, как известно, не к добру. В общем, день не складывался.
Да, видок у нее был уже не тот, что раньше… Волосы, покрашенные в самый глубокий черный цвет, торчали, словно сухая трава, и отказывались укладываться в прическу. Кроме того, на макушке они начали заметно редеть, что вызывало у Тамары ощущение отчаяния и вместе с тем горькую ярость.
Чтобы скрыть проплешину, а может, просто в знак протеста, Тамара выкрасила челку в кричащий красный цвет. Поэтому получилось что-то совсем уж невероятное: черные взлохмаченные редеющие волосы с красным клоком на лбу. К тому же, будучи женщиной яркой и независимой, Тамара так же интенсивно красила черными тенями глаза и красной помадой губы.
От такой разноцветной, яростно-кровавой красоты некоторые приходили в ужас, но многие – в восторг. Все-таки Тамара была незаурядной дамой! Крупная, с тяжелым взглядом, громким голосом и невероятным боевым раскрасом, она мало кого оставляла равнодушным. Ее боялись и уж точно уважали.
Все-таки уже шестой десяток пошел, а она все еще бой-девица, огонь! И, строго говоря, Тамара права – ей было за что себя уважать. Приехала в страну в тридцать лет, с ребенком под мышкой и родителями на руках, зато с профессией. Принимала поначалу дома, завела приличную клиентуру, но вскоре характер взял свое, и ей потребовалось срочно выйти в люди, чтобы не скучать.
Так она стала хозяйкой крошечного салона под названием «Клеопатра» на неухоженной улице рядом с закусочной «У Йоси», где располагались три парикмахерские, два круглосуточных киоска, в которых продавали пиво и кальян, а также круглосуточно заседали скучающие пенсионеры, бросая сальные взгляды на проходящих дам и сопровождая их непристойными шуточками.
Кроме того, на этой улице размещались четыре нещадно смердящих мусорных бака и десятки бездомных кошек, которые шлялись куда вздумается без всякого стеснения, как и положено свободным кошкам в свободной стране. Это людям приходится вкалывать, а кошкам здесь раздолье. Вот и Тамара, даром что красавица, каких поискать еще, но и ей приходится пахать изо всех сил. За съем заплати, за электричество и воду заплати, так еще и налоги, и зарплаты, и расходные материалы. Что остается в конце месяца? Вот-вот, курам на смех. А клиенты! Ну разве это нормальные клиенты? Один хамит, другая мужиков клеит, да-да, прямо в салоне, не отходя от кассы, шалава. Третий недоплачивает, четвертый опаздывает. Но Тамара молчит. Губы поджимает, зубы стискивает, улыбается натужно и молчит. Работа у нее такая. Обслуживающий персонал.
Когда Эли привел свою «племянницу из России», Тамара, как женщина опытная, вопросов задавать не стала, но и отказать не смогла. Когда-то, когда ей позарез нужны были деньги для открытия собственного салона, он помог ей. Она была с ним давно знакома, еще в те времена, когда работала в парикмахерской на хозяина. Он принципиально обслуживался только у нее, потому что считал, что «лучше русских никто не стрижет».
Все-таки у нее были кое-какие преимущества перед местными: во-первых, яркая внешность, во-вторых, удивительная природная гибкость и умение выживать в любой ситуации. Плюс феноменальная выносливость, благодаря которой она могла работать по двенадцать, а то и четырнадцать часов в сутки. Все эти качества делали ее практически неуязвимой перед завистниками и недоброжелателями.
Короче говоря, отказать Эли она не могла, поэтому, когда он привел Веронику, Тамара не стала задавать лишних вопросов и понимающе кивнула. А когда Вероника нарядилась в униформу, придуманную лично хозяйкой, состоящую из обтягивающих лосин и короткого белого халатика, который соблазнительно обозначил ладную фигурку, то Эли восхищенно зачмокал толстыми губами:
– Ах, яфа! Красавица!
А потом, после пышных восточных любезностей, сказал:
– Ну, девочки, вы тут сами дальше разбирайтесь. А мне нужно идти.
Тамара уставилась на Веронику таким зловещим взглядом, что та невольно съежилась. Вот она, змеюка! Подкралась незаметно, прилепилась неслышно… Нет, сны никогда ее не обманывали, решила Тамара.
