Страница 2 из 3
Ну что, раз пришла, а Коля спит, то надо, пожалуй, его будить. Или взять и уйти? Нет, на такое Ракета не была способна. Раз уж задумала дело, его нужно было довести до конца.
Сначала она осторожно подергала его за локоть. Затем потрепала по плечу. Грузчик и забулдыга Кольша не просыпался. Было очевидно – Николай спит так крепко явно не просто так. Очевидно, что в последние дни он очень много пил и теперь, скорее всего, проснется не скоро. Более того – даже проснувшись, он не сможет нормально разговаривать. Похмелье, жуткое похмелье запойного алкоголика будет мучить его. Как и многие люди с неудавшейся жизнью, в похмелье Юлия Ракитина разбиралась отлично. И сама попивала, и других много пьющих граждан повидала. Запои одного Валерика чего стоили!
И Ракета решила не только дождаться пробуждения своего бывшего возлюбленного, но и как следует приготовиться к этому. Она вышла из комнаты, даже не став ее запирать. К чему, если через дыру замок может открыть любой? Выйдя на улицу, Юлия в первую очередь отправилась к киоску, в котором, кроме всякой мелочевки, продавали пиво и сигареты. Приобретя пачку «Примы» без фильтра и бутылку пива, Ракета попросила это пиво открыть, но крышку не выбрасывать. Киоскерша очень удивилась – элегантная дамочка, покупающая пиво, была совсем не похожа на тех, кто хлебает из горла, но просьбу выполнила. Еще большим стало удивление киоскерши, когда она увидела, что дамочка прямо у киоска вылила половину бутылки на землю, а остаток закупорила крышкой. Затем в другом киоске купила половину хлебного батона – уже нарезанного, а также кусок колбасы.
Со всем этим Ракета вновь отправилась в квартиру 424. Зайдя, она увидела, что Николай все еще безмятежно спит. Тогда Юлия воспользовалась раковиной на кухне, чтобы вымыть небольшую тарелку и стакан. На тарелке она соорудила бутерброды, стакан поставила на стол рядом с пивной бутылкой. Затем протерла влажной салфеткой сиденье и спинку одного из стульев, устроилась на нем и стала ждать.
Ей пришлось просидеть без дела полтора часа – большой срок для нетерпеливого человека. За это время она успела выкурить четыре сигареты и внимательно осмотреться в комнате бывшего возлюбленного – поверхностно, конечно, но ни к чему притрагиваться не стала: не лазить же ей в чистой одежде с грязными тряпками! Она не увидела в комнате ни одной книги, что было странно – двадцать лет назад Николай считался большим любителем чтения. Кроме того, на стенах не было ни одной фотографии. Так что оставалось неясным, была ли у Николая когда-нибудь семья (разумеется, сейчас никакой семьи нет, ни одна женщина не стала бы жить в таком свинарнике), есть ли настоящие друзья и был ли он на самом деле на войне.
Но в конце концов терпение Юлии было вознаграждено – Николай тяжело вздохнул, почесал подбородок и открыл мутные глаза. Несколько секунд его взгляд бессмысленно блуждал по комнате, потом остановился на ней. Забулдыга Кольша нахмурился, еще раз вздохнул и махнул рукой, словно отгоняя наваждение.
Юлия открыла бутылку пива и набрала примерно половину стакана. Потом протянула стакан бывшему возлюбленному:
– Пей!
Трясущейся рукой Никола взял стакан и поднес его ко рту. Расчет Ракеты был верен – донести полный стакан до рта без потерь Кольша не мог бы, а из половинки он ничего не расплескал. Выпив пиво в два глотка, он пробормотал:
– Курить есть?
Она молча достала из пачки «Примы» сигарету и поднесла ему. Спичек рядом с Николаем тоже не оказалось, и Юля протянула ему свою зажигалку – изящную и модную. В больших ладонях Николая она смотрелась странно, неуместно, да было и непонятно, сумеет ли он добиться пламени такими трясущимися руками. Тем не менее грузчик Кольша справился с зажигалкой, и спустя полминуты комната начала наполняться едким дымом.
– Пепельница у тебя где? – спросила Юлия.
– Здесь, – ответил Николай, стряхивая пепел прямо на пол.
В среднем одна сигарета выкуривается за пять – семь минут. Все эти минуты ни Юля, ни Николай не произнесли и слова. Докурив, Коля затушил окурок об пол, да там его и оставил.
– Еще пива, – сказал он после этого.
Юля долила в стакан все, что оставалось в бутылке. Стакан наполнился почти доверху. Но и теперь Николаю хватило двух жадных глотков, чтобы опустошить его.
– Еще! – Это прозвучало требовательно.
Но Юля ответила ему так же резко, в тон:
– Перебьешся! Нет больше.
– Как – нет?! Чего гонишь-то? В бутылке пол-литра пива!
– Бутылка пуста. Вон, смотри – на столе стоит.
Он посмотрел. Бутылка в самом деле была пустой.
– Сама вылакала, что ли? – усмехнулся криво. – Красавица Юлия Ракитина употребляет пивко по утрам?
– Нет, просто вылила, я такую гадость не пью, – с брезгливостью в голосе ответила она.
– Вылила?! Зачем?! – простонал Кольша.
– Затем, что так надо, – ответила она твердо. – Полбутылки для того, чтобы похмелиться, вполне хватит. Тебе скоро полегчает. А от целой бутылки ты можешь сразу же в очередной день запоя провалиться.
Николай усмехнулся опять.
– Я вижу, ты в вопросе запоев хорошо разбираешься! – сказал едко.
– Разбираюсь, – согласилась она. – Долго жила, многое видела. На вот, поешь – тебе сейчас нужно.
И Юлия протянула Николаю тарелку с бутербродами. И опять на долгие минуты в комнате повисло тягучее молчание. Николай жевал бутерброды с колбасой, ощущая, что ему и в самом деле становится легче. При этом он довольно недружелюбно поглядывал на бывшую возлюбленную. Наконец, доев последний бутерброд, он утер губы рукавом и произнес неприязненно:
– Ну? Говори, чего приперлась? Все не можешь успокоиться, что я зеркальце твое разбил? Разорилась небось – скоро по мусорникам пропитание искать начнешь?
– Нет, не разорилась и не начну, – ответила она. – И хотела тебе сказать, что ты можешь выходить на работу хоть с завтрашнего дня.
– Ищи другого дурака! – буркнул Николай. – Я стану на тебя пахать, а ты будешь надо мной издеваться, да?
– Чего же ты ко мне работать пошел?
Она понимала, что говорит не о том и разговор уходит в сторону. Но решиться заговорить о главном пока что не могла.
– Я? К тебе? Работать?! Да если б я знал, что это твоя фабрика, за километр обходил бы! Я просто пошел туда, куда меня взяли, и все. А теперь, узнав, что это твоя контора, я ушел бы даже без всякого зеркала.
– Почему? – спросила она тихо.
– Потому! – отрезал он. И тут же добавил: – Дай еще сигарету, а?
– Хорошо, конечно. Слушай, а ты… – Голос предательски дрогнул, и она закончила тихо: – Ты правда был на войне? Зачем тебя в Боснию понесло, на чужую войну?
– Не твое дело, Ракета! – Глаза Николая гневно сверкнули. – Вот кому-кому, а тебе я в свою жизнь лезть не позволю! Ты дашь мне курить или нет?!
И опять, пока Николай курил, они молчали. И лишь когда сигарета уже почти закончилась, он сказал:
– Ладно, Ракета, говори, зачем пришла. Не на работу меня приглашать, это же ясно. Я хорошо тебя знал когда-то, и почему-то мне кажется, что ты не так уж и изменилась. Поэтому давай скажи мне, что ты там придумала, я тебя послушаю, потом пошлю подальше, и разойдемся как в море корабли.
– Хочу предложить тебе лечение от пьянства, – ответила она ровно. – Я оплачу его.
– Лечение? Где именно? – скривился он.
– Клинка есть хорошая – здесь, в Большеграде. Сначала всякие капельницы, чтобы из запоя тебя вывести, потом психологи. В общем, много чего. Я сама туда два раза ложилась, когда Ленка решала, что я слишком много пью. Мне это, правда, не помогло, но многим помогало – я сама видела. Люди полностью бросали, хотя до этого были в состоянии худшем, чем ты сейчас.
– А-а, сама, значит, все опробовала? – протянул Николай. – И что, сестрица осталась довольна тобой?
– Не совсем. Ленка и сейчас считает, что я пью немало, но мне так не кажется, что совсем чуть-чуть, и, по крайней мере, под заборами пьяной не валяюсь. Хотя, быть может, без клиники мне было бы хуже, так что я Ленке благодарна. Она – мой лучший друг. Единственный друг, если честно.
– Я твою Ленку уже почти и не помню, – признался Николай. – Когда мы в последний раз виделись, она еще соплячка и малолетка была, в школу ходила. Как она?
– Нормально. Замужем, сын хороший. Счастливая женщина, в общем.
– А-а! – опять протянул Николай. – А ты?
– Я вдова, – не вдаваясь в подробности, сообщила Юлия и спустя секунду добавила: – Детей нет.
– Ну что ж, на нет и суда нет, – произнес Николай неопределенно. – Ладно, Ракета, поговорили, и будет. Чеши отсюда, а? – Он указал на дверь трясущейся рукой. – Я в последние годы стал совсем негостеприимным. Давай-давай, двигай, «подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя»!7 Впрочем, ты еще не дряхлая, но это и не важно. Иди, Ракета, не мозоль мне глаза и знай – на клинику твою я чихать хотел. Все, разговор окончен! У тебя дела, у меня дела, и дорожки наши разные.
– Какие это у тебя дела? – тихо спросила Юлия. – Бутылки сдать? Или стащить где-то какую-то железяку, чтобы в металлолом отнести? А потом на эти деньги бормотухи купить?
Он пожал когда-то красивыми и крепкими, а теперь сутулыми плечами.
– Да хотя бы и так. Тебе-то что за дело, Ракета?
– Есть дело. Я не хочу, чтобы ты умер где-то пьяным под забором.
– А я хочу! – с нажимом ответил на это Николай. – Хочу пить – и буду пить, так и заруби себе на носу! И если пьяным где-то окочурюсь – знать, судьба такая. Обо мне никто не заплачет, Ракета. Была жена, да ушла давно. Сейчас в Испании живет с каким-то перцем и дочку – ясное дело – с собой забрала. Дочку, кстати, Юлькой зовут. Но это не в честь тебя, не надейся. Просто Светке так хотелось, а про тебя я ей ни слова не сказал – ни одного, никогда! Теперь они рядом с теплыми морями живут, мне не пишут. У меня их адрес был где-то, да потерялся. Помру – они даже и не узнают. А узнают – что с того? У Светки давно уже новый муж, у Юльки новый папка. А я на этом свете лишний и потому – живу в свое удовольствие как умею. И менять что-то не вижу смысла.
– А если смысл все-таки есть? – спросила Юлия и отвела глаза.
– Какой?! – воскликнул он. – Какой во всем этом, – он широким жестом указал на свою жуткую комнату, – может быть смысл?!
Она достала свою сигарету из пачки, закурила. Ответила, глядя в сторону грязного окна:
– Представь себе, Коля, что человек заблудился в лесу. Ну, свернул не на ту тропинку и теперь блуждает, блуждает. И все из леса выбраться не может! Как ты думаешь, что правильнее – блуждать и дальше, надеясь на авось – может, повезет, или постараться вернуться на то место, где была совершена ошибка, а потом пойти по правильному пути? Как ты думаешь, Коля?
– Слушай, Ракета, у тебя еще пожрать что-то есть? – спросил вместо ответа Николай.
– Нету, – ответила она. – Если хочешь, я тебе куплю, когда буду уходить. Но ты не ответил на мой вопрос – как ты думаешь, что правильнее?
– Слушай, Ракета, не морочь мне голову, а? – поморщился он. – Я бухаю беспробудно не меньше десяти лет. Я ничего не думаю, мне уже нечем думать, понимаешь? Что-то раньше, конечно, было в башке, но я это давно заспиртовал. Поэтому будь добра говорить просто, понятно и без всяких ребусов.
– А я вот думаю, – сказала она, выпуская облачко синего дыма. – Я тысячи раз думала о том, где же я ошиблась так крупно, что у меня вся жизнь наперекосяк пошла. Не следовало бы нам тогда расставаться. Может, если бы все получилось не так, имелись бы у меня и муж, и ребенок. Или, может быть, даже дети. И было бы счастье.
– Ага, счастье, дети! – сказал Николай, глядя в стену. – Размечталась! Ты вспомни, как с нашим ребенком обошлась! Мамашка, блин!
– Молчи, алкаш несчастный! – Она сверкнула глазами. – Ты тоже виноват! Не надо было напиваться и ночевать у всяких!
Он осклабился:
– Почему это – несчастный? Может быть, я алкаш счастливый, откуда ты знаешь?
– Ага, конечно! Ты на себя в зеркало давно смотрел, счастливчик?!
Он тяжко вздохнул – сил на долгое препирательство у него не было.
– Слушай, Ракета, шла бы ты, а? Какая уже разница – надо было то, надо было это?.. Что сделано, то сделано, и прошлого не воротишь.
– Прошлого-то не воротишь, ты прав. Но, может быть, исправить ошибку еще не поздно? Я уверена, что нам нужно попробовать. Хуже от этого, наверное, не будет, а другого способа наладить наши жизни – и твою, и мою – я, если честно, не вижу.
Николай посмотрел на нее долгим недоумевающим взглядом, но затем все-таки понял, что она имеет в виду. Брови его в изумлении изогнулись, а потом он громко и некрасиво захохотал, словно ворон закаркал.
– Ты, Ракитина, когда в последний раз у психиатра была? – отсмеявшись, спросил он. – Ты сходила бы, а? По-моему, тебе к нему надо, и очень! Может, тебе к нему и тогда, двадцать лет назад, надо было, но я этого по молодости лет заметить не смог. Ты предлагаешь нам сойтись?! Нам с тобой?! Теперь?! Ну и фантазии у тебя, родная! Это ж надо – Ракета решила сделать петлю и вернуться на прежний курс! Ишь чего выдумала – ошибку исправить! Ее уже не исправишь, Ракета! Как чашку разбитую – ее нормально ведь уже не склеишь. Или как водку, что на пол пролили, – ее уже не выпьешь. Тогда мы были нужны друг другу, по-настоящему нужны. Да я чуть не сдох, когда ты меня бросила! А сейчас все по-другому. Ты не нужна мне, а я не нужен тебе. Молчи! – прикрикнул он на нее, увидев, что она пытается возразить. – Не ну-жен! – сказал по слогам. – Просто тебя посетила очередная идея фикс, идея бзик, но я не хочу участвовать в твоем безумии. Все, Юлька, все. У тебя своя правда, а у меня своя. У тебя свой путь, а у меня свой – в одно интересное место, где пустые бутылки принимают. Именно туда лежит моя дорога, причем прямо сейчас, меня там денежки ждут не дождутся. И денег этих мне на все хватит. А ты – вали отсюда, хорошо? И побыстрее. Жрачку мне покупать не надо, сам справлюсь, без твоих подачек. И денежки за зеркало занесу, как только их добуду.
Он, кряхтя, поднялся со своей кровати, старая сетка жалобно скрипнула. Юлия поглядела на опустевший матрац, и ее женский ум тут же отметил, что матрац в еще более жутком состоянии, чем ей показалось сразу. Пожалуй, разреши ей Николай о себе заботиться, первое, что она сделала бы, – это купила бы ему новую кровать. Нормальную, а не этот кошмар. И с матрацем хорошим, ортопедическим. И с бельем. Когда, интересно, бывшая звезда института спал на чистых простынях?
– Эй, Ракета, ты чего застыла? – спросил Николай. – Я что-то непонятное сказал? Давай вставай и шуруй отсюда! А то работники твои разбегутся.
Она встала.
– Как скажешь, Коля, – сказала, глядя ему в глаза. – Только ты насчет больницы подумай, хорошо? Не хочешь быть со мной – дело такое… Но я могу просто оплатить твое лечение, чтобы ты смог попытаться начать все сначала. Просто оплачу и ничего взамен не потребую, честно! Ты сейчас можешь носом крутить, но это от гордости и глупости. А если передумаешь – всегда можешь найти меня на фабрике. Там, кстати, твоя трудовая книжка осталась, все равно ведь за ней заходить надо. В общем, ты думай, Коля, думай.
Николай не соврал Ракете – после ее ухода он и в самом деле отправился сдавать пустые бутылки. «Операция “Стекло”» – так он это называл, сам с собой шутил, значит. Правда, «стекла» в его комнатушке отыскалось совсем мало, а значит, и денег он выручил всего ничего, как кот наплакал. Вот вчера – это было другое дело! Тогда он сдал целый мешок стекла, да и не простой мешок, а здоровенный, еле от пола отрывал, хоть и не слабак! Полученных купюр хватило и на бутерброды (между прочим, вкуснейшие, с балычком!), и на то, чтобы «принять на грудь» – по-настоящему, до звона в ушах и полной потери памяти! А сегодня он смог купить лишь один стакан бормотухи – в киоске дешевый алкоголь продавали не только бутылками, но и на разлив.
На закуску – маленькая шоколадная конфета-медалька, проглотишь – и не заметишь. В общем – не добыча, а слезы! Впрочем, это не повод для печали – бывало ведь и хуже.
Осушив стакан и закусив каплей шоколада, Николай почувствовал, что настроение улучшилось, хотя и знал – это ненадолго. Скоро организм настойчиво потребует добавки, но это будет потом. А пока он, сидя на старой и кривой лавочке, наслаждался теплым и приятным солнцем ранней осени. Сентябрь – какой прекрасный месяц! И не жарко, и не холодно, а просто здорово! Даже когда жизнь твоя катится под откос, все равно – хорошо-о-о!..
– Привет, Кольша!
Он поднял глаза. Перед ним стояла закадычная парочка, Вадик и Оксана. Такие же пропойцы, как и он сам, они жили тем, что брали в долг, сдавали бутылки или таскали металлолом с заброшенных дач, располагавшихся невдалеке от малосемеек. Сейчас Николай был уверен – они наверняка попросят у него денег. Он не давал им ничего и никогда, но они все равно просили с настойчивостью робота, который не может не выполнять те или иные действия просто потому, что у него такая программа.
– Здоров, – буркнул Николай, но руки Вадику не подал, а на Оксану даже и не посмотрел.
Они не были его друзьями. Когда-то давно у звезды курса, рубахи-парня Николая Анасенко было много друзей и приятелей. У пьяницы Кольши характер иной. Он был человеком необщительным и предпочитал одиночество. Но Вадик и Оксана таким приемом совершенно не смутились. Их вообще невозможно было смутить.
– Кольша, у тебя не будет мелочи? – задушевным голосом спросила Оксана. – До вечера, а?
– Нет, не будет, – все так же недружелюбно ответил он. – Я уже все спустил.
– А мы и видим, что тебе хорошо. Видим и завидуем! – захихикал Вадик. – Вот только нам с Ксюхой до сих пор нечем подлечиться.
– Никто и ничего не дает сегодня, ну просто ни-че-го-шень-ки! – пожаловалась и Оксана. – Тут утром такая фря на дорогущей машине подкатывала, в нашу домину заходила. Я ее тут сроду не видела – даже и не знаю, что ей здесь, в нашем клоповнике, понадобилось. Довольно долго пробыла, кстати! Как из подъезда выходила – вся такая недовольная, надутая, – я у нее денег попросила. Так она ни копейки не дала, сказала, что работать надо, а не попрошайничать. Вот ведь курица! Обеднела бы без своих копеек, что ли?!
На это Николай не сказал ничего. Он смотрел в сторону и всем видом показывал, что слушать про жадную «фрю» ему неинтересно. Поэтому, поглядев друг на друга и пожав плечами, Вадик и Оксана удалились не простившись. А забулдыга Кольша продолжал сидеть на лавочке, «переваривая» выпитый алкоголь.
На самом деле приезд Ракеты растревожил его. Она возникла в его жизни, словно призрак из далекого прошлого, и напомнила, что жизнь-то эта могла быть совсем иной! Этот призрак другой, лучшей жизни волновал и будоражил его, а он мечтал лишь о том, чтобы вновь оцепенеть и ничего не чувствовать. Чтобы от него все на свете отстали и не мешали досматривать однообразные и тоскливые алкоголические сны, к которым он привык и во время которых был готов встретить смерть.
Уже много лет в существовании Кольши было все стабильно – от бутылки к бутылке. На любимое зелье он добывал средства либо мелкими кражами металла с дач, либо устройством на какие-нибудь простые работы, с которых его обычно выгоняли через неделю. Случались и копания в мусорных баках, но это пока еще было редкостью. Законченным бомжом он еще не стал, хотя, откровенно говоря, такая перспектива маячила перед ним, и, быть может, в совсем недалеком будущем. Оставалось лишь продать за гроши свою коморку в малосемейке, пропить деньги и отправиться скитаться по свалкам, кладбищам и подвалам. Впрочем, скорее всего, все закончится без скитания – зная себя, он вполне мог предположить иной исход. Получив деньги за малосемейку, он будет пить помногу и не просыхая, а потому быстро сгорит от водки. Может, оно и к лучшему.
Интересно то, что его родители были еще живы. Стары, конечно, но бодры, проживают в родном Новостахановске, где Николай не был – сколько же лет?.. Три? Или пять? Нет, сейчас не вспомнить! Проклятая водка здорово подтачивает память. А вот его отец и мать были строгими трезвенниками. И его пытались воспитать таким же.
Отец долго и старательно объяснял школьнику Коле Анасенко, что пить ему ни в коем случае нельзя. У него плохая наследственность – оба деда закончили алкоголизмом.
Это было можно понять – участники Великой Отечественной, пехотинцы, хлебнувшие военного горя полной чашей. Они привыкли пить еще там, на войне, и не перестали с ее окончанием. Оба быстро умерли – и разве могло быть иначе? Детей – отца и маму Коли, живших, кстати, по соседству, – воспитывали их матери, вдовы, хлебнувшие горького одиночества в трудные послевоенные годы. Обоим детям с детства внушалось – во всем виновата водка, именно из-за водки у них нет отцов. Фашисты не убили, так водка в могилу завела. Вывод? Водка хуже фашиста! И дети прониклись стойким отвращением к «зеленому змию».
А вот Коля «проникнуться» не сумел. Считал, что сам во всем разберется, сам со всем справится, да и вообще – будет знать свою меру. Другие-то ее знают, чем он хуже?
Лишь много позже он вынужден был признать – о плохой наследственности ему говорили не зря. С последнего класса школы он напивался – хоть редко, да метко, «качественно», до полного беспамятства. Однажды они с одноклассником – таким же любителем выпить и погулять – едва не попали под поезд. Понесло их чего-то на железнодорожные пути, и они там зазевались. Коля успел-таки отпрыгнуть, когда состав тронулся. Приятель тоже, собственно, успел, но его зацепило краем вагона. Движущийся поезд – это огромная мощь, и соприкосновение с ним стоило приятелю Коли многих месяцев в больнице и ампутированной руки.
После этого отец вновь поговорил с Колей и постарался убедить его не пить совсем – ни под каким видом, никогда. Коля даже немного «убедился» – на первом курсе института не употреблял вовсе. Но постепенно страшная история с поездом забылась, Коля вновь начал выпивать в компаниях, тем более что в студенческой среде того времени пить было проще простого. И это вновь вскоре привело к беде – все-таки той истории, после которой Ракета бросила его и убила их общего ребенка, просто не было бы, если б он не пил. Юлька – дура и истеричка, конечно, но нельзя не признать, что она права – доля его вины в происшедшем тоже есть, как ни крути! Что же получается? Водка забрала у него не только обоих дедов, которых он никогда не видел, но и сына (ну или дочь…). Да и саму жизнь у него, Николая, она тоже забрала – ведь его нынешнее существование жизнью-то вряд ли можно назвать. Вот уж воистину – водка хуже фашиста!
Пристрастие к алкоголю всегда подводило его. Сначала он потерял отличную работу, затем – просто хорошую, потом – нормальную и постепенно скатился до занятий, которые и работой по большому счету назвать было нельзя. Постепенно портились отношения с женой Светкой, в итоге она ушла, и он больше никогда не увидит ни ее, ни дочь. Даже родители больше не ездили к нему в Большеград. Впрочем, он и сам просил их не приезжать. Ему было неприятно, когда мама пыталась навести чистоту в его коморке, а отец смотрел жалостливо и тоже рвался что-то починить, побелить или покрасить. Николай не любил, когда его жалели. Лучше уж пусть родители остаются дома, в Новостахановске, воспитывают младшего брата, у которого давно собственные дети, а его, Николая, пусть не трогают.
Юлька еще к нему приперлась! Адрес, конечно, ей узнать было нетрудно, раз уж он оформлялся на работу к ней на фабрику. Но надо же, что удумала – ошибку исправлять, вернуться на ту точку, где она совершена, сойтись вновь и попытаться начать все сначала. Вот дура! Может, на лесной тропинке именно так и нужно поступать, но мы ведь не в лесу – жизнь сложнее леса. Нет больше той точки, нет ее! Все уже сделано, и ничего не изменить. Как там в песне пелось?
Мы выбираем путь, идем к своей мечте,
И надо не свернуть с пути уже нигде.
И стоит шаг пройти – заносит время след.
Обратного пути у жизни просто нет.
Хорошая песня, правильная. «Поверь в мечту» называлась. Кто же ее исполнял? Группа «Земляне», кажется?8 Николай и сам ее играл на гитаре, пел нота в ноту с оригиналом, а девчонки – включая Ракету – слушали его с открытыми ртами.
И жена Светка тоже любила, когда он пел эту песню. Да – это было, было! Но прошло. И следы временем стерло. Все – нечего думать, нечего мечтать о несбыточном и нечего искать ту точку, где была совершена ошибка! Прошлого больше нет, есть только настоящее. А в настоящем у него – вонючая коморка, вечная головная боль с похмелья и водка, водка, водка. Конечно, это отвратительное пойло хуже фашиста, но все-таки самое главное в его исковерканной жизни.
Кстати, о водке пора было бы и подумать – по некоторым признакам он начинал понимать, что действие выпитого уже заканчивается. Нужно добавить хотя бы еще стаканчик, а в кармане – вошь на аркане. Бесплатно или в долг ему не нальют, конечно. Отсюда вывод: требуется раздобыть денег, и быстро! К сожалению, на брошенных дачах находится все меньше и меньше металла – сам Кольша и ему подобные ежедневно уменьшают его количество. Искать все труднее, выручка все меньше. Но надо идти, надо. Иначе к вечеру будет совсем невмоготу.
Кряхтя и охая, он поднялся с лавочки и зашагал туда, где бывал уже не одну сотню раз. Потом он не меньше часа бродил по дачам, пугая своим видом редких прохожих и привлекая окрестных собак. К сожалению, ничего путного ему не попалось. Он с тоской думал, что, пожалуй, пора искать новую кормушку – здесь стало совсем нечем поживиться. Правда, если пройти дачи насквозь, выйдешь к поселку. Кажется, этот поселок даже и к Большеграду уже не относится, хотя до ближайшей маршрутки оттуда идти не больше получаса. В поселке, разумеется, живут люди, в этом есть и плюсы, и минусы.
Плюсы очень простые – если есть люди, значит, есть что у них стащить. А минусы еще проще – люди не хотят расставаться со своим добром, могут сдать в милицию. Или сейчас она называется полицией? В общем, дело не в названии. Могут сдать неприятным людям в форме, которые упекут Николая в каталажку. До сей поры этого с ним не случалось, но, как говорится, никогда не поздно начинать. А еще не желающие быть обворованными граждане могут его просто побить, и сильно. Сам Николай пока еще не был доходягой, и стычки с другими пропойцами это подтверждали. Но если жители поселка возьмут в руки лопаты или ломы, то, пожалуй, и кости переломают. М-да… Ситуация…
Думая так, он и сам не заметил, как прошел дачи и оказался рядом с поселком. Точнее говоря, в самом поселке, только со стороны огородов. Собственно, люди и этого не любят – когда по их огородам лазят чужие, они раздражаются и злятся. Даже яблок не позволят нарвать бедному алкоголику! Могут и собак спустить – с Николаем такого не бывало, а со знакомыми случалось. А ведь собачьи укусы долго заживают… Неприятно, что и говорить… С другой стороны – не уходить ведь с пустыми руками, раз пришел? Не здесь, так в другом месте что-нибудь стащить все равно необходимо, как ни крути…
Поскольку день был будний, детвора в школе, а взрослые на работе, поселок казался пустым – во всяком случае, Николай не заметил никого, кто мог бы ему помешать. Осторожно пройдя по огороду, он подошел к первому попавшемуся на его пути дому. Осторожно заглянул в окно. А что – нормальный домик, довольно зажиточный. Мебель, телевизор, ковры на стенах – все на месте. И хозяев нет. Почему же они такое добро без присмотра оставляют-то? Неужели не знают, что вокруг алкаши могут шастать? Вроде него, Кольши?
Он попытался обойти дом и тут же понял, почему хозяева не боятся за сохранность своего добра – во дворе была собака. Причем довольно крупная и на цепи настолько длинной, что много до чего достать могла бы. Но сейчас лохматый сторож нес свою вахту ненадлежащим образом, то есть попросту спал, согретый мягким сентябрьским солнцем. Но все равно этот двор нужно было покинуть – глядишь, пес проснется – беда будет! Николай вновь аккуратно прошел к задней части дома, как вдруг заметил – одна форточка приоткрыта. Разумеется, он вовсе не был карликом и пролезть в форточку никак не мог. Но его тут же заинтересовал вопрос: если засунуть в форточку руку, то можно дотянуться до ручки окна и открыть его? Или все-таки нельзя?
Оказалось – вполне можно. Окно открылось почти бесшумно, словно приглашая Николая забраться внутрь. Строго говоря, делать этого не следовало. Он не был знатоком Уголовного кодекса, но понимал: одно дело – стащить проржавевший швеллер9 на давно брошенной хозяевами даче, а другое – залезть в чужой жилой дом. Второе гораздо более серьезное преступление, и спрос за него строже. Будь у Кольши деньги хотя бы на одну бутылку, он ни в коем случае не полез бы! Но денег не было совсем, а отравленный алкоголем организм требовал добыть их как можно быстрее. И потому Николай тихонечко залез в окно, очень аккуратно, даже не столкнув с подоконника комнатные цветы. Он решил действовать быстро – найти то, что можно сразу же реализовать, например алюминиевые кастрюли или ложки, сложить их в какую-нибудь сумку и тут же покинуть дом. А то проснется огромный пес, и что тогда будет?
Домик был небольшим, и непрошеный гость очень легко нашел кухню. К сожалению, алюминий тут был не в чести – ни одной кастрюли, вилки или ложки из этого металла Николай не заметил. Зато, открыв холодильник, обнаружил то, чего его душа жаждала больше всего, – початую бутылку водки.
Разумеется, правильным было бы забрать водку с собой и выпить где-нибудь подальше от этого дома. Но Николай не совладал с нахлынувшей жаждой, припал к горлышку и сделал несколько крупных глотков. Закусил куском хлеба. После, посмотрев по кастрюлям, обнаружил холодный пшенный суп. Вытащил из него все мясо и съел. После чего припал к бутылке вновь.
Конечно, это была огромная ошибка, так как Николай сразу же сильно опьянел. Он не то чтобы забыл, что находится в чужом доме, но ощущение опасности притупилось. Кольша походил по комнатам, осмотрелся. Дом как дом, ничего особенного. Он и сам жил в таком когда-то. Его продали при разводе, деньги поделили. Со своей доли он купил комнатку в малосемейке, остаток пропил.
Зайдя в зал, Кольша захотел сначала включить телевизор – все-таки телика он не смотрел, наверное, лет пять. Но потом раздумал, так как заметил гитару, которая пылилась под потолком, на шкафу. Он достал гитару, сдул с нее пыль. Как странно было держать инструмент в руках! Николай не играл на гитаре гораздо дольше, чем не смотрел телевизор, а ведь когда-то и дня не мог прожить без задушевных песен!
Кольша присел на диван, потрогал струны. Расстроена. Но ничего, он еще не забыл, как настраивается гитара! Вот с чем с чем, а со слухом у него всегда и все было в порядке. Он быстро настроил инструмент, взял несколько аккордов. Звучало неплохо, но пальцы, конечно, были уже не те. Не беглые пальцы, не гибкие и вообще какие-то немузыкальные. С другой стороны, он ведь и не на сцене, верно?
Опять захотелось выпить. Сильно пошатываясь, Кольша сходил на кухню и принес остатки водки в зал. Выпил, расположился на диване и затянул песню «Поверь в мечту», которую вспомнил сегодня благодаря полоумной Ракете. Спустя полминуты он что есть мочи пьяно горланил старый хит «Землян», не обращая внимания на то, что где-то разрывается от лая какая-то собака.
Вернувшиеся хозяева дома застали в зале такую картину. Довольно крупный запущенный мужик, вполне алкоголического вида, спал богатырским сном на их диване и храпел вовсю. Одной рукой он бережно обнимал гитару, а другой – пустую бутылку из-под водки.
Дальнейшее Николай помнил смутно.
Он пришел в себя уже в отделении полиции. Как его поднимали с дивана и везли в полицейской машине, он не помнил напрочь. Более того – из головы стерлись и подробности пребывания в чужом доме. Последнее воспоминание было о том, как он заходит в поселок и идет огородами.
Молодой полицейский дознаватель быстро и деловито оформлял бумаги. Николай ничего не отрицал и подписал всё. Он знал: у него спьяну бывает потеря памяти, когда он не помнит, что и как делал. Поэтому, когда ему сказали, что он влез в чужой дом и не смог его обокрасть лишь из-за того, что в процессе кражи банально напился и заснул, он не стал возражать. И когда его предупредили, что будут проверять на причастность к другим кражам, не возражал тоже.
Даже если бы ему сказали, что он совершил убийство, Николай не стал бы спорить – ему было слишком плохо. Он согласился бы на что угодно, лишь бы его оставили в покое. Кольшу мучила жажда, но, выпив глоток воды, он пьянел опять и ту же норовил заснуть.
По сути, он пришел в себя лишь в камере следственного изолятора. В смысле – почти пришел. Кольша ощущал, что уже способен мыслить ясно, в остальном же его состояние было крайне плохим. Все тело ныло, страшно тошнило. Принесенную еду Николай есть не смог, только воду пил, и то маленькими, скупыми глотками. Разговоры товарищей по камере – а их было семь человек – страшно раздражали. Словно пилой по мозгам, честное слово! Хорошо было бы провалиться в сон. Но заснуть он не мог.
Странности начались ночью, когда он лежал без сна и пялился в темный потолок. Просто заиграла музыка, незамысловатая такая – унц-унц, унц-унц-унц, и снова по кругу, по кругу, по кругу, но довольно громко, с хорошими басами. Сначала Николай даже значения этому не придал, решив, что где-то невдалеке припаркована машина и в ней кто-то музон включил на полную, а колонки у него фирменные, мощные. В малосемейке тоже так иногда бывало – напьется кто-то и включит музыку. А что, люди ведь в малосемейке разные живут, есть и такие, что не всё подчистую пропивают, у таких на «культурный досуг» средства остаются. В общем, кто-то врубит любимые мелодии (у кого-то это «Раммштайн», у кого-то – «Фристайл», а у кого-то и Миша Круг10), и грохочут они до четырех утра. Причем никто не спешит мешать любителю громкой музыки наслаждаться ею. Опасно! Мало ли кто в малосемейке гуляет? Можно и ножом под ребро схлопотать, тут это проще простого… Лучше уж потерпеть – целее будешь.
Прошло полчаса, и Николай вдруг понял – а мелодия-то не меняется! Встал со своих нар, побрел к единственному окну в камере. Ему захотелось посмотреть на машину идиота, который полчаса может слушать одно и то же, даже трек не переключая. Небольшое окошко находилось довольно высоко от пола, но Николай и сам был не низким, а потому смог посмотреть в него, поднявшись на цыпочки. Перед его глазами был участок просторного двора следственного изолятора, высоченный забор с колючей проволокой, но за этим забором все же было прекрасно видно дорогу: камера-то, в которую поместили Кольшу, располагалась на пятом этаже, а при такой высоте ни один забор обзору не помеха! В общем, дорогу-то Николай обозревал совсем неплохо, но на этой дороге не было ни одной машины – ни стоящей, ни едущей! И это неудивительно – глубокая ночь ведь, спят люди, откуда машина рядом с тюрьмой возьмется?
А музыка не прекращалась. Все та же – унц-унц, унц-унц-унц, и опять… Откуда же она идет? Там, за дорогой, дома, конечно, но что ж это должны быть за колонки, чтобы с такого расстояния музыка слышалась так, словно в метре от тебя играет?! Может, источник этого странного трека в самом следственном изоляторе? Да нет, не может быть! Это ведь тюрьма, а не санаторий!
И вдруг на улице пошел снег. Мелкий-мелкий, но очень плотный. Николай вяло удивился тому, что снег пошел в сентябре, но особого значения этому не придал. Ну снег и снег – подумаешь! Дело вполне житейское – изменения климата, глобальное потепление. Хотя нет, в этом случае снега не было бы не только ранней осенью, но и зимой. Ну тогда – новый ледниковый период. Однажды Кольша пил не один, а с каким-то умником, так тот умник всю бутылку об этом ледниковом периоде толковал. Суть была проста – мы все замерзнем и умрем. Умника это пугало, ну, а Кольшу не очень. Ему было все равно, от чего умирать. Хоть от холода, хоть от водки, суть-то одна…
Николай повернулся, чтобы идти назад к своим нарам. И вдруг увидел – снег идет и в камере. Мелкий такой, как белая рябь. Тревожное чувство шевельнулось в душе. Некстати вспомнилась карикатура. Маленькая девочка подходит к отцу, лежащему пьяной рожей в салате, и говорит: «Папа, тут нам дали домашнее задание – белочку нарисовать. Мама сказала, ты знаешь как!»
«Допился! – пронеслось в голове. – Неужели “белочка”? Хороши дела – белая горячка11 начинается!»
Будь Николай нормальным человеком, живущим обычной жизнью, он, пожалуй, тут же принялся бы названивать в «скорую», чтобы за ним приехали и отвезли туда, где таких лечат. Но он был потерявшимся по жизни алкоголиком, да еще и ночующим в следственном изоляторе. Поэтому Николай просто вернулся на свои нары и лег, закрыв глаза. Но и с закрытыми глазами он продолжал видеть снег. И музыка не прекращалась. Как же надоело, хоть бы что-то другое зазвучало, что ли! Он плотно закрыл уши руками. Музыка не стала тише, вот ни капельки! Тогда Кольша понял, что она звучит у него в голове.
Что со всем этим делать, Николай не знал. Поэтому минут двадцать он лежал, наблюдая белый снег с закрытыми глазами и слушая надоевшие мелодии. Через пятнадцать минут решился открыть глаза. И лучше бы не открывал: то, что он увидел, было ужасным. Изо всех углов, а также из-под нар его сокамерников к Николаю тянулись черные тени. Эти тени имели головы без лиц и руки, готовые схватить и утащить куда-то в ночь, в непроглядную тьму.
Он закричал во весь голос, но от его крика почему-то никто не проснулся. В голове пронеслась мысль, что и кричал он беззвучно, но так быть не могло, конечно. Как же можно беззвучно крикнуть, если с голосовыми связками у него все нормально? Но мысль эта быстро ушла: Николаю стало не до нее. Снег вокруг пошел еще плотнее, а музыка в ушах стала совсем нестерпимой.
Николай повернулся на бок, свернулся калачиком, сомкнул веки и закрыл уши руками. Он прекрасно понимал, что это не поможет, ведь музыка звучит прямо у него в голове, но ничего не мог с собой сделать. Он должен был попытаться защитить себя от чего-то страшного, разрушающего его изнутри. Он и попытался как умел. Но ничего не помогло, конечно.
Музыка в ушах звучала все так же громко. Белый снег перед закрытыми глазами все падал и падал. А когда, не в силах вынести этот снег, Николай открыл глаза, то вновь увидел около десятка черных существ с пропастью вместо лиц, которые на этот раз тянули к нему не руки, а какие-то длинные и тонкие нити. Эти извивающиеся нити не просто прикасались к нему, они входили в его плоть и дальше шевелились уже в нем. Они тащили в разные стороны части его тела. Тело пока еще было целым, но это, конечно, не могло продолжаться бесконечно – рано или поздно эти страшные твари его разорвут! А музыка – унц-унц, унц-унц-унц! – все звучала и звучала.
Внезапно сквозь музыку прорвались слова:
– Ты наш! Ты наш навсегда, навеки! – говорил чей-то голос.
И другие голоса вторили ему:
– Ты наш, наш, наш!!!
– Нет! – закричал Николай. – Я не хочу! Я не хочу с вами!
– Не говори, что ты ничего не знал! – сказали несколько голосов одновременно, хором. – Не говори, что тебя не предупреждали!
– О чем?! О чем не предупреждали?!
– Обо всем! Чтобы ты не пил. И чтобы не крал. И о прочем, о прочем, о прочем!
– Я не понимаю! Ничего не понимаю!
– Ничего, ты поймешь! У тебя будет целая вечность, чтобы понять! Целая вечность!
– Я не хочу! Не хочу!
– Поздно! Поздно! Поздно!!!
От этого громогласного «поздно» у Николая все переворачивалось внутри. А музыка все звучала, ее грохот все нарастал. Но даже сквозь этот грохот прорывалось все более настойчивое и уверенное:
– Ты наш! Ты наш! Ты наш!!!
– Я не ваш! – вопил Николай. – Не ваш!
Он принялся хватать черные нити и вырывать их из своего тела. Но вместо оторванных в его тело врастали другие. А музыка все грохотала и грохотала. И перед Николаем как будто разверзалась черная воронка, в которую его хотели стащить эти, без лиц, но с руками-нитями…
Когда утром сокамерники Николая проснулись, они обнаружили его сидящим на полу и размахивающим руками. На их слова Николай не реагировал, лишь смотрел куда-то вдаль безумными глазами. На его лице застыла маска дикого ужаса, челюсть тряслась, с лица чуть ли не ручьями тек пот.
– Готово дело, белая горячка, – сказал один из сокамерников, тронув лоб Николая. – Температура, наверное, под сорок.
– И чертиков ловит, – добавил второй. – Я такое видел. Ему сейчас нужно или пятьдесят грамм водки, или в больничку, под капельницы. Иначе труба. Крыша может поехать, а назад и не вернуться.
– Или возьмет и в окно сдуру выбросится, я такое видел, – добавил первый.
– У нас не выбросится, – подал голос третий. – У нас решетки толстые.
Тут Николай издал протяжный вой и принялся так интенсивно махать руками, словно хотел сыграть в кино ветряную мельницу.
Сокамерник Николая, тот, кто минуту назад трогал его лоб, подошел к двери и громко постучал.
– Начальник! – позвал он. – Открой! Проблема у нас! Начальник!
Спустя минуту раздалось клацанье, и в двери камеры открылось окошко.
– В чем дело? – спросил недовольный голос.
– У нас тут человек «белочку» поймал. Зеленых чертиков ловит.
– И что?
– Ему бы в больничку, начальник! Или водки рюмочку! Тогда сосуды расширятся, и его на какое-то время попустит. Потом все равно лечиться надо, но это так, экстренная помощь! Без этого нельзя – кони двинет парень, точно вам говорю. Ну или свихнется.
– Умный, да? – поинтересовались из-за двери.
– Сталкивался, – скромно ответил арестант.
– Водки арестованным не положено, – официально отчеканил голос. – А что касается больницы… Если б всех пьянчуг в больницу определяли, так не хватило бы этих больниц. Думаю, что проспится и отойдет. Еще больницу ему…
Но тут охранник был вынужден прерваться, так как Николай вдруг вскочил и бросился к окну. Схватив табурет, он подставил его к стенке и забрался на него с явным намерением из окна выпрыгнуть. Всем телом он навалился на окно, и если бы оно было обычным, то, пожалуй, выдавил бы его. Но решетки, разумеется, не поддались разбушевавшемуся пьянчуге. Тогда Николай начал биться в оконный проем всем телом. Двое сокамерников подскочили к нему и попытались унять. Он сопротивлялся с неожиданной силой.
Все это наверняка произвело впечатление на человека в коридоре, потому что он вздохнул и сказал совсем другим тоном:
– Хорошо, будет ему больничка. Понапривозят всяких психов, а нам мучайся с ними!..
И окошко на двери с лязгом закрылось.
Открыв глаза, Николай увидел, что вокруг полным-полно белого.
«Опять этот проклятый снег! – пронеслось в голове. – А где же эти, черные, без лиц?!»
Ему вновь стало жутко, до дрожи! Но Николай быстро понял: существ без лиц рядом нет, они больше не тянут к нему свои страшные руки-нити. И снег ему просто показался. Белыми были стены комнаты, в которой он находился, белым был потолок. И даже участок пола, который Николай мог видеть со своей кровати, тоже был белым. Белой была и простыня, на которой он лежал.
Комната была довольно просторной, и занимал ее Николай в одиночку. Одежда на нем была чужая – какой-то спортивный костюм, новый, но не белый, а ярко-желтый. Он мельком подумал, что заниматься спортом в желтом костюме неудобно – пачкается же! Популярные во времена его молодости сине-зеленые костюмы «Puma» были намного практичнее.
А потом он заметил, что его руки пристегнуты к кровати, равно как и ноги. И в районе живота наброшен широкий ремень. И к левой руке тянется трубка от капельницы.
«Тюремная больничка, что ли? – подумал он. – Чистенько тут у них! Странно даже. Может, эта больничка какая-то образцово-показательная, журналистов сюда приглашают?»
Но комната была пуста, и попросить разъяснений было не у кого. Зато Николай обратил внимание на то, что в комнате нет окна, а выкрашенная белой краской дверь очень мощная – дубовая или ясеневая. Опытным взглядом много поработавшего руками человека он отметил, что лудка двери развернута таким образом, что выбить дверь, находясь в комнате, практически невозможно. И отверстия под ключ с внутренней стороны на двери нет, хотя снаружи она наверняка запирается. Да, надежная комнатка, что и говори! Не забалуешь у них!
И тут Николай понял, что однообразная, сводящая с ума музыка в его ушах больше не звучит! От этого он испытал огромное облегчение. Наваждение прошло, психоз отступил, и «белочка» оставила свою жертву! Было неясно, вернется ли она опять, но пока все было нормально.
Скрипнула дверь, и в образовавшийся проем вошла медсестра – вся в белом. Она посмотрела на то, как работает капельница, деловито покрутила колесико, регулируя. Пока Николай думал, что же ей сказать, она закончила возиться с капельницей и неспешно безмолвно удалилась. Николай решил, что в следующий раз спросит ее о том, когда принесут еду. Не то чтобы он хотел есть – совсем напротив, но вопрос о еде был хорошим поводом начать разговор. Других тем для начала беседы, кажется, не находилось, а ведь надо было узнать, как долго он здесь пробудет и когда вновь окажется в своей камере. Спросить об этом прямо он не мог, это казалось ему почему-то неудобным.
Когда ты лежишь под капельницей, в голову лезут мысли – иногда умные, иногда глупые, а в общем – разные. Но голова Николая была странно пуста. Он даже удивился тому, что такое возможно: лежишь, лежишь, смотришь в белоснежный потолок и не думаешь ни о чем. Странное это было ощущение, сразу и не скажешь – хорошее или плохое.
Хотя, конечно, если сравнивать с тем, когда черные существа разрывают тебя на куски, то просто отличное. Как ни странно, счастье – это очень просто. Тебя не убивают – уже счастье. А вот белая горячка – противнейшее состояние, одно из худших. Николай даже собирался поклясться себе бросить пить, но делать этого не стал. Он был совсем не уверен, что сможет, а если не можешь – зачем и клясться?
В одиночестве Николаю пришлось пролежать довольно долго – не меньше получаса, когда дверь скрипнула вновь. Но на этот раз в нее вошла не медсестра, а Ракета.
– Привет, – сказала она с порога. – Мне передали, что ты пришел в себя.
На этот раз появление бывшей возлюбленной не вызвало у Николая ни удивления, ни раздражения – вообще никаких эмоций. «Наверное, препараты какие-то мудреные колют, так что ты словно деревянный становишься, – пронеслось у него в голове. – Чудно».
– Как тебя пустили в тюрьму? – спросил он не потому, что это его интересовало, а просто для поддержания разговора.
– В тюрьму? – На ее лице отобразилось удивление. – Нет, Коля, это не тюрьма.
Она подошла ближе к нему и присела на стул. Стул в этой странной комнате тоже был белым.
– Понятно, – сказал Николай и отвернулся к стене. – Психушка, значит!
– И не психушка, – тихо ответила она. – Это та клиника, о которой я тебе говорила. – Николай продолжал лежать и смотреть в стену. – Когда тебя задержали, ты указал фабрику «Мебель-прогресс» как место своей работы, – продолжила Юлия. – Ну и нам позвонили, естественно. Я приехала, все выяснила, во всем разобралась.
– И все «порешала», да? – спросил он неприязненно.
Все-таки какие-то эмоции лекарства погасить не смогли, и Николая накрыла волна раздражения. Ракета всегда все решала сама – и за себя, и за него, даже за их общего ребенка, который наверняка выбрал бы жизнь, а не смерть, если бы у него спросили! Лучше бы она не была такой активной, честное слово! Жизнь тогда лучше была бы. Быть может, даже у нее самой.
– Да, «порешала», – в тон ему ответила Юлия. – Хозяева дома, в который ты залез, забрали свое заявление. И не думай, что мне это как-то слишком дорого стоило, – в конечном счете ты ничего у них не украл. Но заявления нет, и полиции ты больше неинтересен. Приступ белой горячки закончился, так что ты если хочешь – можешь уйти из клиники хоть через полчаса.
– Уйти?! – воскликнул он. – Смеешься, да? Меня же к кровати привязали!
– Это потому, что ты был в беспамятстве и мог себе повредить, – спокойно ответила Юлия. – Но все это сейчас снимут, поскольку ты уже в норме. В относительной норме, – поправилась она.
– То есть мне сейчас вернут мою одежду и я смогу выйти? – уточнил Николай.
– Да, – подтвердила Ракета. – Но я советовала бы тебе остаться и довести курс до конца.
