Страница 3 из 3
От прямого злобного удара несчастный подросток отлетел к каменной стене и, ударившись со всего маха о нее затылком, упал без сознания на пол. Ученики, молча наблюдавшие за ссорой, не успели вмешаться и застыли на месте. Удар оказался настолько неожиданным и сильным, что привел всех в оцепенение.
Звук громкого и отчетливого хруста костей, а затем тупой стук головы о стену заполнили зловещим предчувствием беды тишину церкви Санта Мария дель Кармине. Разрывающие сердца звуки отскочили от стен, завернулись в спираль, взлетели и затерялись в высоком куполе капеллы, отзываясь физической болью в ушах каждого. Стоящие испуганной стайкой ученики со страхом смотрели на лежащего на полу товарища и не знали, что же предпринять.
На месте, где минуту назад у Микеланджело был нос, между разорванной в нескольких местах кожей теперь выпячивались наружу острые белые кости. Судорожное месиво, состоящее из разорванных связок, костей, мышц и кожи, пульсировало и изрыгало из себя быстрые ручейки крови. Из приоткрытого рта лежащего без сознания мальчика стекала на пол алая кровь.
«Время любить и время ненавидеть» 6)
Прикованный к кровати Глебов со вчерашнего дня не отрывал взгляда от окна. После ухода соседки короткий солнечный день потух, уступив место сумрачному вечеру осени. Небо нырнуло в плотные серые тучи и распахнуло городу мокрые объятия, равнодушно обсыпая его щедрой водяной пылью. Иногда дождь усиливался и по стеклу начинали сердито стучать крупные капли, недовольные тем, что с другой стороны невидимой прозрачной преграды сухо, тепло и светло.
Время до следующего прихода Кантор Саша провел, размышляя об их последнем разговоре. Прагматичный ум молодого мужчины поразила история об отступлении смертельной болезни. Соседку он знал около полугода и успел убедиться, что она честный и открытый человек. После нескольких встреч на зеленой террасе и откровенных разговоров, оснований ей верить накопилось у него достаточно. С другой стороны, в чудеса молодой мужчина не верил, сказок не читал, фантастические фильмы не смотрел, относительно существования Бога особо не задумывался, поэтому история о странном, на его взгляд, излечении не давала покоя.
Ожившие портреты, написанные приемным отцом и выставленные в Музее Совести, в расчет младший Глебов не брал. Совесть оставалась для него оборотной стороной жизни незнакомых ему людей. Она непонятно каким образом пришла из потустороннего мира, но интереса, кроме делового, до сих пор в Глебове не вызывала.
О проявляющихся силуэтах Совести на портретах знали они с отцом, не считая изображенных на них. С этим знанием он вырос, поэтому считал явление сверхъестественных сил нормальным.
Привычным, как утренняя булочка в завтраку.
Как хорошо начищенные туфли.
Как носовой платок в кармане.
Совесть из потустороннего мира, как зеркало жизни.
То, что с портретов стекали вниз кровавые слезы, рамы корежились и захлебывались от криков боли, протягивали наружу уродливые пальцы, обагренные кровью, не вызывало у Глебова-младшего особого удивления.
Человек, живущий под горой мусора, видит мир неряшливым.
Фокусник в чужих движениях рук видит только конкурента.
Здоровому человеку сложно поверить в болезнь.
Глебов-младший знал о живых портретах и это знание воспринимал, как норму. Иногда, правда, он задавал себе вопрос: а захочет ли он сам иметь портрет, написанный отцом? Ответ приходил после недолгих раздумий: нет. Особых проступков он за собой не помнил, но рисковать без надобности все же не хотел.
«Совесть должна оставаться более интимной тайной, чем секс или рождение ребенка. Акт любви люди сумели сделать прибыльным бизнесом, выпячивая отталкивающие картинки механического секса на экранах и видео. Рождение ребенка давно связано не с тайной, а с раскинутыми ногами и безобразной вагиной, изрыгающей из себя кусок кричащего мяса…
Человек извратил свою великую суть, оголил себя так, что стал даже себе неинтересен.
Совесть – пока единственное, что не выставлено на продажу.
Вот она – действительно загадка.
И каждый волен разгадывать эту загадку в одиночестве».
Время от времени Глебов-младший позволял себе подобные размышления. Они являлись атрибутом его плана для созданной Академии Гениев. Здесь не было ничего личного. Только работа. Только бизнес.
Андреа Кантор пришла, как обещала, после обеда. С ее приходом в стерильную больничную комнату ворвался забытый запах дождя и мокрых деревьев. Она скинула с руки покрытый каплями осенней сырости плащ и повесила на крючок у входа в палату. Новый ярко-желтый кардиган показался Глебову большим солнечным зайчиком, нечаянно прыгнувшим в белую комнату. Он даже мотнул головой, чтобы отогнать отчетливое видение. Кантор быстрым шагом прошла к кровати, наклонилась и легко коснулась щекой щеки лежащего. От приятного запаха свежести Саша на миг прикрыл глаза и задержал дыхание, стараясь подольше оставить его в себе.
– Надеюсь, сегодня твое самочувствие намного лучше, чем вчера, позавчера и неделю назад, – напевно произнесла гостья, одновременно доставая из сумки два пахучих мандарина и мехового хомячка со смешной рожицей.
– Да, мне лучше. Спасибо за подарки, но мне не пять лет и с плюшевыми мишками я давно не играю, – сдержанно сказал мужчина и усмехнулся.
– Вообще-то это не мишка, а говорящий хомячок. Я подумала, что тебе одному тут скучно и время от времени можно немного развлечься разговором.
Андреа Кантор щелкнула рычажком и сказала, обращаясь к игрушке:
– Доброе утро!
– Доброе утро! – тут же ответил зверек смешным голоском и хихикнул.
– Как самочувствие? – Последовал вопрос.
– Как самочувствие? – Вопрос повторился.
– Отлично! – Женщина не успела засмеяться, как раздалось отлично и задорный смех зверька.
Посмотрев на кисловатое выражение лица больного, Кантор отключила батарейку игрушки, поставила на тумбочку и присела рядом с кроватью.
– Саша, расскажи, что тебя гложет? Врачи сообщили что-то новое?
– Ничего они не сообщили, – с этим вопросом на Глебова опять рухнула реальность сегодняшней жизни и больно придавила к кровати. – Как только порезы затянутся, а голова после сотрясения придет в норму, то могу выписываться домой. Только вот ответ на вопрос: что я там буду делать, они не знают.
Из комнаты на балкон кататься и обратно? А что будет с проектом в Германии? С моей работой в России?
Как я покажусь родителям на глаза? А друзья? Неужели им будет нужен друг-калека? Про девушек я молчу. Ни одна не захочет связать свою жизнь со мной.
Жить одиноким волком?
Отец меня точно сочтет за неудачника. Не нужно мне все это, не хочу…
В комнате повисла тревожная тишина. Молодой мужчина чувствовал, что напрягает своими проблемами практически постороннего человека, но остановиться не мог. Ему нужно было выплеснуть наружу злость на аварию, недовольство врачами, не сумевшими помочь, беспокойство по поводу текущих дел. Но самое главное – его терзал огромный, охвативший каждую клеточку тела страх.
Страх жить не так, как раньше.
Страх остаться получеловеком.
Страх потери нормального будущего.
Этот страх отнимал не только сон и аппетит, но и возможность трезво размышлять. Любая разумная мысль, не успев полностью сформироваться, тут же начинала раздуваться и принимать размеры вселенского ужаса, теряя первоначальное значение. Глебов находился в состоянии ребенка, подвернувшего ногу в темном лесу: кругом боль, одиночество, незнакомые подозрительные шорохи, неизвестность и ни одной живой души. Что, кроме страха, можно чувствовать в подобной ситуации?
Мозг дрожал от непосильного напряжения.
Тело отказывалось подчиняться.
Жизнь сворачивала на другие рельсы.
Андреа Кантор прекрасно понимала состояние больного. Пожизненный приговор к бытию в инвалидном кресле – не самая лучшая перспектива для полного сил и идей мужчины. К этому нужно добавить чужую страну с чужими порядками, ни одного родственника или близкого человека, перед которым не стыдно поплакать.
Перспектива не из веселых.
Впрочем, она также понимала, что помочь себе может человек только сам. Свою задачу она видела в том, чтобы аккуратно подвести Сашу к правильному решению. За эту сложную задачу она взялась не потому, что причисляла себя к племени отъявленных альтруистов. Кантор считала не просто важным, а обязательным долгом ответить на когда-то полученное добро таким же добром, поддержать другого в большой беде, так же, как и ее когда-то поддержали, помогли, спасли от смерти. Теперь пришло ее время отдавать добро дальше. Она не знала, прислушается ли к ее словам чужой, в сущности, мужчина. Вперед ее толкала вера в успех и сострадание к соседу, так похожему на покойного сына.
Видя, что Глебов не отреагировал должным образом на игрушку, призванную развеселить, она сменила тактику.
– Саша, ты знаешь, кто такие самураи? – Неожиданный вопрос вызвал неподдельный интерес. Больной поднял голову и с любопытством посмотрел гостье в глаза. По неуверенному, еле заметному кивку Кантор поняла, что информацией он владеет слабо. – Хорошо. Даже если ты много знаешь про японских воинов, я просто напомню об их законах. Самураи – военное сословие мелких дворян. Это не простые крестьяне, а особая каста воинов, имеющая свой кодекс. Он называется Бусидо. Их кодекс раскрывает смысл добра и зла, определяет нравственные ценности жизни, то есть всего того, что воины считают наиважнейшим. С самого детства в Японии учат мальчиков, призванных стать самураями, видеть в чашечке распустившегося цветка вечность, уметь составлять стихотворные формы хайку, уметь слышать, как двигаются по небу облака…
Женщина внимательно посмотрела на устремившего глаза в потолок больного и озабоченно спросила:
– Если я тебя утомляю разговорами, то могу уйти, ты только скажи.
Ответ последовал мгновенно:
– Нет, Андреа, пожалуйста, не уходите. Мне со вчерашнего дня тяжело поворачивать голову в вашу сторону, что-то в шее хрустнуло во время гимнастики. Это скоро пройдет, уверен. Говорите, мне интересно слушать ваши истории.
– Так вот, – Андреа заботливо поправила подушку, чуть подняла ее вверх и продолжила: – Мне сложно сейчас вспомнить все, о чем я когда-то читала, но некоторые правила несгибаемых воинов запомнились мне на всю жизнь… Одно из них настолько запало в душу, что однажды помогло мне вернуться в жизнь. Запомни, мальчик, что глубина и серьезность болезней и несчастий определяется нашим отношением к ним. Если мы верим, что жизнь закончилась с пришедшим в нашу жизнь горем, она закончится. Если же мы соберем все силы и переступим через черную полосу, то жизнь заиграет новыми красками.
Мы сами решаем, чего хотим.
Я, кстати, нашла у самураев правило, которое полностью совпадает со словами из христианского Евангелия. Самураи утверждают в Бусидо, что человек всегда сможет достичь цели, если проявит решимость.
Решимость, вложенная в слово, сотрясет небо и землю.
Нужно так понимать, что речь в данном случае идет о вере в себя. То же самое сказал Христос: если иметь веру с горчичное зерно и сказать горе – перейди отсюда туда, то она перейдет и не будет ничего невозможного. Тебе нужно поверить в себя, в свои силы и ты сможешь свернуть горы. Просто поверить в себя. Немного, правда?
– О, да, в самом деле! Вы предлагаете мне самую малость, – на лице Глебова появилась язвительная усмешка. – Только вот каким образом поверить в свои силы, если врачи убили эту веру приговором? Не верить профессионалам? Вы-то не врач…
– Да, не врач. Но я излечилась и хочу помочь тебе, поэтому говорю: никогда не верь приговорам. Врачи часто ошибаются. Гораздо чаще, чем хотелось бы. Они не Боги, как иногда воображают о себе, а обыкновенные люди. Просто за их ошибки приходится расплачиваться нам. Расплачиваться здоровьем, а иногда жизнью. Печально и несправедливо, правда? – Кантор вздохнула, погладила руку Глебова и продолжила: – Ты умный и гордый мальчик, Саша, теперь внимательно послушай сюда. Одно из правил самураев гласит: орел не подбирает брошенные зерна, даже если умирает с голоду.
Не подбирай ничего, что бросают тебе другие, добывай знания сам.
Ты – гордый орел и я верю в тебя.
Поверь и ты. Помоги себе.
Андреа увидела, что по щеке беспомощно лежащего мужчины потекли слезы. Набухшие капли, слегка подрагивая, выкатывались из глаз и медленно стекали по щекам вниз, оставляя на них влажные блестящие дорожки. Гостья не спеша достала из сумки пакет бумажных носовых платков, вытянула один и осторожно промокнула влагу. Оставив платок у шеи больного, она положила теплую руку на его руку и почувствовала, как он сжал ее.
– Что же мне теперь делать? Я так хочу встать в этой проклятой постели! Мне так хочется жить здоровым человеком, ходить, танцевать, а не сидеть инвалидом на колесиках. С чего начать, подскажите – я сделаю все, что вы скажете. Все!
– Дорогой мой! – Сердце женщины невольно сжалось при виде плачущего мужчины. – Извини, сейчас мне нужно идти, но наш разговор не окончен. У самураев есть золотое правило: если не знаешь, как поступить, просто сделай шаг вперед. Я помогу тебе встать, но первый шаг ты должен сделать сам.
«Время родиться и время умирать» 7)
Джулиана Масси к двадцати трем годам выросла в красивую стройную девушку. Она знала о своей привлекательности хотя бы по тому, что успела вежливо отказать нескольким претендентам на руку и сердце. «Мне нужно закончить университет, найти подходящую работу, а потом думать о муже и детях», – отделывалась она расхожей фразой от очередного кавалера. По утрам, вставая у огромного зеркала в ванной комнате, отделанной бело-розовой плиткой, девушка с удовольствием рассматривала хорошо и пропорционально сложенную фигуру, красивые черные глаза, полные чувственные губы и изящной формы аккуратный нос. С особым вниманием разглядывая лицо, Джулиана исподволь бросала взгляд на едва заметную родинку, выросшую над верхним уголком губы. Даже ее хозяйке было понятно, до чего сексуально смотрится маленькое темное пятнышко, привлекая к лицу практически все мужские взгляды. Студентка притворно вздыхала, брала из шкафа костяную щетку для волос, изготовленную по специальному заказу отца, и начинала медленно расчесывать волнистые полудлинные волосы. Ей нравилась сегодняшняя жизнь в семье и менять ее на замужество пока не входило в планы.
Пять лет назад Джулиана избрала, к огромному удовольствию и облегчению отца, учебу на факультете искусств. Семья порадовалась выбору, но, узнав, что дочь хочет учиться во Флоренции, дон Масси недовольно поморщился:
– Неужели культуру Италии можно изучать только во Флоренции? Джулиана, подумай, может быть ты захочешь учиться в Риме. Хотя сам не люблю суету нашей столицы, но она намного ближе к Палермо, я мог бы часто навещать тебя там на нашей яхте. Во Флоренции даже моря нет. Как девочка, выросшая на прекрасном острове не менее прекрасного Средиземного моря, сможет жить долгие годы учебы в сухом городе? Ты бы меня порадовала еще больше, если бы осталась учиться в Палермо. На Сицилии замечательный университет и у меня там много друзей. Подумай нам этим, дочь моя и не огорчай отца понапрасну.
Джулиана знала, как сильно любит ее отец и не сомневалась, что он примет любое ее решение. Огорчать семью не входило в ее планы, но оставаться в Палермо желания не было. Девушка постоянно чувствовала навязчивую опеку отца и тетки, связывающие по рукам и ногам. Ей хотелось больше свободы и независимости, хотелось посмотреть другой мир, познакомиться с новыми людьми, понять и узнать неизведанное. Бурлящая в ней энергия молодости и познания мира рвалась на волю. Стены родного имения давили, заставляли вытягивать шею и вставать на цыпочки, чтобы за их пределами отыскать незнакомый доселе, а потому притягивающий загадками, мир.
Упорство и целеустремленность девушка унаследовала от отца. Он знал об этом, поэтому особо отговаривать дочь от принятого решения не собирался. Он совсем не хотел ссориться или давить авторитетом. В душе Данте Алессандро был уже рад тому, что им с Перлитой удалось подвести Джулиану к им же выбранному решению.
После долгих дискуссий и размышлений, дон Масси все же дал согласие на учебу во Флоренции. Впрочем, просто так сдаваться он не собирался и в обмен взял обещание, что на семейные и традиционные праздники Джулиана будет прилетать домой. К завуалированному требованию дон добавил карамельку в виде щедрой финансовой поддержки. Хитрый отец также предложил дочери привозить с собой новых друзей – места в поместье более, чем достаточно, а семья будет рада познакомиться с ними. Окрыленная успехом, молодая студентка упаковала вещи, вскинула на плечо изящный рюкзак и села в самолет, летящий во Флоренцию.
Джулиана росла послушной дочерью. Став студенткой, основное время она проводила во Флоренции, где отец снял для нее небольшую отдельную квартиру. Учеба, новые друзья и впечатления кружили голову, но о родных девушка не забывала никогда. Она знала: ее всегда с нетерпением ждут в Палермо и это чувство приятно согревало душу. Домой Джулиана прилетала на Рождество и каникулы, как было раньше договорено с отцом, а когда ностальгия подступала к горлу, девушка прилетала на выходные, радуя и себя, и родственников незапланированной встречей.
Дон сидел на террасе и ждал дочь, которая должна была появиться к завтраку в любую минуту. Как он любил ее, когда она была дома! Он гордился ее смышленостью и вместе с тем развитием и углублением интересов, приобретаемых во Флоренции. Особую гордость вызывал в будущей профессии дочери его практический интерес: знания Джулианы должны будут помочь Данте Алессандро в приобретении новых экспонатов и оценке старых в его многочисленной коллекции итальянского искусства. Дон Масси многое пропустил в воспитании дочери и теперь хотел иметь возможность более активно участвовать в ее жизни, поддерживать ее планы, исполнять желания. Сейчас их отношения стали намного ближе, чем когда-либо прежде. Влиятельный дон знал, что их быстрому сближению способствовало не столько обоюдное доверие, сколько общая любовь к итальянскому искусству, и интерес Джулианы к исследованиям произведений искусства, которому она посвящала основное время. Сам дон Масси более двадцати лет занимался коллекционированием произведений искусства и за эти годы научился неплохо разбираться в них. А началась любовь к собирательству так прозаично…
Вначале увлечение искусством выглядело просто украшением помещений огромного поместья и неплохим вложением денег. Хозяин приобретал картины неизвестных мастеров только потому, что они ему нравились, подходили к обоям той или иной комнаты. Приобретал чаши, уцелевшие скульптуры с раскопок Помпеи потому, что они ценились как престиж. Ему привозили старинные женские украшения и он покупал их, потому что считал золото вечным мерилом богатства.
Через несколько лет после начала почти хаотичного собирательства дон Масси приехал в Ватикан. Ему захотелось увидеть воочию знаменитую корону-тиару вновь избранного понтифика, заодно приобщиться к неизведанным пластам культуры родной страны. Сицилианец нанял гида на целый день не только для частной экскурсии по Ватикану, но для подробного описания хранящихся там богатств. Сам дон кроме газет, каталогов искусства и аукционов, ничего не читал, хотя газетам уделял больше внимания. Нужную и интересующую его информацию он обычно получал от консультантов-профессионалов.
Гвидо, средних лет консервативно одетый невысокий мужчина, внешне сразу понравился Данте Алессандро. Опытный гид не подобострастничал перед богатым клиентом, а внятно объяснил выбранный маршрут по знаменитым местам Ватикана с приблизительным временем нахождения у каждой достопримечательности. Дон Масси внимательно слушал грамотную речь и мысленно сделал себе комплимент за правильный выбор проводника.
После нескольких часов интересной, но объемной информации, дон Масси пригласил Гвидо на следующий день повторить экскурсию.
– Признателен за интересное и с пользой проведенное время, дорогой друг. Сам я нечасто выбираюсь из Палермо, поэтому поездка в Ватикан произвела на меня большое впечатление. Не могли бы мы завтра еще раз пройтись по интересным местам? Надеюсь, у вас будет что рассказать нового, а также повторить уже сказанное, ведь повторение – гимнастика для ума. У меня же появится возможность не спеша запомнить всю информацию.
Да, и большая просьба. Мне бы хотелось вчерашнюю и сегодняшнюю экскурсии получить в отпечатанном виде. Надеюсь, несложное пожелание клиента не займет много времени и усилий. Со своей стороны заверяю, что небольшая причуда не оттянет мой карман.
– О-о, господин Масси, я с удовольствием сделаю для вас такую запись. Если вы оставите адрес, куда прислать рукопись, то получите ее в течение недели. Спасибо за доверие.
Гвидо оказался не глупым человеком и прекрасно понял, что скрывается за словами не часто выбираюсь из Палермо. Работая с туристами много лет, он давно привык определять по внешнему виду финансовое положение и социальный статус клиента.
С этого глубоко запавшего в душу богача путешествия в Ватикан начался другой отсчет времени. Дон Масси неожиданно открыл для себя интерес к знакомству с великой итальянской культурой, проникся ее безграничным величием, увидел и осознал несоразмерную деньгам духовную ценность. Совсем другими глазами взглянул он теперь на собственную коллекцию. После знакомства с гармонично представленными художественными ценностями Ватикана, она теперь нуждалась не столько в дополнении, сколько в профессиональной оценке и советах специалиста. У начинающего коллекционера возникла потребность определиться, наконец, с направлением искусства, куда инвестировать пристальное внимание и вкладывать большие денежные средства.
После нескольких дней раздумий он через своих людей пригласил в поместье искусствоведа из Рима для знакомства с гордостью хозяина и первоначальной оценки ее художественной значимости. Из осторожности дон Масси не назвал своего настоящего имени и предупредил домашних, чтобы приглашенный профессор даже не догадался, чью коллекцию оценивает. Несколько объектов предприимчивый сицилиец приобрел незаконным путем и совсем не хотел, чтобы эта информация вышла за стены дома. Из опыта деловой жизни он знал, что большие деньги и полная анонимность могут похоронить любопытство и купить профессиональное молчание.
– Господин Марчеллино, – с удивлением обратился к хозяину имения профессор-искусствовед. Он осматривал многочисленные экспонаты коллекции, развешенные и разложенные в трех огромных залах, приспособленных под собирательное хобби хозяина, – остальные, не очень значимые произведения искусства, можно было найти в любой комнате большого поместья. Гостю представили хозяина под именем Марчеллино. Хотя гость догадывался, что оно не настоящее, допытываться до истинного имени не собирался: сумма, прописанная в чеке, лежащем в кармане летнего пиджака, заморозила его любопытство. – Но ведь эта фигура точно прибыла сюда с раскопок Помпеи. Разве вам не известно, что по закону частные коллекционеры не имеют права приобретать любые находки с раскопок знаменитого города? Как же она к вам могла попасть?
Искреннее удивление и неподдельно-открытая реакция гостя на фигуру беременной женщины, вставшей на колени, чтобы прикрыть телом неродившегося ребенка, заставила дона внутренне подтянуться. Перед ним лежала скрючившаяся миниатюрная фигурка, сохранившаяся в толще темно-серой спекшейся пепельной массы, накрывшей Помпеи две тысячи лет назад. Остатки юного существа отчетливо представляли не столько быстротечность жизни, сколько ее неожиданный конец. С тех пор, как дон приобрел бывшую когда-то живой фигуру у разорившейся семьи из Неаполя, он часто стоял у специально заказанного для нее прозрачного саркофага и раздумывал о жизни. Мысленно он называл погибшую под горячим пеплом Везувия женщину, доставшуюся ему, как застывшая в скульптуре жизнь, шедевром уходящего времени.
Перед его глазами мысленно проплывали годы, ушедшие на приобретение богатств, время, отданное на разгадывание сложных головоломок конкурентов. У Данте Алессандро не всегда было достаточно времени, чтобы проводить его с семьей. Сложные, часто замазанные слезами, горем и кровью дела требовали его присутствия.
Его времени. Его энергии.
Семья, как таковая, после смерти жены Дамианы распалась и опять сложилась годы позднее, когда подросла дочь Джулиана.
Став вдовцом, дон Масси впервые задумался о потерях.
О смерти любимого человека.
О том, что время не вернуть назад.
Не повернуть колесо жизни вспять.
Все чаще он сравнивал с предосторожностями изъятую из почти двухвекового вулканического пепла фигуру молодой женщины, так и не ставшей матерью, со своей умершей женой. Ему казалось, что Дамиана также пыталась сохранить неродившегося ребенка, защищала его, но так и не смогла дать жизнь ни одному из его сыновей. При этих мыслях слезы наворачивались на глаза сильного волевого мужчины и он шептал, глядя на очертания скрытой в стенах прозрачного саркофага фигуры затуманившимся взглядом: «Дамиана, прости меня. Ты оставила меня внезапно, а я так и не удосужился сказать, как сильно люблю тебя. Мои обвинения, что ты не можешь родить мне хоть одного сына, были напрасны. Это только моя вина, вина моего тела, не твоего. Господь наказал меня за гордыню и забрал самое дорогое – тебя. Много лет назад он сжалился надо мной и послал память о тебе в виде этой фигуры. Ты теперь останешься со мной до последнего моего вздоха, любимая. Молодая женщина ценой своей жизни пыталась защитить своего неродившегося ребенка. Точно также ты защищала наших сыновей и заплатила за это жизнью. Для меня ты – это она… Великая мать…»
Дон Масси так глубоко ушел в воспоминания, что не услышал вопроса гостя. Профессор видел, что его заказчик о чем-то задумался, поэтому задал вопрос еще раз.
– Да-да, относительно этой фигуры вы совершенно правы, но здесь нет никакого преступления. Я купил ее частным образом в Неаполе. Бывший владелец рассказал мне, что она находилась в его семье около ста лет. В то время не было таких строгих законов, как сегодня, поэтому за небольшой благотворительный взнос археологам можно было приобрести на раскопках Помпеи действительно что-то очень ценное. Человеческих тел, погребенных под вулканическим пеплом, в то время было раскопано и восстановлено несколько сотен, а что могут увидеть там туристы сегодня? Не более десятка, общеизвестный факт! – Дон Масси предупреждающе поднял руку, как бы предваряя вопрос. – Не хочу вдаваться в дискуссию о моральной стороне дела и тем более отвечать за не совсем честные поступки чужих людей. Фигура эта здесь, у меня имеется письменная история ее приобретения, заверенная у нотариуса. Хотя последнее делать было совсем не обязательно.
Хозяин коллекции кивком головы отбросил неприятные воспоминания, посетившие его в этом зале и предложил профессору проследовать в следующую комнату, где хранились картины и несколько фрагментов древних фресок.
Работу по оценке коллекции римский искусствовед закончил не скоро. Ему пришлось еще два раза прилетать в поместье заказчика, чтобы сравнить представленные образцы с отпечатанной информацией, которая находилась только в научной библиотеке Рима. Вывод оказался не совсем утешительным для дона Масси: большинство экспонатов, собранных им, не представляли большой исторической ценности. Что же касалось оценочной стоимости, тут профессор только развел руками. Прощаясь, он ободряюще сказал:
– Господин Марчеллино, не могу сказать, что ваша коллекция уникальна, но она интересна в смысле количества экспонатов. Насколько я знаю, каждый коллекционер искусства делает упор на что-то одно. У вас же несколько направлений и я надеюсь, что вы знаете, чего хотите от вашего весьма интересного хобби.
– В этой связи, господин профессор, мне хотелось бы получить именно от вас совет на будущее, – вкрадчиво сказал дон Масси. Он прекрасно понял, что его собрание не стоит тех денег, что он на него потратил. Но напрямую спросить, что делать, не позволяла гордость очень богатого человека. – Я высоко ценю ваши профессиональные качества и признателен за оценку коллекции.
После недолгого молчания в комнате прозвучал мягкий приговор непрофессионализму богатого сноба:
– Ни один человек не имеет права навязывать свои вкусы другим – они могут не всем понравиться. С вашего позволения я дам небольшой совет. Если вы хотите собрать под одной крышей настоящие жемчужины, то постарайтесь подобрать их так, чтобы они не отличались сильно друг от друга. Только так можно будет нанизать эти жемчужины на нитку и любоваться прекрасным ожерельем. Нельзя между жемчугом вкраплять гранат, аметист или даже бриллиант. Каждый из этих камней достоин собственной коллекции. Узнайте все о том камне, который вы выберите для своего ожерелья и оно рано или поздно засверкает всеми гранями красоты и неповторимости.
Мужчины распрощались, но с этого времени дон Масси начал посещать не реже раза в год профессора в Риме, чтобы обсудить с ним то одну, то другую интересующую его покупку или просто прося совета. Друзьями они не стали, но остались на долгие годы деловыми партнерами.
Именно эти два события – экскурсия к сокровищам Ватикана и разговор с профессором-искусствоведом, определили течение дальнейшей жизни дона Масси. Он стал время от времени покидать стены поместья, посещать знаменитые культурным наследием города и отдельные регионы Италии. На его рабочем столе появились книги и альбомы по искусству, добавились каталоги художественных выставок и аукционов. Любовь к искусству Италии накрыла его волшебным очарованием, пока однажды он не понял, что больше всего его притягивает к себе скульптура.
«Время хранить и время тратить» 8)
Раны, полученные в детстве, оставляют шрамы на теле. Раны, полученные в юности, оставляют не только шрамы, но подчас резко меняют характер.
Микеланджело, большой ценитель прекрасного, с рождения не выделялся ни красотой, ни ростом, ни выдающимися физическими данными. До определенного момента внешний вид не играл для него большой роли. Его мысли постоянно были заняты работой.
Новые картины. Масса набросков. Необычные идеи.
Фигуры Богов, приближенные к человеческим.
Смелые темы. Неуемные фантазии. Необычные сюжеты.
Творчество являлось его жизнью. Только этим он был одержим. Все остальное прилагалось к ежедневным потребностям, как к еде прилагаются столовые приборы, чтобы удобнее было есть и не обжечься.
Торриджано, один из учеников флорентийской Школы скульпторов, не мог простить Микеланджело его выпирающий во все стороны талант.
Зависть обвила ядовитой лентой молодое сильное сердце.
Остановила дыхание.
Замедлила бег мечтаний.
Опутала тело колючими шипами.
Заставила защищаться от чужого таланта.
Зависть сжала в кулак сильную руку и нанесла сокрушительный удар в лицо будущему гению.
Зависть одного сделала другого на всю жизнь одиноким.
Оставила на память уродливое лицо. Шрам на сердце. Поломанный характер.
Ненависть к зеркалам.
Такая судьба.
Микеланджело чудом избежал смерти.
С первой минуты, как узнал о несчастье, Лоренцо Великолепный разослал во все концы Тосканы гонцов с наказом привезти лучших лекарей. Бесконечные, беспросветные недели и месяцы ученые мужи не отходили от постели раненого, который несколько дней не приходил в сознание. И даже с обретением ясности в голове, рана юного Микеланджело никак не хотела затягиваться, гноилась, открывалась вновь, кровоточила, доставляла массу неудобств и ему, и всему дому Медичи.
Печаль опустилась на дом герцога.
Хозяин Флоренции беспокоился о воспитаннике, как о собственном сыне, опасался потерять не столько талантливого подопечного, сколько будущего гениального скульптора. Выпирающую с юных лет гениальность Лоренцо де Медичи распознал в Микеле давно и незаживающая рана на лице подростка рвала ему сердце.
Удар Торриджано не только сломал Микеланджело нос, но образовал на месте анатомической возвышенности воняющую смрадом зависти яму. Юноша выжил, рана в конце концов затянулась, но жизнь его разительно изменилась. Не очень общительный, теперь он замкнулся еще больше и проводил практически все дни за работой. С той самой минуты, как встал с постели, безносый теперь Микеланджело забыл навсегда, что такое свободное время.
Молодое время для себя. Время вне работы.
Уродливое лицо заставило более четко ощущать красоту во всех ее проявлениях.
Он стремился всем своим существом к прекрасному.
Стремился к красоте – где бы она себя не проявляла.
Но, видя красоту, надломленная душа художника резко отступала, трепетала от несправедливости, чувствовала, что красивый человек боится или просто не хочет приблизиться к такому уродцу, как он.
Рана отложила свое безобразие на всю жизнь гения.
А теперь задай себе вопрос, читатель: Может быть, это судьба сделала гения безобразным, отвернула от жизни, чтобы не отвлекать соблазнами и удовольствиями того, чье единственное предназначение – творить?
Творить для поколений.
Творить на века.
Сам Микеланджело давно ответил на этот вопрос. Он шел в фарватере своей судьбы. Брал от жизни то, что интересовало его талант. И – молчал. С годами, когда молчание становилось невыносимым, он стал выплескивать эмоции на бумагу. Отдавать бумаге то, чем не мог поделиться с живым человеком. И даже за положенными на бумагу строками скрывалось глубокое молчание.
Он стал не только скульптором, но и поэтом.
Не только художником, но и философом.
Не только архитектором, но и мыслителем.
Гений подтвердил свою гениальность во всем.
Безносое лицо заставило Микеланджело поставить перед собой цель – стремиться в творчестве к совершенной красоте. Он с благоговением и трепетом искал и находил натурщиков.
Совершенных телом.
Совершенных лицом.
Несмотря на найденную красоту, художник в своих творениях добавлял в одном месте, убирал в другом, стараясь улучшить созданное природой.
Старался сделать красоту более совершенной.
Достичь апогея красоты.
Он находил прекрасное и желал донести свое видение до зрителя. Внешняя красота определяла для художника красоту внутреннюю, духовную. Ведь только дух, по его представлению, выражает самое прекрасное и высокое в мире. Но вот парадокс: художник всегда заворачивал красоту внутреннюю во внешнюю оболочку совершенства, не давая себе задуматься, что такой совершенной гармонии в природе практически не существует.
Микеланджело упивался красотой.
Он хотел показать всем и каждому свое восхищение.
Так пьяница хочет налить всем жаждущим из бочки, на которой сидит.
Так влюбленный хочет сделать счастливым весь мир.
Так молодая мать хочет обнять всех младенцев на свете.
Уже известный, он наделил свое величайшее творение, Давида, лицом и фигурой, которые хотел бы иметь сам. Трудно спорить с тем, что красота и совершенство Давида – автопортрет души художника.
Его мысленные устремления.
Его сокровенные желания.
Микеланджело не имел ни жены, ни детей. В каждую картину, скульптуру, фреску, чертеж он вкладывал частицу себя, своих мыслей, своих желаний, своей жизни. Он считал свои творения членами семьи, своими детьми и надеялся, что они переживут его и останутся надолго в памяти потомков.
Нет, не надеялся. Он знал!
Он щедро орошал семенем-талантом все, к чему прикасались его руки.
Знал это сам. Знали другие.
С годами Микеланджело мог купить все, что пожелает. Он стал богат, но оставался также нелюдим и одинок. Великий художник мог приобрести за деньги многое, но ему претило покупать привязанность или любовь. Искренние чувства ему мало кто мог подарить. Кто же захочет отбивать себе руки, стучась в закрытую тяжелую дверь захлопнутой от людей души?
Удар, сделавший Микеланджело одиноким, перерезал пуповину искренности, связывающую людей. Безобразие превратилось в гения, умеющего получать выгодные заказы и считать деньги. Он часто сидел за одним столом с власть предержащими, не опуская ни головы, ни взгляда. Разговора или встречи с Микеланджело просили епископы, кардиналы, римские правители, Папы. Великий художник и скульптор прекрасно знал цену и себе, и даже маленькой ложке герцогского супа – тирамису9) за столом людей, имеющих огромную власть. Он не стремился к дружбе с ними. Между ними могли быть только деловые отношения…
Рождественские праздники во Флоренции 1518 года выдались на удивление сухими. И даже шествие в великий католический праздник Волхвов не замочила ни единая капля январского дождя. Небо хоть и было затянуто тучами, но влага оттуда проливалась скудно.
Власть над Флорентийской Республикой сосредоточил в своих руках Джулио де Медичи, кардинал Флорентийской Республики. Шесть лет назад стараниями Папы Льва Х, Джулио из сана архиепископа резво нырнул в красную робу кардинала.
Замечательная и быстрая карьера.
Если не знать, что римский Папа приходился новому кардиналу двоюродным братом и в миру звался Джованни де Медичи.
Мир тесен.
Семейные связи прочны.
Большая власть – большие планы. Через год после назначения кардиналом Джулио вызвал из Рима знаменитого Микеланджело, заманив в Тоскану большим дорогостоящим проектом.
Честолюбивые замыслы обоих Медичи остановились на семейном храме семьи – церкви Сан Лоренцо. Великий скульптор должен был одеть фасад церкви в мрамор. По замыслу двоюродных братьев Медичи, богатейший и искуснейший фасад смог бы олицетворять могущество и величие семьи, а заодно стать гордостью всей Италии.
Двоюродные братья, казалось, рассчитали все, кроме одного. Интриги и недовольство против Флорентийской Республики и правления Медичи возрастали. Справиться с недовольными помогали старые испытанные методы: подкупы, дорогие подарки, денежные пожертвования. Расходы возрастали день ото дня, казна пустела на глазах. Финансовые обязательства давили со всех сторон. Братьям пришлось всерьез задуматься вначале о переносе сроков облицовки фасада, а затем и о закрытии архитектурного проекта.
В середине января кардинал Джулио де Медичи пригласил Микеланджело на беседу. Принятое решение об отказе от дальнейшего строительства фасада из-за его непомерной дороговизны кардинал собирался озвучить на аудиенции со строптивым художником. Но, чтобы не поссориться и не оттолкнуть его, они с братом приготовили встречное, не менее лестное предложение. У них и в мыслях не было похоронить проект увековечения фамилии Медичи.
Увековечения великого имени семьи.
Кардинал пригласил гостя в огромный баптистерий10) Сан Джованни. Такой странный выбор места официальной встречи оказался не случаен: действиями Джулио де Медичи руководил тонкий расчет. В здании баптистерия крестили всех родившихся во Флоренции младенцев. Всех до единого Медичи также окунали в святую воду огромной мраморной купели. Назначая встречу в баптистерии, кардинал хотел лишний раз подчеркнуть с одной стороны не флорентийское происхождение Микеланджело, с другой – его тесную связь с могущественной семьей Медичи. Такими аргументами церковный правитель Флоренции хотел сразу поставить Микеланджело в более низкое положение и принизить его значение.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
